Развод. Из Кореи с любовью

Глава 1

Сегодня я выжата как лимон. День в операционной выпил из меня все силы. Я шла по коридору и мечтала только об одном: чтобы меня никто не трогал. — Доктор Ли!

Пожалуйста, только не сейчас. Я сделала вид, что не услышала. Ну нет, умоляю.

— Доктор Вика!

Я замерла. Пришлось остановиться и обернуться. Ко мне почти бежала Хин, поджатая, сухая, как вобла, заместитель заведующего анестезиологией. Она остановилась напротив и, даже не дав мне вздохнуть, выпалила:

— Доктор Вика, чуть не забыла! Со следующей недели у нас новый хирург. По международной программе.

Она скривилась, словно разжевала что-то невкусное. Я внутренне напряглась.

— Он из России. Ваш соотечественник. — Она сделала паузу и посмотрела на меня поверх очков. — Вам, скорее всего, придётся работать с ним в операционной. Пока он не адаптируется.

Я устало кивнула. Наверняка ещё один гений с манией величия, подумала я. Наверняка будет строить из себя неприступную звезду, а мне потом расхлёбывай и объясняй, почему у нас не так, как «в их лучших московских клиниках».

Хин тараторила что-то про график, но я уже её не слышала. Я смотрела на её идеально ровный пробор и думала о том, успею ли доползти до дома до того, как сеульские пробки превратятся в ад. Вдруг она резко замолчала и уставилась на меня:

— Доктор Вика, вы меня слышите?

Я встрепенулась, слегка поклонилась и выдавила из себя самую невинную улыбку:

— Конечно, очень внимательно.

Она ещё пару секунд буравила меня взглядом, явно не поверив, но решила не продолжать. Только сухо добавила:

— Завтра ваше дежурство. Не опоздайте.

Я с облегчением кивнула и рванула к лифту, пока она не придумала, о чем ещё спросить.

В кабине лифта я тупо уставилась на себя в зеркало. Кошмар. Под глазами — глубокие тени, волосы торчат во все стороны, на щеке — красный след от маски. Красотка. Я попыталась пригладить непослушные пряди и тут меня вдруг пронзило: Новый русский хирург.

Сквозь пелену усталости во мне вдруг что-то ёкнуло. Азарт, что ли? Русский! Настоящий, живой русский мужик, не чопорный, вечно кланяющийся кореец, который и слова лишнего не скажет, пока ему три раза не поклонишься. Я даже улыбнулась своему отражению.

Интересно, какой он? Будет обидно, если он окажется снобом. Но даже если так, ему точно далеко до наших местных «принцев крови». Тут снобизм возведён в культ, замешанный на тысячелетних традициях. А этот русский… Может, хоть какое-то разнообразие. Хоть глоток свежего воздуха в этом море вежливости и безупречных манер. Мне вдруг стало почти весело.

В машине я набрала мужа. Тишина. Ну да, конференция, занят. Ладно.

Дома, на парковке, я выползла из машины и поплелась к лифту. В лобби пахло орхидеями и дорогим деревом — этот запах пропитал всю мою жизнь здесь. Консьерж, увидев меня, сложился в поклоне чуть ли не пополам. Я машинально кивнула в ответ — за время в Корее привычка кланяться въелась в подкорку, хоть я так и не научилась делать это с той же пластичной грацией, как местные.

В квартире я скинула с себя всё и рухнула бы на диван, но нельзя. За стеклянными стенами сиял вечерний Сеул: красная лента машин внизу, небоскребы в огнях. А мне нужно было срочно приводить себя в порядок. Сегодня день рождения свекрови, и мы приглашены в шикарный ресторан.

Я встала под душ и закрыла глаза, давая воде смыть этот день. Мой муж… Джун. Шесть лет назад я прилетела сюда по обмену, думая, что это просто работа. После неудачной любви в Москве я дала себе зарок: никаких отношений, только карьера. Но появился он. Нейрохирург, о котором вздыхала вся клиника. Недосягаемый, холодный, совершенный. И этот ледяной красавец почему-то выбрал меня. Он пошёл против родителей, которые грозились лишить его всего. Со временем они смирились, но я до сих пор чувствую их оценивающие взгляды на семейных обедах.

Пять лет брака. Пять лет, которым, кажется, все завидуют. И только я знаю, что внутри этой идеальной картинки — пустота размером с детскую комнату, которой у нас нет. «Подождём ещё немного», — говорит Джун. И я жду. Последнее время мне кажется, что только это я и делаю.

