Развод. Искушение простить

Глава 1

— Я хочу уйти.

Эта фраза, произнесённая моим любимым мужем в годовщину нашей свадьбы, прозвучала как гром среди ясного неба. Я не могла поверить своим ушам.

Я стояла у плиты, и моё отражение в тёмном стекле духовки мелькнуло размытым пятном — длинные каштановые волосы собраны в небрежный пучок, из которого непослушно выбивались пряди. Я готовила этот ужин с особым вдохновением, чтобы порадовать Максима, создать для нас идеальный вечер. Аромат нежного томлёного мяса с розмарином, сливочного соуса и свежеиспечённого хлеба наполнил кухню.

— Почему? — вырвалось у меня.

Максим посмотрел на меня холодным взглядом. Он был таким красивым в своём сером строгом костюме, который так подчёркивал его спортивную фигуру, его тёмные волосы были идеально уложены, впрочем, как всегда.

«Надо было надеть вечернее платье, а не стоять тут перед ним в простом халате, так бы я чувствовала себя уверенней», — пронеслось в моей голове.

— Я не могу больше притворяться, что у нас всё хорошо.

Эти слова пронзили меня насквозь.

— Ты сейчас серьёзно? Всё же было хорошо! Ты забыл про наши планы? Мы же мечтали о нашем домике с садом. Вспомни! Ты мне говорил, что наши будущие дети будут играть там на заднем дворе. Ты будешь обнимать меня, пока мы будем сидеть на веранде и любоваться на них. На то, как они будут расти. Максим, ты обещал! Обещал, что мы состаримся в этом доме и будем вместе до конца жизни! Ты дал клятву в церкви!

Я подбежала и схватила Максима за руки. Мне нужно было понять, тот ли человек стоит передо мной, что и год назад в церкви. Тот ли это человек, которого я полюбила и в котором некогда нашла опору.

Он попытался высвободить свои руки, словно ему неприятны мои прикосновения. Будто я была скользкой пиявкой. Макс посмотрел на меня взглядом, в котором читалось… в котором ничего не читалось. Он был абсолютно пуст, будто передо мной стоял не мой дорогой и любимый муж, а какой‑то незнакомец, с которым я случайно столкнулась в метро в час пик.

— Я не знаю, как это объяснить… Когда мы познакомились в институте восемь лет назад, Аня, ты была другой! Дерзкая и сексуальная. Тебя не волновали правила. Ты сама их устанавливала. Сейчас же ты как будто бы потеряла ту суть и изюминку, которые меня когда‑то зацепили.

— И к чему ты клонишь? Я старалась ради тебя! Я хотела стать женой, которой ты мог бы гордиться! Ради всего этого я пожертвовала карьерой. Про наш ресторан помнишь? Макс, я работала там не меньше, чем ты. Помнишь, как ты сказал, что справишься сам, а я могу заниматься домом? И я ведь послушала тебя! Я бросила всё это, всё, что любила, ради нашей семьи.

Максим продолжал смотреть на меня всё теми же глазами, которые не выдавали ни единой эмоции. Этот взгляд убивал что‑то во мне с каждой секундой. С каждым мгновением этого разговора я теряла надежду.

— И что в итоге? Где я ошиблась? Что сделала не так? Не такая раскрепощённая в постели, как твоя помощница?

Слова вырывались, как бурный поток, как цунами, который было не удержать. Горький привкус измены, настоящей или мнимой, наполнил мой рот.

— Что ты несёшь! Какая помощница? Я не хочу быть с тобой, потому что ты перестала вдохновлять. Ты стала скучной и предсказуемой. Мне не хватает той искры, которая когда‑то притягивала меня к тебе.

Я чувствовала, как внутри закипает ярость. Воздух в кухне наполнился запахом подгорающего соуса, который я с таким старанием готовила. Я чувствовала, что Максим что‑то не договаривает.

— Ты говоришь, что я изменилась, но разве так не должно быть? Я стала заботливой женой, да, может быть, менее яркой. Но это не значит, что я потеряла себя.

Гнев и обида переполняли меня, но мне нужно было контролировать эмоции. Я стиснула зубы так, что заныли скулы.

— Не могу быть с человеком, который не хочет жить полной жизнью. Я скучаю по той, которая мечтала, которая жила на грани, — сказал Максим.

Я всё больше стала задумываться, а не связано ли это с кем‑то другим? Может, слова, которые вырвались сгоряча, имеют смысл? Может, правда тут не обошлось без его помощницы, с которой он в последние месяцы так много проводит времени? Действительно, Максим стал задерживаться на работе, и всё чаще в его рассказах я слышу имя Валерии. Его глаза светятся, когда он говорит о ней. Или мне только это казалось… Сердце сжалось от подозрений, и в голове закружились мысли о возможной любовнице.

— Ты не понимаешь, что жизнь — это не только феерия и блеск? Я стараюсь создать уют, стабильность. Возможно, я не такая яркая, но разве это не важно? Мы оба изменились, и это нормально. Я думала, мы сможем создать идеальную семью!

Максим лишь покачал головой, и в его глазах не было ни капли сожаления. Он потянулся к стулу, где лежала его куртка.

— Я не хочу, чтобы ты страдала, Аня, но я тоже не хочу жить в этом фарсе ради тебя. Я должен думать о себе.

Эти слова окончательно сломали меня. Он не хотел видеть, как я стараюсь, как я борюсь за нас.

— Ты просто уходишь, не оставив шанса? — спросила я, слёзы, горячие и солёные, катились по щекам. — Ты не хочешь поговорить, выяснить, что произошло с нашими отношениями? Я уверена, что мы можем спасти наш брак.

— Всё очень непросто, Аня, я уже принял решение.

Максим развернулся и пошёл к двери. Я осталась стоять, как вкопанная, с разбитым сердцем, в центре нашей идеальной кухни, которая вдруг стала чужой.

— Что ты делаешь, Максим… — произнесла я тихо, но он не остановился.

Дверь закрылась с глухим щелчком замка, и в тот момент я поняла, что потеряла не только его, но и мечту об идеальной семье, к которой так стремилась в этот первый и последний год нашего брака.

