Развод. Драмы больше нет

Глава 1

Понедельник. Четыре пары кряду. Это не учеба, это изощренная форма пытки.

Особенно когда последняя — драматургия у третьего курса, а за окном давно стемнело, и твой собственный мозг медленно, но верно превращается в манную кашу.

Я стояла у доски, где мелом были выведены буквы «КОНФЛИКТ», «КОЛЛИЗИЯ», и пыталась вдохнуть в уставшую, безразличную массу студентов хоть каплю страсти к Островскому.

— Коллизия, — произнесла я, чувствуя, как звук собственного голоса отдаётся усталым эхом где-то в затылке. — Это не просто стычка. Это тот самый пинок под зад, после которого герой больше не может жить по-старому. Это…

Мой голос оборвался сам собой.

В аудитории творилось что-то странное. Не привычный сонный шорох и шепотки, а какое-то вибрирующее, приглушённое напряжение.

Все мои двадцать пять студентов, будто по команде, уткнулись в экраны смартфонов. Одна девушка на первой парте резко подняла на меня глаза, и я прочитала в них не учебный интерес, а чистый, неподдельный ужас. Потом она резко покраснела и снова опустила взгляд в сияющий прямоугольник в ее руках.

Только я хотела призвать всех к порядку, как в кармане моей пиджака дико задергался телефон. Не звонок. Это был визг сотни уведомлений из чата.

И тут я увидела, как меняется лицо моего самого спокойного студента, Влада, парня, который обычно дремал на задней парте. Он растерянно переводил взгляд то на экран, потом на меня, потом снова на экран. Его лицо стало абсолютно пустым, маской. Он медленно, будто в замедленной съёмке, поднял руку.

— Анна Сергеевна… — его голос был хриплым, чужим. — Вам… вам лучше посмотреть.

Он не закончил. Со всех сторон послышались сдавленные всхлипы, кто-то ахнул. Кто-то выругался шепотом. По аудитории пробежал холодок, хотя окна были плотно закрыты.

Я, движимая каким-то тупым, животным предчувствием, шагнула к кафедре.

Руки сами нащупали телефон. Экран пылал десятками значков. Чат группы «Литература 3-2 (семинар Соколовой)». Последнее сообщение было файлом. Без комментариев. Отправитель — Карина Е.

Та самая яркая, чуть нагловатая блондинка с журфака, которая ходила ко мне на факультатив.

Мой палец, холодный и нечуткий, нажал на запуск.

Сначала ничего не было понятно. Трясущаяся картинка, снятая на телефон. Знакомый ковёр, дубовый край стола…

Сердце ёкнуло, я узнала деталь интерьера. Кабинет ректора. Кабинет моего мужа.

Потом в кадр вошли они.

Он, Максим, мой Максим, в своей идеальной синей рубашке, с галстуком, ослабленным на пару сантиметров.

Его лицо было видно вполоборота, на нём играла та самая снисходительно-увлечённая полуулыбка, с которой он когда-то объяснял мне, юной студентке, тонкости семиотики.

А рядом… Прильнувшая к нему, как ядовитый плющ, Карина. Её пальцы в его волосах. Его рука на её талии под тонкой кофточкой.

Звука не было. Но и без него всё было кричаще ясно. По тому, как её голова запрокинулась, как его плечи напряглись в знакомом мне жесте…

Мир не рухнул. Он замер. Он сузился до размеров этого жуткого, прыгающего экрана и до гулкой, ледяной тишины в моей голове. Я слышала, как по аудитории прокатился новый вздох — на этот раз полный неловкости и почти физической боли за меня.

Я подняла глаза. Двадцать пять пар глаз смотрели на меня. В них было всё: шок, жалость, дикое любопытство, паника... злорадство.

Я должна была что-то сказать. Сделать что-то. Руководить процессом.

Я Анна Сергеевна Соколова, преподаватель, а не эта оглушённая женщина, которую предал самый близкий человек.

Я медленно, очень медленно положила телефон экраном вниз на кафедру. Звук от удара пластика о дерево прозвучал в тишине оглушительно громко.

