Развод. Горький шоколад. И шеф

Пролог. Идеальная сервировка

В мире ивента есть одно золотое правило: если гость заметил, как работает официант, значит, сервис — дерьмо. Идеальный сервис — это магия. Это когда бокал наполняется сам собой за секунду до того, как ты подумал, что хочешь пить. Это когда устрицы пахнут морем, а не холодильником. Это когда свет падает так, что даже уставшая жена инвестора выглядит на двадцать пять.

Я стою в тени огромной цветочной арки (белые пионы и эвкалипт, бюджет — как крыло самолета) и сканирую зал. Мой взгляд работает как тепловизор, вычисляя малейшие несовершенства.
Вон там, за третьим столом, салфетка лежит не под углом сорок пять градусов.
У официанта, обслуживающего VIP-зону, чуть сбилась бабочка.
А сомелье слишком долго возится с пробкой винтажного «Шато Марго».

Я касаюсь микронаушника, спрятанного под идеальной укладкой:
— Третий стол, поправьте сервировку. Дима, бабочку поправь, ты не на выпускном. И скажите сомелье, чтобы ускорился, Вадим сейчас начнет тост.

В эфире звучит тихое «Принято, Кира Александровна».
Через тридцать секунд всё исправлено. Салфетка лежит идеально, бабочка ровная, вино льется в бокалы рубиновым водопадом.
Я выдыхаю.
Я — Кира. Мне двадцать девять, и я владелица лучшего кейтерингового агентства в Москве «A la Carte». А еще я — жена человека, в честь которого сегодня собран этот банкет.

Вадим стоит в центре зала, сияя, как начищенный самовар. На нем смокинг, сшитый на заказ в Милане (я выбирала ткань), часы, которые стоят как моя машина (я подарила на прошлый юбилей), и улыбка, которая открывает любые двери.
Пять лет назад, когда мы познакомились, он был просто амбициозным парнем с кучей идей и дырой в кармане. Сегодня он празднует пятилетие своей строительной империи.
«Мы сделали это», — думаю я, глядя на него.
Именно «мы». Потому что за каждым великим мужчиной стоит женщина, которая вовремя пнула его под зад, составила бизнес-план и научила отличать вилку для рыбы от вилки для десерта.

— Волнуешься? — раздается голос над ухом.

Я оборачиваюсь. Лиза. Моя Лизонька. Лучшая подруга со второго курса универа и по совместительству финансовый директор моего агентства.
Она выглядит как зефирка: нежно-розовое платье, локоны, наивные голубые глаза. Никто и никогда не заподозрит в ней акулу, которая может выгрызть скидку у самого жадного поставщика.
— Я не волнуюсь, Лиз. Я контролирую, — я улыбаюсь ей, поправляя невидимую пылинку на её плече. — Как там смета по бару? Мы не вылезаем?
— Всё четко, — она подмигивает и протягивает мне бокал с водой (она знает, что на работе я не пью ни капли). — Расслабься, Кир. Ты сегодня королева бала. Посмотри на себя.

Я смотрю в тонированное стекло, отражающее зал.
На мне платье цвета расплавленного изумруда. Шелк струится по телу, открытая спина, разрез до бедра. Туфли Jimmy Choo, в которых можно только красиво стоять (ходить в них — пытка, но я терплю). Макияж, который делали два часа.
Я выгляжу дорого. Успешно. Счастливо.
Картинка для обложки Forbes Woman.
Только почему-то внутри, под корсетом, ноет тупая усталость. Я чувствую себя не королевой, а функцией. Дорогим аксессуаром, который достали из коробки, протерли тряпочкой и поставили на видное место.

— Вадим сегодня в ударе, — щебечет Лиза, глядя на моего мужа с каким-то странным выражением. Восхищение? Гордость? Ну, мы все им гордимся.
— Да, он любит внимание, — киваю я. — Ладно, мне надо проверить горячее. Шеф ресторана новый, я ему не доверяю. У него взгляд маньяка.
— Ой, да брось, — смеется Лиза. — Еда божественная. Иди лучше к мужу, он тебя ищет глазами.

Я действительно вижу, как Вадим ищет кого-то в толпе. Встречается со мной взглядом. Улыбается. Поднимает бокал.
Я улыбаюсь в ответ. Моя дежурная улыбка №5: «Любящая и поддерживающая жена».
Я иду к нему сквозь толпу гостей.
— Кира! Выглядишь потрясающе! — это партнер Вадима.
— Спасибо, Андрей Сергеевич. Как ваша супруга?
— Кирочка, организация просто блеск! — это жена депутата.
— Рада, что вам нравится, Елена Викторовна. Попробуйте канапе с крабом, это хит сезона.