Я осталась одна, утопая в аромате праздничного ужина и сладковато‑терпком запахе туалетной воды моего любимого.

Чувствовала, как мир вокруг меня рушится, и мне подумалось о том, что всё, что я знала и любила, исчезло в одно мгновение.

Слёзы текли ручьями, и их никак было не остановить. Я была полна ярости и горечи, но больше всего — всепоглощающего одиночества. Не знала, как жить без него, как продолжать существовать, когда он забрал с собой мою мечту стать мамой… стать мамой его детей…

Глава 2

— Анна Александровна Зорина? Вам звонят из больницы Святого Георгия. Максим Дмитриевич — ваш супруг?

Голос в трубке был безразлично‑спокоен, и от этого каждое слово вдалбливалось в сознание, как гвоздь. Я машинально кивнула, сжимая телефон так, что треснул пластик чехла.

— Мы вынуждены сообщить вам, что ваш супруг попал в автомобильную аварию. Из‑за дождливой погоды и, предположительно, высокой скорости он не справился с управлением. К сожалению, его состояние сейчас оценивается как тяжёлое. Мы делаем всё возможное. Пожалуйста, приезжайте как можно скорее.

«Оценивается как тяжёлое» — на повторе звучало в моей голове. Сердце сжалось от страха. Ирония судьбы была ужасающей: именно сейчас, когда моя любовь переродилась в ненависть, этот человек, мой муж, больше всего нуждался во мне.

«Нет! Я не прощу ему тех слов! Как я могу приехать и держать его за руку, после того как он её оттолкнул?» — кричал внутри голос обиды. Но сквозь этот гнев пробивались другие картины: его смех, его объятия, тепло его рук и те мечты, что мы строили вместе. А теперь его жизнь висела на волоске.

С грохотом швырнула телефон на стол. Решение принято — я поеду. Несмотря ни на что, Максим пока мой муж, и я не позволю ему умереть.

Действовала на автомате: натянула первые попавшиеся джинсы, вызвала такси и вылетела из квартиры, будто спасаясь от пожара. На улице моросил противный, колючий мартовский дождь. Его капли, смешиваясь с моими слезами, стекали по лицу, оставляя солёные дорожки. Хорошо, что такси подъехало мгновенно.

— Скорее, пожалуйста! — вырвалось у меня, едва я захлопнула дверцу.

Водитель, почуяв неладное, рванул с места, даже не дождавшись, пока я пристегнусь. Я вцепилась в ручку двери, пытаясь унять бешеный стук сердца, в такт которому бились дворники о лобовое стекло.

Знакомые улицы мелькали за окном, словно в кривом зеркале — те же, но чужие. Каждый поворот и каждая остановка вызывали у меня новое волнение. Я смотрела на пролетающие мимо здания, когда вдруг увидела его.

«Солнечный уголок». Наш ресторан. Он стоял на углу, его фасад украшала яркая вывеска с названием и логотипом, а большие стеклянные витрины позволяли заглянуть внутрь и увидеть уютные столики, накрытые белоснежными скатертями. Память, как киноплёнка, ожила перед глазами. В сознании у меня пробудились воспоминания о том, как мы вместе открывали наш ресторанчик.

Тот вечер. Пустое помещение, пахнущее свежей штукатуркой и пылью. Лучи заходящего солнца, пробивающиеся сквозь грязные стёкла, превращали воздух в золотую пыль. Максим был полон идей и энтузиазма, а я, хоть и переживала, старалась поддерживать его. Мы представляли наш ресторан как тёплый уголок, где семьи будут собираться вместе, смеяться, делиться воспоминаниями и создавать волшебные моменты, которые останутся в их сердцах навсегда. Мы вместе выбирали каждую деталь: цвет стен, оформление меню и, конечно, название.

Мы долго и трепетно искали идеальное название для нашего ресторана.

— Как насчёт «Солнечного уголка»? — вдруг предложил Максим, обнимая меня за плечи.

Я представила, как это название будет звучать, и в голове заиграли образы тёплых вечеров.

— Да! — ответила я, глядя, как свет играет в его глазах. — Это идеально.

В этот момент мы поняли, что «Солнечный уголок» станет не просто названием, а символом нашей семьи.

«Нет, — пронеслось у меня в голове с новой решимостью. — Чтобы ни случилось, я не дам этому месту закрыться. Я не оставлю его в прошлом, как Максим поступил со мной…»

Такси резко затормозило у главного входа в больницу. Я выпрыгнула и, не помня себя, бросилась к дверям. Внутри царила гнетущая тишина, пропитанная запахом антисептика и страха. Подойдя к стойке регистрации, я увидела медсестру с усталым, ничего не выражающим лицом.

— Где палата Максима Зорина? — спросила я, стараясь говорить спокойнее, но голос предательски дрожал.

— А вы кто ему? — равнодушно спросила медсестра, не отрываясь от бумаг.

Я замялась. Кто я ему теперь? Официально — жена. А по сути? Пустое место? Неудачница, которую он бросил, или всё же часть его жизни, что осталась за стенами этой больницы?

— Его жена, — произнесла я, собрав всю волю в кулак, словно это простое заявление могло вернуть утраченные чувства и надежды.

— Его только перевели из реанимации. Второй этаж, палата 204, — медсестра кивнула в сторону лифта.

Я рванула вперёд, к металлическим дверям, за которыми решалась судьба человека, разбившего моё сердце. И всего, что было нам дорого. Сердце бешено колотилось, предчувствуя самое страшное.

Что, если я опоздала?

...

Дорогие читатели!

Рада приветствовать вас на страницах моего дебютного произведения! Буду искренне благодарна за вашу поддержку в начале творческого пути. Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые главы.

https://litnet.com/shrt/zC-C

Глава 3

Когда я вошла в палату, сердце сжалось от увиденного. Максим лежал на койке, его лицо было бледным, а глаза закрыты. Вокруг него мерцали приборы, тихо пищали, создавая атмосферу безысходности.

Я подошла ближе к его кровати. Максим лежал посреди белых простыней. Даже сейчас, опутанный проводами, с лицом цвета белого мрамора, он не выглядел сломленным. Его мощные плечи выпирали под тонкой тканью больничной рубашки, а упрямая челюсть была сжата, будто даже в беспамятстве он отказывался сдаваться.