Я уже докрашивала ресницы, когда щёлкнул замок входной двери.

— Привет, любимая! — Голос мужа раздался в прихожей, и через секунду он уже целовал меня в макушку. — Я в душ, пять минут! — И он исчез так же быстро, как появился.

Я вздохнула, глядя на себя в зеркало. Платье — целое состояние. Туфли — ещё полсостояния. Когда-то в Москве я думала, что москвичи помешаны на брендах. Боже, какая же я была наивная. В Сеуле бренды — это не просто одежда, это твой пропуск в общество, твой социальный статус. И я до сих пор не могу привыкнуть тратить такие бешеные деньги на вещи, которые, по сути, нужны только для того, чтобы произвести впечатление на таких же, как семья моего мужа.

Я тянусь за серьгой, когда Джун выходит из ванной. На бёдрах — только полотенце. И я замираю. Боже. Вода ещё блестит на его смуглой коже. Капельки стекают по широкой груди, чертят влажные дорожки по идеальному прессу, скользят ниже, к кромке полотенца… У меня пересыхает во рту. Я сглатываю. Пять лет замужем, а я всё ещё смотрю на него, как та дурочка-интерн шесть лет назад. Мускулы играют под кожей при каждом движении. Он красив. Нереально, до неприличия красив.

Джун останавливается у меня за спиной. В зеркале наши взгляды встречаются. В его глазах — тёмный, тягучий жар.

— Ты такая красивая… — его голос звучит хрипло, низко.

Он подходит вплотную. Я чувствую спиной его тело, влажное после душа тепло. Его губы касаются моей шеи, медленно, дразняще. Я поворачиваюсь, и он тут же заключает меня в свои объятия. Мои ладони упираются в его влажную грудь. Под пальцами — тугие мышцы, мокрая кожа, бешеный пульс.

— Я соскучился, Вика. — Он наклоняется к моему уху, и его шёпот обжигает. — Я очень хочу тебя. Прямо сейчас.

Его рот находит мой. Поцелуй жаркий, глубокий, голодный. Его руки скользят по моей спине, прижимают меня к твёрдому торсу. Он накидывается на меня, словно мы не виделись месяцы, а не несколько часов. Его ладони зарываются в мои волосы, запрокидывают голову, он целует мою шею, ключицу, спускаясь ниже…

Глава 2

Через полчаса такси останавливается у входа в ресторан. Водитель выходит первым, чуть ли не бегом обегает машину и открывает нам дверь, низко кланяясь.

Ночной воздух тёплый и влажный, липнет к коже. Пахнет цветущими деревьями и нагретым за день камнем. В ресторане хостес тоже складывается в поклоне так глубоко, что я вижу только её идеальный пробор.— Аннёнхасейо, — мурлыкает она и просит следовать за ней.

У меня внутри всё сжимается. Мы входим. За столом уже сидят родители Джуна, приглашённые родственники, друзья и, очевидно, партнёр его отца с женой и дочерью. Разговор мгновенно обрывается. Тишина становится такой густой, что её можно резать ножом. И все взгляды — все до единого — устремляются на меня. Мне же хочется провалиться сквозь землю. Или развернуться и уйти. Но я жена Джуна. Я улыбаюсь.

Хён Сук, мать моего мужа, восседает во главе стола как королева на троне. Тёмный шёлк обтекает её сухую фигуру, на шее холодно мерцают украшения — каждый камешек, наверное, стоит моей годовой зарплаты. Она смотрит на меня с выражением, которое должно изображать радость, но на самом деле напоминает кошку, наблюдающую за мышью.

Джун подходит к ней и останавливается на почтительном расстоянии. Кланяется. Я повторяю за ним.

— Мама, — говорит Джун.

Она протягивает руку и едва касается его рукава. Это высшая степень нежности в её понимании.

— Ты похудел, сын.

— Много работы, — отвечает он с лёгкой улыбкой.

Я протягиваю подарок. Двумя руками, как положено. Сгибаюсь в поклоне.

— С днём рождения, госпожа. Искренне желаю вам здоровья и благополучия.

Она принимает подарки, даже не взглянув на них, и сразу передаёт официанту. Развернуть прилюдно значит проявить интерес, а интерес к подарку от невестки — это почти неприлично. Всё заберут позже, когда мы уедем. Если вообще заберут..