Я плыву сквозь комплименты, как ледокол сквозь льды. Вежливо, холодно, эффективно.
Наконец, я оказываюсь рядом с мужем. Он тут же обнимает меня за талию, притягивая к себе. Его ладонь горячая, влажная. Он уже успел выпить пару бокалов виски.
— А вот и моя муза, — громко объявляет он кругу подхалимов, которые его окружили. — Знакомьтесь, кто не знает. Кира. Мой тыл, мой мозг и моя совесть. Если бы не она, я бы до сих пор строил гаражи в Мытищах.

Все смеются. Я тоже смеюсь. Хотя шутка про гаражи звучит уже в сотый раз.
— Ну что ты, дорогой, — говорю я, подыгрывая. — Ты у нас гений. Я просто подаю патроны.
Он целует меня в висок. Пахнет дорогим табаком, парфюмом Tom Ford и… чем-то еще? Какими-то сладкими духами.
Странно. Я пользуюсь селективом с нотами кожи и перца. А от него пахнет ванилью.
«Наверное, обнимался с кем-то из гостей», — мелькает мысль. Тут половина зала пахнет как кондитерская фабрика.

— Минуточку внимания! — Вадим стучит вилкой по бокалу. Звон хрусталя разрезает гул голосов.
Зал затихает. Свет приглушается, прожектор выхватывает нас двоих.
— Друзья, — начинает Вадим, и его голос дрожит от наигранного волнения (он отличный актер, я всегда это знала). — Сегодня мы празднуем пять лет компании «Строй-Групп». Пять лет назад в нас никто не верил. Но мы смогли. И когда я говорю «мы», я имею в виду не только команду. Я имею в виду эту женщину.

Он поворачивается ко мне. Смотрит в глаза. Взгляд такой теплый, такой родной.
— Кира. Ты терпела мои ночные звонки. Ты терпела мое безденежье в начале. Ты создала этот праздник. Ты создала меня. Я люблю тебя, малыш. За нас!

— За вас! — ревет зал.
— Горько! — кричит кто-то особо пьяный.

Вадим наклоняется и целует меня. В губы. Поцелуй долгий, показательный, для камер. Я отвечаю, но чувствую… пустоту.
Его губы жесткие. Он не целует меня, он ставит печать. «Моё».
«Собственность Вадима Романова».
Я отстраняюсь, улыбаясь так, что сводит скулы. Аплодисменты, вспышки фотокамер. Я щурюсь от света.
Всё идеально.
Идеальный муж. Идеальная карьера. Идеальная жизнь.

Глава 1. Служебный вход и ножи

Коридор для персонала — это изнанка праздника. Если в зале пахнет пионами и деньгами, то здесь пахнет хлоркой, несвежей тряпкой и чужим потом. Стены выкрашены в унылый серый цвет, на полу — дешевый линолеум, который липнет к подошвам.
Я бегу по этому линолеуму в своих Jimmy Choo за сто тысяч рублей, и каждый шаг отдается в висках глухим ударом.

«Она подпишет всё, что я подсуну».
Удар.
«Она же мне верит как собака».
Удар.
«Тарелки носила».

Слезы застилают глаза, но я не останавливаюсь. Я не могу остановиться. Если я сейчас встану, я просто рассыплюсь на молекулы. Меня разорвет от боли, от унижения, от осознания того, какой феерической идиоткой я была.
Пять лет. Пять гребаных лет я строила этот замок на песке. Я вкладывала в Вадима всё: свои связи, свои идеи, деньги моих родителей, свою душу. Я лепила из него бизнесмена, как скульптор лепит из глины. А оказалось, что глина — это дерьмо. И оно просто засохло и треснуло.

Мимо меня проносится официант с горой грязной посуды. Он шарахается к стене, глядя на меня как на привидение.
— Кира Александровна? Вам плохо?
Я не отвечаю. Я толкаю его плечом, не чувствуя удара, и несусь дальше. Мне нужно на воздух. Мне нужно вдохнуть. Мне нужно смыть с себя этот запах ванили и предательства.

Впереди — распашные двери с круглыми окошками. Кухня. Через неё можно выйти на задний двор, к мусорным бакам. Там никого нет. Там я смогу заорать.
Я наваливаюсь на двери всем телом.

БАМ!

Я влетаю в другой мир.
Здесь нет музыки и кондиционеров. Здесь стоит гул, как на взлетной полосе. Шипение масла, звон металла, крики, пар. Воздух горячий, жирный, пропитанный запахами жареного мяса, чеснока и розмарина.
Я делаю шаг и тут же поскальзываюсь на чем-то мокром. Мои идеальные шпильки теряют сцепление с кафелем.
Я машу руками, пытаясь удержать равновесие, и с размаху врезаюсь в металлический стеллаж.
Грохот.
Сверху на меня сыплется что-то легкое и шуршащее. Микрозелень. Лотки с кресс-салатом и горошком. Я стою, осыпанная землей и ростками, в изумрудном платье, с перекошенным лицом.