Внутри всё кричало: развернуться и уйти, закрыть дверь. Он сам её захлопнул. Но ноги не слушались.

Я опустилась на стул рядом с кроватью.

Спустя несколько минут в палату вошёл врач. Он был молодым, с аккуратно подстриженной бородкой и добрыми глазами, которые, несмотря на всю серьёзность его работы, излучали тепло и заботу. В его голосе слышалась уверенность, но в то же время сочувствие, как будто он понимал, что происходит не только с Максимом, но и со мной.

— Здравствуйте! Вы Анна Александровна? — начал он, чуть наклонив голову, чтобы установить зрительный контакт. — Я врач вашего супруга, меня зовут Ковалёв Антон Сергеевич.

— Что с Максимом? — ответила я, стараясь говорить спокойнее.

Доктор немного помедлил, собирая слова.

— Максим Дмитриевич находится в коме. Его состояние стабильно, но пока я не могу сказать, когда он проснётся. Мы продолжаем следить за его самочувствием и делаем всё возможное, чтобы он скорее пришёл в себя. Командир крепкий. Его организм борется.

Я взглянула на Максима, и внутри возникло чувство беспомощности.

— Но он же проснётся, правда? — спросила я, не в силах скрыть тревогу в голосе.

— Надежда есть всегда, — врач не стал врать сладкими обещаниями. — Анна Александровна, каждый случай уникален, многое зависит от желания больного вернуться к жизни. Важно, чтобы вы были рядом, говорили с ним. Пусть слышит знакомый голос. Это обязательно поможет Максиму Дмитриевичу.

Я кивнула, пытаясь осознать его слова

— Спасибо вам за всё, Антон Сергеевич, — произнесла я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— Наберитесь терпения, Анна Александровна. Иногда уход за больными может стать серьёзным испытанием. Но я уверен, что вы справитесь. Если что, я всегда готов вам помочь.

— Спасибо, — едва произнесла я. — Я буду говорить с ним.

— Это отличная идея, Анна Александровна. Многие пациенты в коме могут слышать. Хотя они не могут реагировать или открывать глаза, их уши остаются активными. Очень важно говорить с больными. Это может помочь Максиму Дмитриевичу почувствовать вашу поддержку, даже если он не сможет ответить.

Доктор, заметив, что я погружена в свои мысли, вышел из палаты, оставив меня наедине с Максимом.

Я наклонилась к нему и тихо сказала:

— Максим, я здесь. Я не знаю, слышишь ли ты меня, но я хочу, чтобы ты знал — я верю, что ты выживешь. Ты всегда был сильным, и сейчас тебе нужна эта сила больше всего.

Я сделала паузу и внимательно посмотрела на лицо Максима. Он лежал неподвижно, его бледная кожа выделялась на фоне тёмных волос. Его губы были чуть приоткрыты, будто он хотел что‑то сказать, но не мог. Я снова вздохнула, стараясь сдержать слёзы, и продолжила говорить, надеясь, что он услышит меня.

— Если бы ты знал, как мне сейчас трудно быть рядом с тобой. Обещаю, что дождусь того дня, когда ты проснёшься, как бы мне ни было тяжело. Я никогда не брошу тебя в трудную минуту, даже если ты сам так сделал.

Я говорила с ним и говорила, абсолютно не ощущая текущего времени.

В палату вошёл доктор.

— Анна Александровна, езжайте домой, вам надо отдохнуть.

— Как я его оставлю одного! — воскликнула я, не в силах сдержать волнение. — Я должна быть рядом с Максимом, вы сами говорили, что сейчас он нуждается во мне.

Доктор кивнул, понимая моё беспокойство.

— Я понимаю, что это трудно, — произнёс он мягким голосом. — Но поверьте, он в надёжных руках. Медсестра будет следить за ним круглосуточно. Вам нужно восстановить силы. Если что‑то в состоянии Максима Дмитриевича изменится, мы сразу вам сообщим.

Слова доктора начали доходить до меня. Я понимала, что он прав, но мысль о том, что я оставлю Максима одного в этой палате, была невыносимой. Но я была так измотана, что не могла уже сосредоточиться ни на чём.

— Да, вы правы, я поеду домой.

Чувствуя, как тяжесть усталости наваливается на меня, я поднялась со стула и медленно подошла к двери палаты. Каждый шаг отдавался в ушах, как громкий удар. Я оглянулась на Максима, который всё ещё лежал без сознания. И в этот момент во мне разгорелось желание остаться, несмотря на слова доктора. Но я понимала, что мои силы на нуле. Я глубоко вздохнула, стараясь сдержать слёзы, и, наконец, вышла из палаты.

На улице небо было серым, как и моё настроение. Я первый раз посмотрела на часы: стрелки показывали полвосьмого утра, я провела в больнице шесть часов. Я вызвала такси и поехала домой, в пустую квартиру, где меня никто не ждал.

На следующее утро проснулась от тишины. Я проспала практически сутки — первый раз в жизни. Посмотрела на сторону кровати, где раньше спал Максим. Она была пуста и холодна. Его половина… Хотя нет, уже не его. Он ведь сам от неё отказался, разорвав наши отношения. А теперь лежит там, в палате, один, между жизнью и смертью.

В больницу ехала как в тумане. В голове крутились обрывки ссоры, его холодный взгляд в день расставания… Но сквозь всю эту боль пробивалось другое — щемящее, несправедливое чувство жалости. Как бы Макс ни поступил, он всё же мой муж. Тот, с кем я делила радость, с кем смеялась до слёз, к кому привыкла за восемь лет наших отношений.

В палате пахло болезнью. Максим лежал неподвижно, но он не казался беззащитным и слабым. Бледность лишь оттеняла резкую линию скул и шрам над бровью. Казалось, что его уверенность не испарилась, а затаилась. Ушла вглубь, сконцентрировалась в тихом упорном биении сердца на мониторе.

Визуализация

Дорогие читатели!

Хочу начать знакомить Вас с героями.

Анна Зорина, 26 лет.