— Итак, — мой собственный голос донёсся до меня, словно со стороны, удивительно ровный, почти академичный. — Как мы видим, драматургия жизненных коллизий… — я сделала микро-паузу, ловя воздух, — …бывает куда изобретательнее любой театральной. Следующий вопрос для самостоятельного разбора — что такое трагифарс.

Я обвела взглядом аудиторию. Никто не дышал.

— У вас, — я даже попыталась вытянуть губы в подобие улыбки, но скорее получилась жутковатая гримаса, — уже есть отличный наглядный пример.

Я собрала свои бумаги. Движения были чёткими, механическими. Портфель. Папка. Сумка. Каждое действие отдавалось гулким эхом в вате, которой, казалось, была набита моя голова.

Я повернулась и пошла к выходу. Спина была прямая. Каблуки отстукивали по линолеуму мерный, чёткий ритм.

Я прошла мимо них, не видя лиц. Дверь поддалась мягко.

Только когда тяжелая дверь аудитории закрылась за мной, отсекая тот мир, где я была преподавателем. Впереди расплывался перед взором коридор. Еще шла пара и он был пустой и бесконечно длинный. Силы меня резко покинули.

Ноги стали ватными. Я прислонилась к прохладной стене, уставившись в противоположную дверь, на которой было написано «КАБИНЕТ 314».

«Трагифарс, — тупо повторила я про себя. — Это когда твой муж, ректор института, изменяет тебе со студенткой. А ты узнаёшь об этом в кругу двадцати пяти свидетелей, во время семинара по драматургии. Зачёт с отличием, Аня. Ты только что сдала главный экзамен своей жизни на "неудовлетворительно"».

Я оттолкнулась от стены и пошла. Куда — не знала. Но идти было надо. Хотя бы для того, чтобы не упасть здесь, на этом казённом, затертом грязными тряпками полу.

Глава 2

Я прошла по коридору, не видя ничего.

Звук собственных шагов был глухим и безжизненным. Из-за дверей других аудиторий доносились голоса преподавателей — ровные, деловитые. Кто-то объяснял теорему. Кто-то спорил об исторических фактах.

Обычный учебный день. Мир продолжал вращаться с идиотским, оскорбительным постоянством.

Но только не для меня. Мой мир замер, словно муха в янтаре. Мне казалось, что я больше не дышу, не живу, не существую.

Ноги сами вынесли меня к лестнице. Я не пошла вниз, к выходу. Я поднялась на этаж выше. Туда, где были кабинеты кафедр и уборная для преподавателей. Инстинкт гнал меня в самое безопасное, самое безлюдное место.

Дверь в женский туалет показалась невероятно тяжелой. Я толкнула ее, буквально навалившись, зашла и щелкнула замком. Оказавшись в кабинке, я прислонилась лбом к прохладной перегородке. Дышать стало чуть легче.

И тут меня накрыло. Не плач. Не истерика. А дикая, яростная дрожь. Все тело затряслось мелкой, неконтролируемой дрожью, будто в лихорадке. Зубы застучали. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь взять себя в руки.

«Не сейчас. Только не сейчас. Ты не можешь развалиться здесь, в институтском туалете».

Я вытащила телефон. Экран снова пылал уведомлениями. Десятки сообщений в том самом чате. Кто-то уже удалил видео, но цепочка комментарием росла со скоростью эпидемии.

«ОГО»
«ЭТО ЧТО ТОЛЬКО ЧТО БЫЛО»
«капец полный»
«как она вышла вообще… респект»
«ребят, удаляем нахер, а то проблемы будут»
«слишком поздно, я уже скрин сделал»

«ты дебил конченный!!!! Удали быстро!!!!»

Я сбросила все уведомления н ев силах вновь погружаться в эту грязь.

Потом звонки. Сначала от Людмилы Петровны, завкафедры. Я сбросила. Потом — от секретаря ректора. Сбросила. Потом замигал знакомый, вызубренный наизусть номер.

МАКСИМ.

Мое сердце, которое, казалось, остановилось, дико заколотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки. Палец сам потянулся к красной кнопке. Я отклонила вызов. Он перезвонил мгновенно. Снова отклонила.

На экране всплыла смс от него: «АНЯ. ГДЕ ТЫ? ЭТО НЕ ТО, ЧЕМ КАЖЕТСЯ. ПОЗВОНИ МНЕ СРОЧНО».