Кухня замирает.
Десять человек в белых кителях поворачивают головы. Тишина такая, что слышно, как кипит соус в огромной кастрюле.
— Какого хрена?! — ревет голос, перекрывая шум вытяжки.

Из облака пара, как демон из преисподней, выходит Он.
Огромный. Широкий в плечах. Черный китель (шеф, сразу понятно), закатанные рукава, открывающие руки, забитые татуировками от запястий до локтей. На голове — черная бандана. В руке — нож. Не просто нож, а тесак, которым можно разрубить быка пополам.
Лицо у него… не доброе. Жесткие скулы, борода, глаза цвета темного шоколада, в которых сейчас плещется ярость.

Он подходит ко мне в три шага. От него исходит жар, как от печки.
— Ты кто такая? — рычит он. — Это «горячий цех», а не подиум! Выметайся отсюда!
Я смотрю на него. На нож в его руке. Лезвие блестит под яркими лампами. Оно острое. Идеально заточенное.
В моей голове что-то щелкает. Предохранитель сгорает окончательно.

Я не пугаюсь. Я не извиняюсь. Я не убегаю.
Я делаю шаг к нему, хрустя рассыпанной землей под каблуками.
— Дай мне нож, — говорю я. Голос звучит чужим, мертвым.
Шеф замирает. Его брови ползут вверх.
— Чего?
— Нож мне дай! — ору я так, что у су-шефа за соседним столом выпадает из рук половник. — Я хочу его убить! Я хочу вырезать ему сердце!

Истерика прорывается наружу. Меня начинает трясти. Слезы брызжут из глаз, смывая макияж. Я хватаюсь за край металлического стола, чтобы не упасть.
— Он всё забрал! — кричу я этому незнакомому мужику. — Всё! Мой бизнес! Мою жизнь! Он назвал меня собакой! Собакой!

Кухня в шоке. Повара переглядываются. Кто-то тянется к телефону (снять тикток, конечно, идиоты).
Но Шеф реагирует мгновенно.
Он рявкает:
— А ну работать! Глаза в тарелки! У вас утка горит, дебилы!

Повара тут же отворачиваются, делая вид, что их здесь нет. Шум возобновляется.
Шеф подходит ко мне вплотную. Он пахнет дымом, перцем и мужским потом. Он не пытается меня утешить. Он смотрит на меня как врач на буйного пациента.
— Нож я тебе не дам, — говорит он спокойно, но жестко. — Сядешь. А у тебя маникюр хороший, в колонии испортится.
— Мне плевать! — я бью кулаком по столу. — Мне больно! Ты не понимаешь! Мне надо… мне надо что-то разбить!

Он смотрит на меня секунду. Изучает. Потом кивает своим мыслям.
— Разбить, говоришь? Ладно. Идем.
Он хватает меня за локоть. Его пальцы жесткие, горячие. Он тащит меня через всю кухню, мимо жаровен, мимо мойки, в дальний угол, где прохладнее.
Там стоит огромный стол из нержавейки, посыпанный мукой. На нем лежит гора теста. Огромный, живой, дышащий ком.

— Это на фокаччу, — говорит Шеф. — Ему надо дать просраться, чтобы глютен заработал.
Он берет этот ком, поднимает его над головой и со всей дури швыряет об стол.
БАХ!
Звук глухой, смачный. Тесто расплющивается.
— Вот так, — он поворачивается ко мне. — Представь, что это его рожа. И бей.
— Что? — я тупо смотрю на муку.
— Бей! — орет он мне в лицо. — Ты хочешь убить? Убивай тесто! Оно всё стерпит! Давай!

Я смотрю на тесто.
Представить рожу Вадима?
Легко.
Вот его самодовольная ухмылка. Вот его «малыш». Вот его рука на талии Лизы.
Ярость поднимается во мне горячей волной, выжигая слезы.
Я хватаю этот липкий, тяжелый ком. Он весит килограмма три.
Поднимаю. Платье трещит по швам под мышками. Плевать.
И швыряю вниз.
БАМ!

— Слабо! — комментирует Шеф, скрестив руки на груди. — Так ты только комара прихлопнешь. Вкладывай корпус! От плеча! Ненавидь его!
— Ненавижу! — визжу я.
Я снова хватаю тесто.
БАМ!
— Он вор!
БАМ!
— Он предатель!
БАМ!
— Лиза — сука!
БАМ!
— Я ненавижу их! Ненавижу!