Хён Сук поворачивается к гостям и делает короткий жест в мою сторону:

— Это жена моего сына. Вика.

— Та самая? — вдруг взвизгивает жена коллеги отца. У неё высокий, неприятный голос.

«Та самая»…

Хён Сук растягивает губы в тонкой улыбке. И вдруг быстро отвечает ей что-то на диалекте. Язык звучит иначе — гортаннее, резче. Я не понимаю ни слова. Я шесть лет учу корейский, но диалекты до сих пор для меня — непостижимы. Гостья понимающе кивает и бросает на меня быстрый взгляд.

Затем Хён Сук переходит на стандартный корейский.

— Да, та самая, которая едва не рассорила меня с сыном и не оставила нашу семью без наследника. Но я рада, что мы смогли подружиться! Вика теперь часть нашей большой семьи!

Я заставляю себя улыбаться. Подружиться?! Мы не подружились. И мы все это знаем.

Джун снова кланяется матери.

— Я рад, что ты приняла мою жену, мама.

Хён Сук снисходительно улыбается.

В этот момент в зал входит Ми с мужем. Я рада — хоть одно родное лицо. Пока они дарят подарки и церемонно здороваются, мы наконец занимаем свои места.

Прямо напротив меня оказывается дочь коллеги отца. Молоденькая, холёная, с идеальной кожей и идеально уложенными волосами. Она рассматривает меня так открыто и так нагло, словно я — экспонат в музее.

Мне становится неприятно. Я отвожу глаза, но кожей чувствую этот взгляд. Что она во мне ищет? Изъяны?

Су Ми с мужем садятся рядом. Словно повинуясь невидимому знаку, появляются официанты. Бокалы наполняются вином, на столе возникают блюда. Но все ждут.

Хён Сук медленно поднимает бокал. Держит паузу. Смотрит на каждого из нас по очереди. Потом произносит тост — витиеватый, полный метафор, которые я понимаю лишь наполовину. Все слушают с благоговением. Когда она заканчивает, гости дружно кивают и только после этого приступают к еде.

Я беру палочки и понимаю, что кусок в горло не лезет. От напряжения сводит челюсть.

Разговоры за едой текут спокойно и неторопливо. Основные блюда сменяются десертом и чаем. Я механически улыбаюсь, механически киваю, механически подношу еду ко рту. Внутри — пустота и раздражение. На себя, на эту ситуацию, на то, что я должна здесь сидеть и изображать счастье.

Наконец старшие поднимаются. Церемония прощания занимает минут двадцать: поклоны, пожелания, новые поклоны. Я кланяюсь столько раз, что у меня начинает кружиться голова. Хён Сук на прощание даже не смотрит в мою сторону.

Когда двери за ними закрываются, я кожей чувствую, как напряжение в комнате падает на несколько градусов.

За столом остаёмся я, Ми и наши мужья. Молодая дочь компаньона тоже задержалась — сидит, уткнувшись в телефон.

Ми шумно выдыхает.

— Наконец-то можно поговорить нормально. Осталось только отправить домой детей.

Она выразительно смотрит на девушку. Та поднимает глаза от телефона и делает капризное лицо:

— Можно я останусь? Я так давно вас всех не видела! Пожалуйста!

Ми колеблется. Я вижу, как она взвешивает: правила этикета против желания расслабиться.

— Ну… оставайся, — сдаётся она. — Вика, ты знакома с Хе Рин?

— Очень приятно, — я выдавливаю самую дружелюбную улыбку, на которую способна после этого вечера.

— И мне! — Рин улыбается в ответ, но глаза остаются холодными.

— Расскажи, как дела? — Ми явно пытается завязать светский разговор. — Почему ты вернулась? Твой папа, вроде бы, говорил, что ты собираешься работать в Европе?

— Собиралась. — Рин поправляет прядь волос. — Но после зимнего экономического форума планы немного изменились…

Она бросает многозначительный взгляд на моего мужа. Совсем короткий, но я успеваю заметить.

— Ты там была? — удивляется Ми.

— Да, сопровождала отца. — Рин улыбается. — Очень полезный был опыт.

Джун хмурится. Я замечаю, как его челюсть слегка напрягается. А Рин продолжает, теперь обращаясь прямо ко мне:

— А почему ты не поехала? Тебе бы стоило там побывать! Один ночной ужин в Пусане этого стоил! Виды, ночные разговоры… — Она мечтательно закатывает глаза. — Незабываемо.