Я тупо смотрела на эти слова. «Не то, чем кажется?». Гениально. А чем оно кажется, Макс? Театральная постановка? Как плохой монтаж?
Я бы Оскара дала и сказала: «Верю!».

Из глубин памяти всплыла его фраза, сказанная на прошлой неделе за ужином: «Знаешь, с этой новой группой просто беда. Одна, Карина, кажется, так активно тянет руку, вечно с вопросами после пары. Надоедает». Он сказал это с легкой, уставшей улыбкой. А я, дура, потрепала его по руке: «Бедный ты мой, загруженный. Выгораешь, наверное».

Меня чуть не вывернуло от внезапного приступа тошноты. Я оперлась о стенку, глотая воздух.

Тут в голове щелкнул какой-то тумблер. Тот самый, который всегда спасал меня в кризисных ситуациях — на экзаменах, при дедлайнах, во время скандалов на кафедре.

Тумблер на отметку: «действовать».

Я разблокировала телефон и, стиснув зубы, чтобы они не стучали, открыла чат группы. Написала одно сообщение:

«Уважаемые студенты группы 3-2. Видеоматериал, распространенный сегодня в чате, является частной информацией, распространение которой может повлечь за собой последствия, предусмотренные законодательством. Всем рекомендую удалить файл и не участвовать в его дальнейшем распространении. Также категорически запрещаю обсуждение любых тем, кроме учебных. Текущая тема семинара — драматургические конфликты у Островского. Готова ответить на вопросы по теме в рабочем порядке. Соколова А.С.»

Отправила. Без смайликов, без точек над «ё». Сухо, официально, с угрозой. Пусть думают, что я железная. Пусть опасаются. Страх — отличная замена жалости.

Потом я открыла список контактов, пролистала до буквы «И» и нажала на имя «Игорь Безбашенный (адвокат)». Так он сам себя записал в моем телефоне лет пять назад, после того как вытащил меня из истории с незаконным, как оказалось, сбором на ремонт кафедры.

Он ответил на втором гудке. В трубке послышались звуки автострады и его спокойный, слегка хриплый от сигарет голос:
— Анют, привет. Не ври, что звонишь просто поболтать. На тебя даже рингтон всегда звучит иначе. Из серии «дела-труба».

— Игорь, — мой голос прозвучал чуждо, но твердо. — Мне нужен адвокат. По бракоразводному. И, возможно, по защите чести и достоинства. Слушай, у меня тут… — голос дрогнул, и я стиснула телефон так, что жалобно скрипнул пластик. — Тут такое видео появилось в студенческом чате. Максим. Со студенткой.

В трубке воцарилась тишина, нарушаемая только шумом машин. Потом Игорь тихо, безо всякой иронии, выдохнул:
— Блядь. Это серьезно. Ты где сейчас?
— В универе. В туалете на четвертом этаже.
— Сиди там. Не выходи, пока не приеду. Ни с кем не говори. Особенно с ним. Выключи телефон или переведи на беззвучный. Через двадцать минут я буду у главного входа. Ты сможешь спуститься?
— Смогу, — сказала я с гораздо большей уверенностью, чем чувствовала.
— Молодец. Держись, сестренка. Сейчас разберемся. Щас мы им устроим такой трагифарс, что Островский в гробу перевернется.

Он бросил трубку. Я выключила звук у телефона, положила его в сумку и посмотрела на свое отражение в потускневшем зеркале над раковиной. Бледное лицо, огромные глаза, подведённые чёрным карандашом, который почему-то не поплыл. Видимо, качественный. Губы сжаты в тонкую, бледную ниточку. Я выглядела как призрак.

«Трагифарс, — повторила я мысленно. — Акт первый: Разоблачение. Анна Соколова, без пяти минут кандидат филологических наук, преподаватель высшей категории, обнаруживает, что её брак — бутафория. Муж — главный злодей. А она… она что? Несчастная героиня?»

Я набрала в ладоши холодной воды, аккуратно промокнула лицо ледяными ладонями, смахнула влажные пряди со лба. Потом достала из сумки помаду. Ярко-красную, почти вызывающую. Провела ей по губам, глядя в зеркало. Отражение стало чуть менее призрачным. Чуть более опасным.