Чуткая, преданная, готова пожертвовать всем ради семьи.

Отказалась от работы мечты, чтобы посвятить себя роли идеальной жены.

Максим Зорин, 27 лет.

Хладнокровный рационалист и законченный эгоист.

Привык всё контролировать и решать за других.

А чем закончится их противостояние нам только предстоит узнать...

Глава 4

Доктор Ковалёв кивнул, бросив последний оценивающий взгляд на мониторы, и вышел, оставив меня наедине с гулом аппаратов.

Через несколько минут дверь распахнулась, пропуская в стерильную тишину палаты группу людей.

Первым ворвался Игорь. В двадцать восемь он всё ещё выглядел как старшеклассник, который отрастил щетину и накачал плечи в спортзале. Его тело, затянутое в чёрную водолазку и куртку‑бомбер, было жилистым и поджарым. Лучший друг Максима, управляющий нашего ресторана. Лицо Игоря, обычно загорелое и оживлённое, сейчас приобрело несвойственный землистый оттенок, а глаза бегали по палате, не в силах сфокусироваться.

— Ань, — хрипло, почти беззвучно выдохнул он. Его взгляд, скользнув по мне, прилип к фигуре на кровати. Он сделал резкий шаг вперёд. И мне казалось, что я даже почувствовала от него запах едкой, животной тревоги. — Блин, Макс…

Он подошёл ко мне и, не говоря ни слова, схватил в охапку, прижав к груди так крепко, что хрустнули кости.

— Держись, — прошептал он мне в ухо. — Держись, родная. Мы тут. Я тут. Что угодно. Хочешь, мы его перевезём в платную клинику? Всё, что нужно, только скажи.

За спиной Игоря, переминаясь с ноги на ногу, стоял бородатый гигант Андрей, шеф‑повар нашего ресторана. Своими огромными, привыкшими ловко орудовать ножом руками он держал небольшой букет простеньких астр — таких, которыми торгуют бабушки в переходах.

— Анна Александровна, — пробормотал он, сунув цветы в стакан с водой, стоявший на тумбочке. Голос его, обычно гремевший на кухне, был каким‑то потерянным, что ли. — Он крепыш. Как дуб. Выкарабкается. На кухне… все в шоке. Без его шуточек, без его «чего тут у вас?»… всё не то. Суп не тот.

Его простые слова, попытка уцепиться за привычный порядок вещей, резанули больнее любой высокопарной поддержки. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

И тут настроение в палате резко изменилось. Запах больницы, мужского пота и недорогих цветов был безжалостно перебит — волной холодного, дорогого парфюма с нотами морозного бергамота, цитруса и чего‑то металлического.

Она вошла.

Нет, не так — она вплыла. Валерия. Помощница Максима, вечная деловая спутница. Акула в идеально сидящем шерстяном платье от Michael Kors. Её каблуки отчеканили по линолеуму несколько безразличных, отмеренных шагов. Взгляд, сканирующий, как рентгеновский луч, скользнул по мне. Оценил потёртые джинсы, простую футболку, заплаканное лицо без макияжа. И поставил диагноз: «некондиция». Лишь на миг в её янтарных глазах мелькнуло что‑то вроде удовлетворения, прежде чем они утонули в лице Максима. И произошла метаморфоза. Лёд растаял. В её глазах вспыхнула такая трепетная, интимная, глубокая боль, что моё сердце сжалось в комок. Так смотрят на своё. На самое дорогое.

— Максим Дмитриевич… — её голос, тихий и бархатный, прозвучал как ласка. Как поглаживание.

Она приблизилась к кровати, обойдя меня по широкой дуге, будто я была неодушевлённым препятствием. Её рука с безупречным маникюром цвета крови потянулась и поправила идеально ровный угол одеяла. Пальцы небрежно, но с ужасающей собственнической нежностью провели по ткани там, где под ней была рука Максима.

— Валерия. Руки прочь, — тихо, но чётко сказала я.

Она обернулась на меня нарочито медленно, подняв идеально выщипанные брови.

— Простите, Анна Александровна? Я не расслышала.

— Я сказала, убери свои руки от моего мужа!

— Я не беспокою его, — улыбка Леры была холодной. — Я просто хочу, чтобы ему было комфортнее. Максим Дмитриевич всегда ценил безупречность во всём. Даже в мелочах. А в больнице, — её взгляд снова скользнул по мне, — так легко… запустить детали.

Её удар был точен.

— Комфорт ему сейчас обеспечиваю врачи, — парировала я, чувствуя, как сжимаются кулаки. — А не твои манипуляции с одеялом.

Игорь, наблюдавший эту сцену, резко напрягся.

— Эй, Лерчик, может, хватит? — вмешался он. — Место не для разборок. Максу покой нужен. Мы, пожалуй, пойдём, Аня, — он повернулся ко мне, кладя руку на плечо, — будь сильной. Звони. По любому поводу. Если что, я в два счёта тут буду.

Андрей мрачно кивнул, смотря на Валерию с немым укором, и бочком двинулся к выходу.

Но Валерия не двигалась.

— Вы идите, — мягко сказала она им, не отрывая взгляда от Макса. — Я останусь ещё на минутку. Мне нужно… кое‑что сказать Максиму Дмитриевичу.

Игорь нахмурился, его взгляд метнулся от меня к ней, оценивая угрозу.

— Ладно, — буркнул он, не отводя глаз от Валерии. — Только… знаешь. Аккуратнее. Иначе мне с тобой тоже поговорить придётся.

Дверь за мужчинами прикрылась.

Валерия повернулась ко мне и сказала:

— Вам мне тоже есть что сказать…

Глава 5

В воздухе витало напряжение. Валерия ещё раз бросила на меня пренебрежительный взгляд и перевела его на Максима. Она смотрела на него не так, как смотрят коллеги. В её глазах была смесь жадного желания и… собственности. И в глубине души во мне шевельнулся тот самый червь сомнения, которого я так боялась. А что, если все мои подозрения — не паранойя? Что, если за холодными рабочими отчётами и поздними совещаниями скрывалось нечто большее?

Валерия нарушила молчание первой. Её голос был тихим, сладковатым, словно сахарная вата, но каждое слово было ядом.

— Я просто не могу в это поверить… — она покачала головой, её взгляд не отрывался от неподвижного лица Макса. — Он всегда держал всё под контролем. Каждую мелочь.

Я молчала, сжимая в кармане смятый носовой платок. Ждала подвоха, ждала укола. Знала: они будут.

— Он часто говорил о вас, — вдруг сказала Валерия, переводя на меня свой пронзительный взгляд.

«Началось», — пронеслось в голове.

— И что же он говорил? — спросила я.

— Что вы… прекрасная женщина, — произнесла Валерия так, что комплимент звучал как оскорбление. — И что он испытывает перед вами огромную вину.

— Вину? — переспросила я, чувствуя, как сводит скулы.

Она сделала шаг к кровати. Её рука снова потянулась к Максиму — на этот раз, чтобы поправить воображаемую прядь волос на его лбу.

— Максим Дмитриевич просто не знал, как сказать вам правду. Что всё кончено. Боялся, что вам будет больно. Всё время искал способ быть помягче. Хотя, чёрт возьми, правда всегда лучше, да?

Каждое слово было ударом ниже пояса. Мы с Максимом действительно ссорились. Он действительно стал отдалённым, раздражительным. И да, он мог жаловаться на нашу рутину кому‑то постороннему. Мысль о том, что он обсуждал наш неудавшийся брак с этой… подстилкой, была невыносима. Я почувствовала, как почва уходит из‑под ног. А что, если это правда?

— Он… он обсуждал наш разрыв с тобой? — спросила я, нарочито сменив «вы» на «ты».

Валерия уловила эту слабину. Её губы тронула едва заметная победоносная улыбка. Попадание.

— Мы много работали вместе над «Солнечным уголком». Засиживались допоздна. В такие моменты стираются формальности… Он нуждался в том, чтобы его выслушали. Поняли.

Это было уже слишком. Это был не намёк, это была прямая попытка влезть в мою жизнь, отнять последнее, что у меня осталось — право быть женой Максима. Да, он мог сказать такое. В ярости. Но сказать это ей…

— Красивая история. Жаль, что ты не упомянула, что «понимаешь» ты его ровно до тех пор, пока он подписывает тебе премии. Ты не наш партнёр. Ты просто наёмный персонал с завышенной самооценкой.

На лице Валерии маска треснула, она побледнела. В глазах вспыхнула злоба.

— А ты кто? — прошипела она, забыв о сладких интонациях. — Предмет в его квартире? Мебель, которую скоро выставят на помойку? Он не хотел ранить твои чувства, жалкая ты истеричка.

Она выпрямилась и снова взяла себя в руки.

— Кстати об этом. Вы можете спокойно ехать домой. Отдыхать. В отличие от вас у меня есть медицинский сертификат, и я сама буду ухаживать за Максимом. Ему сейчас нужны рядом профессионалы, а не истеричка‑жена… которая осталась женой только по штампу в паспорте. Бумажка, милая. Ты — просто бумажка, которую он не успел порвать.

Воздух вырвался из моих лёгких, словно от удара в солнечное сплетение. Это было уже не просто оскорбление. Это был захват территории.

— Ты в своём уме? Да какое ты имеешь право?

— Имею, — холодно парировала она. — Право того, кому он доверял. Право того, кто не бросит его в беде. Ты думаешь, ты здесь нужна? Ты ему в последнее время была нужна? Он тебя терпел. Из чувства долга. А теперь долг кончился. Так что собирай свои шмотки и катись в свою пустую квартиру. Твоя смена закончилась.

Я шагнула вперёд, сокращая дистанцию до нуля. Была готова вцепиться ей в патлы.

— Попробуй только. Попробуй переступить этот порог завтра. Твои медицинские сертификаты я порву в клочья. Как и тебя. Я — его законная жена. И я решаю, кто будет находиться у него в палате. Тебя здесь точно не будет. Никогда. Поняла? Или повторить?

Губы Валерии задрожали от бессильной злости. Она искала слова, но не нашла.

И в этот момент его палец дёрнулся.

Мы обе застыли, уставившись на его руку. Моё сердце бешено заколотилось.

Валерия опомнилась первой. Бросилась к кровати Максима, пытаясь опять перехватить инициативу.

— Максим? Дорогой, это я, Лера. Ты меня слышишь? Я здесь, сожми мою руку!

Рука дёрнулась снова — на этот раз явно отстраняясь от её пальцев.

У неё отвисла челюсть. Весь её напор, её уверенность мгновенно испарились, сменившись шоком и страхом. Он её отверг. Даже здесь. Даже сейчас.

Я отшвырнула её плечом от кровати, заняв своё место. Моё. Законное. Не помня себя, накрыла руку Макса своей ладонью.

— Максим! Я здесь! Дай знак. Дай знать, что ты здесь! Что ты меня слышишь! Врача срочно!

Я нажала на кнопку вызова персонала, мои руки тряслись.

И тогда его указательный палец, лежавший под моей ладонью, слабо, но совершенно отчётливо шевельнулся. Он не просто дёрнулся — он надавил. Сознательно. Это было прикосновение. Ответ.

Монитор взвыл сиреной, заливая палату алым светом тревоги, фиксируя тахикардию.

Дверь в палату распахнулась, и на пороге появилась медсестра и ещё трое врачей. За ними — Ковалёв.

— Выведите всех посторонних! Быстро! — заорал врач, не глядя на меня и Валерию. Его руки уже работали над Максимом.

— Но он… он ответил мне! Я никуда не уйду! — попыталась возразить я.

Медсестра бережно, но настойчиво взяла меня под локоть.

— Давайте выйдем, вы мешаете. Мы вас позовём.

Нас вывели в коридор. Дверь захлопнулась перед моим носом, отсекая меня от самого главного.

Я посмотрела на закрытую дверь. За ней кипела борьба за жизнь Максима.

«Господи, только бы он выжил! Пожалуйста!» — повторяла я, как молитву, в своей голове.

Глава 6

Я обернулась к Валерии.

— Вон! И если я увижу тебя в радиусе километра от этой больницы, от Макса или от нашего дома, я сотру тебя в порошок. Ты здесь никто. Поняла?

Она побледнела, губы её бессмысленно задёргались. Не сказав ни слова, она развернулась и почти побежала к выходу, спотыкаясь на своих шпильках.

Я прислонилась к холодной стене, скользнула вниз на пол. Тело била дрожь. Он был здесь. Он боролся.

Прошёл целый час.

Целый час я металась по холодному, вылизанному до стерильного блеска больничному коридору. От стены к окну. От окна — обратно к зловещей, немой двери. Каждый приглушённый звук из‑за двери: металлический лязг, сдержанный голос — заставлял меня вздрагивать всем телом. Руки были ледяными, а внутри всё горело.

Наконец дверь открылась. Первая вышла медсестра. Несла в руках лоток с пустыми ампулами, смятыми упаковками от каких‑то медицинских систем.

— Заходите, — кивнула она мне коротко. — Кризис миновал. Доктор вас ждёт.

Моё сердце бешено заколотилось. Я зашла в палату. Воздух пах лекарствами. Мониторы снова пикали ровно, но теперь их ритм был чуть быстрее обычного, живым и энергичным. Доктор Ковалёв стоял у изголовья и вносил что‑то в электронную историю болезни. Он обернулся на мои шаги.

Лицо Антона Сергеевича было серьёзным, он устало улыбнулся одними глазами.

— Ну, Анна Александровна, — начал он, откладывая планшет, — ваш муж, судя по всему, решил устроить нам небольшую клиническую революцию.

— Он…? — Я не могла вымолвить слова, мой взгляд прилип к Максиму. Он лежал так же. Но всё казалось иначе. Восковая бледность сменилась живым румянцем. На лбу проступили мельчайшие капельки пота.

— Максим Дмитриевич пришёл в сознание. Не полностью, ненадолго, — пояснил доктор. — Но это, несомненно, прогресс. Значительный прогресс. Его мозг вышел из стазиса. Он отреагировал на сильный эмоциональный стимул.

Он многозначительно посмотрел на меня.

— Что там у вас произошло?

Я опустила глаза.

— Была… ссора. С его коллегой.

— Хм, — промычал Ковалёв. — Видимо, очень эмоциональная. Данные ЭЭГ показывали дикий всплеск. Его «включил» мощный эмоциональный разряд. Скорее, негативный.

— Это… это плохо?

— Нет! — доктор почти рассмеялся. — Нет, это прекрасно. Мозг — не линейный компьютер. Иногда ему нужен мощный толчок, удар током, метафорический или реальный, чтобы перезагрузиться. Сегодня он его получил. Но теперь ему нужен абсолютный покой. Никаких стрессов. Никаких посетителей. Только вы. И тишина.

В этот момент Максим застонал. Хрип, идущий из глубины грудной клетки.

Мы с доктором замерли.

Его веки дрогнули. И медленно, мучительно медленно приоткрылись. Глаза. Мутные, затянутые дымкой. Он повёл ими по потолку, по стенам. Потом его взгляд наткнулся на меня. И остановился.

Он смотрел на меня долго, не моргая. В его глазах не было ни осознания случившегося, ни любви, ни ненависти. Была лишь глубокая, бездонная растерянность.

Я, затаив дыхание, сделала шаг вперёд. Сердце внезапно заколотилось вопреки всем обещаниям себе оставаться холодной. Восемь лет отношений, из них год в законном браке. Восемь лет жизни сжимались в комок в горле. Я дала себе слово: быть здесь, пока он не придёт в себя. Не потому, что простила. Потому что иначе не могла.

— Максим? Ты меня слышишь?

Он молчал. Только смотрел. Его глаза были мутными, но где‑то в глубине, казалось, шевелилось сознание. Я не стала брать его руку. Мои пальцы лишь легли на край одеяла.

И вдруг его губы дрогнули. Они попытались сложиться. Издать звук.

— А… — вырвалось у него.

В груди что‑то болезненно ёкнуло. Я лишь кивнула, больше себе, чем ему. «Голосовые связки работают. Хорошо».

Он снова попытался, собрав все силы. Видно было, как напрягаются мышцы его шеи.

— Ан…

Это было начало моего имени. Имени женщины, от которой он ушёл.

Горькая волна подкатила к горлу. Я сжала зубы. Не сейчас.

Макс закрыл глаза. На секунду. Собрал все оставшиеся силы и открыл их снова. Его взгляд сфокусировался на мне.

— Аня… — сказал он. Тихо. Чётко.

И его веки сомкнулись. Он снова погрузился в сон.

Я не сдвинулась с места. Я выдохнула какую‑то невидимую напряжённость и медленно опустилась на стул. Глаза были сухими. Внутри царил покой. Он сказал моё имя. Он вернулся к реальности. Мой долг практически выполнен.

Доктор Ковалёв молча постоял несколько мгновений. Посмотрел на моё спокойное, уставшее лицо, а потом тихо вышел.

Я осталась одна. Только ровное пиканье мониторов и его тяжёлое, ровное дыхание. Максим вернулся. Но вернулся тот, кто решил уйти. Эта авария не отменяла сего факта. Мои чувства к нему были спутанным клубком из старой любви, привычки и горькой обиды.

Я смотрела на его спящее лицо. На губы, которые только что произнесли моё имя. «Аня».

А потом, сквозь сон, его губы снова шевельнулись. Едва заметно. Практически беззвучно. Но я услышала:

«Не смей… Не смей ей рассказывать об этом…»

Глава 7

Прошло три дня.

Эти дни были для меня пыткой. После того как он сказал ту фразу, Максим снова погрузился в глубокий восстановительный сон. А я осталась в ловушке своих собственных мыслей. Кому были адресованы те слова? Кто ничего не должен был узнать? Вопросов было больше, чем ответов. Точнее, ответов не было вообще.

Я была уверена — уверена, что, когда он окончательно проснётся, он всё сможет объяснить: и про аварию, и про его решение уйти, и про их отношения с Валерией. Я готовилась принять всё как есть.

Я репетировала нашу первую беседу в холодной, пахнущей лекарствами палате. Что сказать? С чего начать?

«Привет, как самочувствие? Кстати, ты же от меня ушёл к Валерии…» — звучало нелепо и пошло.

«Максим, нам нужно серьёзно поговорить» — слишком пафосно и официально.

Я представляла, что он может мне ответить. Оправдания. Возможно, даже попытку отрицать всё про Валерию: «Ты всё неправильно поняла. Она просто коллега».

Я мысленно спорила с ним, приводя железные, как мне казалось, доводы, ища в его гипотетических фразах слабые места.

Я собирала всю свою боль. Всю унизительную боль последнего времени в тяжёлый кулак. Чтобы ударить первой. Чтобы он наконец увидел, ЧТО натворил.

А потом меня отпускало. Максим только что избежал смерти. Его тело — в синяках, опутанное проводами. И я думала: «А может, промолчать? Дать ему окрепнуть?» — шептал внутренний голос. Но тут же меня душила обида: а кто дал мне время окрепнуть? Макс нанёс удар внезапно. Без предупреждения. Не думая о моём состоянии.

Я ловила себя на том, что смотрю на его спящее лицо: на сильные, резкие черты, знакомые до боли, на шрам над бровью, на расслабленные губы. В этом лице не было и следа той ледяной отчуждённости, что была в нём перед аварией. Здесь спал тот Максим, которого я любила. Который смеялся так, что у него появлялись морщинки у глаз. Который вносил меня на руках через порог нашей новой квартиры.

Это сводило с ума. Два образа одного человека — любимый и предатель — разрывали меня изнутри.

Я так и не выбрала стратегию. Не решила, бросить ли ему обвинения в лицо сразу или дать время. В моей голове был хаос, а в сердце — свалка из любви, ненависти, жалости и жгучего желания просто развернуться и уйти, оставив всё это позади.

И вот он проснулся.

Не так, как тогда, на несколько секунд. Его веки дрогнули и открылись. Медленно. Тяжело. Глаза были ясными. Сознательными. И абсолютно, до жути пустыми.

— Максим? — мой голос, который я готовила для твёрдого, уверенного диалога, прозвучал как писк мыши.

Его взгляд медленно скользнул на меня. Он смотрел не как на жену, не как на друга, не как на бабу. Он смотрел на меня как на незнакомый предмет в незнакомой комнате.

— Здравствуйте, — произнёс Макс. Голос хриплый от долгого молчания, но тон ровный, вежливый, безразличный.

У меня перехватило дыхание. «Здравствуйте». Как будто я… никто.

— Максим, это я, — заставила я себя сказать, чувствуя, как холод ползёт от кончиков пальцев наверх, к локтям, сковывая всё тело. — Аня.

Он поморщился, слабо, с усилием потянулся рукой к виску. Мышцы его предплечья напряглись под больничной рубашкой.

— Голова… — он сглотнул. — Извините. В голове каша. Вы… доктор?

В этот момент дверь открылась, и вошёл Ковалёв. Я даже вздрогнула от неожиданности.

— Максим Дмитриевич! Прекрасно, что вы с нами! — его бодрый голос прозвучал как гром среди ясного неба. — Как самочувствие? Оцените боль по шкале от одного до десяти.

Максим повернул голову к нему, и я увидела в его глазах мгновенное облегчение. Доктор. Белый халат. Чёткие вопросы. Это — понятно. Это — безопасно.

— Голова… на семь, наверное, — пожаловался он, и в голосе послышались едва уловимые, знакомые нотки. Лёгкая раздражённость, с которой он всегда говорил о дискомфорте. — И я не понимаю… Где это я? Что случилось?

— Автомобильная авария, — мягко сказал Антон Сергеевич, поправляя капельницу. — Вы в больнице. Получили серьёзную черепно‑мозговую травму. Сейчас кризис миновал. Всё будет хорошо.

Максим кивнул, усвоив информацию, и его взгляд снова вернулся ко мне. Он изучал моё лицо, мою позу, мои потрёпанные джинсы и свитер.

— А это… — он запнулся, брови слегка сдвинулись в привычном жесте лёгкого недоумения. — Сиделка? Медсестра?

Ковалёв глубоко вздохнул и посмотрел на меня. Я застыла, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Максим Дмитриевич, — произнёс доктор чётко, разделяя слова, — это ваша жена. Анна Александровна. Она все эти дни не отходила от вас.

Воцарилась тишина. Максим уставился на меня. Он вглядывался в моё лицо, в мои глаза, искал хоть что‑то знакомое: малейшую морщинку, родинку, изгиб брови. Хоть какую‑то зацепку в руинах своей памяти. Я видела, как напряжены его скулы, как пульсирует височная артерия. Я видела самый настоящий физический труд его мозга. Он скрипел, перемалывая пустоту, пытаясь высечь хоть искру.

И ничего.

Его взгляд оставался чистым. В нём было любопытство, недопонимание, лёгкая неловкость. Но не было узнавания меня.

— Моя… жена? — он произнёс это слово так, будто пробовал на язык что‑то незнакомое. Экзотическое. — Я… простите. Я не помню.

Он снова посмотрел на меня, и вдруг его взгляд упал ниже — на мою руку. На то самое место: безымянный палец правой руки, где осталась бледная полоса. След от обручального кольца, которое я в ярости выбросила в окно, когда он ушёл. Теперь только эта белая полоска хранила память о нём.

Я увидела, как его глаза сузились. Сосредоточились. Он заметил это. Заметил отсутствие.

И прежде чем я смогла что‑то сказать, его голос — всё ещё хриплый, но уже обретающий привычную твёрдость — нарушил тишину снова:

— Если вы моя жена… — Максим медленно поднял на меня взгляд. — …то где обручальное кольцо?

Дорогие читатели!

От всего сердца поздравляю вас с Новым годом!

Глава 8

Он спросил про кольцо. Прозвучало это так, как будто он спрашивает «который час» у незнакомой девушки в лифте.

Внутри у меня что‑то отключилось. Словно последний предохранитель в моей душе тихо сгорел.

Я смотрела на Макса. На этого незнакомца в теле моего мужа. На его напряжённый, изучающий взгляд. Он ждёт ответа. Ждёт логичного объяснения.

Вижу, как доктор Ковалёв замер у изголовья, оценивая ситуацию. Его профессиональный взгляд скользит между нами, фиксируя новый кризис. Только уже не медицинский, а человеческий.

Слов нет. Их просто нет. Нет тех заготовленных, острых фраз, что я репетировала ночами. Нет слёз. Нет истерики.

Я медленно прячу руку за спину. Этот немой укор, это свидетельство нашего крушения.

Он смотрит мне в глаза и ждёт ответа. Я ему его не даю. Пустота в ответ на его пустоту.

Я делаю шаг назад. Потом ещё один.

Его брови чуть приподнимаются. В глазах мелькает искра недоумения. Он открывает рот, чтобы сказать что‑то ещё. Спросить. Уточнить.

Но я уже разворачиваюсь.

Мои ноги несут меня к двери сами. Стараюсь не бежать, а идти медленно, спокойно.

Чувствую на спине их взгляды. Но не оборачиваюсь.

Рука сама находит холодную металлическую ручку. Я нажимаю на неё. Дверь открывается беззвучно. Я выхожу в больничный коридор, где пахнет едой, которую медсестры разносят по палатам.

Дверь закрывается за мной с тихим шипением доводчика.

Мне нужно подумать.

Прошла неделя. Каждое утро я входила в палату с мыслью: «Что я скажу ему сегодня?» К моему счастью, вопрос про кольцо больше не поднимался. Может, Максим ждал, что я объясню ему всё тогда, когда посчитаю нужным.

Я рассказывала Максиму всё. Как мы встретились в университете на паре по экономике, и он, самоуверенный отличник, спорил с замдекана о теориях рынка так яростно, что у того дёргался глаз. Я, скромная девочка, сидела сзади и восхищалась его смелостью.

О первом свидании. Как он впервые пригласил меня на кофе в крошечную кофейню у метро.

Как мы по кусочку собирали наш ресторан «Солнечный Уголок», и я ночами сидела с таблицами, а он лично выбирал каждую тарелку, каждую ложку.

Я рассказала ему о его матери. О том, как он, двадцатилетний мальчишка, за одну ночь стал взрослым, когда её не стало. Как он никогда не показывал чувств, но в годовщину её смерти всегда уезжал один на кладбище с огромным букетом её любимых пионов и сидел у её могилы несколько часов, рассказывая всё, что у него было на душе. Я говорила, что в нём живёт её улыбка.

А потом рассказала об отце. О том, что их отношения были всегда не как у отца с сыном, а больше походили на противостояние двух альфа‑самцов на одной территории. Как отец в нём видел не продолжателя рода, а конкурента, которого нужно задавить. Как после смерти матери между ними и вовсе выросла ледяная стена. Они не ссорились — они просто перестали быть значимыми друг для друга. Отец помог профинансировать наш ресторан не из поддержки, а из инвестиционных соображений. Максим подписывал тогда документы с таким видом, будто продавал душу.

Дарила ему наши воспоминания, как драгоценности, одно за другим. Он слушал, иногда улыбался, иногда хмурился, пытаясь уловить хоть что‑то знакомое в этом потоке прошлого.

Но я никогда не доходила до конца истории. Никогда не говорила о том вечере. О той самой нашей первой годовщине в роли мужа и жены.

В голове у меня, словно на разных чашах весов, лежали два варианта. Два будущих.

Рассказать правду. Горькую, унизительную: «Ты бросил меня, Максим. Сказал, что я превратилась в домашнюю клушу. Перед самой аварией ты ушёл». Посмотреть в эти чистые, ничего не помнящие глаза и вложить в них эту боль. Рискнуть тем, что он, не помня событий, почувствует только облегчение. Мол, раз собирался уйти, значит, так и надо.

Или солгать. Создать красивый миф о счастливой паре, которую трагически разлучила авария. Дать ему опору в виде идеального прошлого. Стать для него единственным проводником в мир, где его любили и ждали. Это было так заманчиво… и так подло. Это значило украсть у него право на правду. И главное — жить в постоянном страхе, что память вернётся и он поймёт, что его жестоко обманывали, пока он был слаб.

Я так и не решила. Ждала знака.

Но знак пришёл откуда не ждали.

Распахнув дверь в палату, я обомлела. Мой стул. Мой грёбаный стул у его кровати был занят.

Валерия.

Эта стерва наклонилась к Максиму так, что её силиконовая грудь чуть не касалась его лица. Её губы, выкрашенные в ядовито‑розовый, шептали что‑то прямо ему в ухо. А он… он позволял. Макс слушал её. Его лицо было сосредоточенным. Мучительная попытка вникнуть, вспомнить. И он впитывал её слова, как губка.

— …И ты сказал, что больше не можешь, — её приторно‑сладкий голос заполнял палату. — Что она высасывает из тебя всю энергию. Что ты уходишь к тому, кто даёт тебе дышать. Ко мне.

Я стояла на пороге, и мир сузился до этой картинки. До этого стула. До её руки, лежащей на его одеяле.

Всё. Всё внутри меня — вся неделя сомнений, вся боль, вся невысказанная правда — взорвалось.

— Что, твою мать, ты здесь делаешь?

Они оба вздрогнули, как воры, застигнутые на месте преступления. Валерия медленно, демонстративно повернулась ко мне, и на её губах расплылась театральная сочувствующая улыбка, от которой меня всегда тошнило.

— Анна Александровна! Доброе утро. Я просто помогала Максиму Дмитриевичу восстановить память…

— Я тебя спрашиваю, — переступила порог, и дверь захлопнулась у меня за спиной. Я не повышала голос. Наоборот. Он стал тихим, каким‑то плоским, но смертельно опасным. — Что… ты… делаешь… в палате моего мужа? Кто тебя, шалаву, сюда пропустил?

Её улыбка медленно сползла с лица, уступая место неподдельному испугу. Валерия явно не ожидала такого поворота. Она рассчитывала на слёзы, на истерику, на то, что я брошусь жаловаться врачу. В её глазах я была слабой, безвольной размазнёй. Но, похоже, чтобы быть услышанной, придётся опуститься до её уровня.