Развод: Личный реабилитолог для чудовища

Глава 1

Духовка тихо гудела, и этот звук казался мне самым уютным на свете. По кухне плыл густой, пряный аромат розмарина и печеных яблок. Я приоткрыла дверцу, и в лицо ударило горячим паром. Гусь выходил идеальным: корочка уже стала глянцево-коричневой, именно такой, как любил Макар. Жир шипел, стекая на противень, словно аплодировал моим стараниям.

Я осторожно полила тушку вытопившимся соком. Двадцать лет. Фарфоровая свадьба.

Цифра в голове не укладывалась. Казалось, только вчера мы, глупые и счастливые студенты, клеили дешевые обои в нашей первой съемной однушке и ели пельмени из одной тарелки, потому что вторую разбили при переезде. А теперь...

Я выпрямилась, чувствуя привычное напряжение в пояснице — сказывалась смена в больнице. Сегодня был тяжелый день: два инсультника и спинальник весом под сто килограммов. Мои руки, привыкшие разминать чужую боль, сейчас слегка подрагивали, удерживая тяжелую ложку. Но это была приятная усталость.

На столе в гостиной уже стоял наш парадный сервиз — белый, с тонкой золотой каймой. Я доставала его редко, берегла. Макар всегда смеялся над этим: «Еся, вещи нужны, чтобы ими пользоваться, а не пыль собирать». Но сегодня случай особый.

Я подошла к зеркалу в прихожей, критически оглядывая себя.
Платье глубокого винного цвета сидело плотно. Может быть, даже слишком плотно — за последние пару лет я немного раздалась в бедрах, но Макар утверждал, что ему так нравится даже больше. «Есть за что подержаться», — говорил он, шлепая меня пониже спины, когда проходил мимо на кухню.

Я поправила выбившуюся прядь русых волос. В уголках глаз залегли лучики морщинок. Неглубоких, но заметных, если присмотреться. Я коснулась их пальцем.
— Ну а что ты хотела, Есения Павловна? — прошептала я своему отражению. — Сорок один год, не девочка. Зато ты спасла его. Вы победили.

Взгляд упал на свадебное фото в рамке на комоде. Макар там совсем мальчишка, худой, с вихрами. И сейчас — статный, широкоплечий мужчина, который выглядит лучше, чем десять лет назад.
Никто не верил, что он встанет. Пять лет назад, когда искореженный металл его машины разрезали спасатели, врачи давали мне сухие, как осенние листья, прогнозы. «Готовьтесь к коляске». «Овощ». «Чудес не бывает».

Я продала тогда всё, что могла. Мамины серьги, дачу, отложенные на учебу Полины деньги (слава богу, дочь поступила на бюджет). Я сутками дежурила у его кровати. Я выучила анатомию его тела лучше, чем свою собственную. Каждую мышцу, каждый нерв. Я массировала его ноги по шесть часов в день, прерываясь только на то, чтобы поменять судно или влить в него бульон. Мои руки тогда стерлись в кровь от жестких простыней и бесконечных растираний.

Но он пошел. Сначала с ходунками, потом с тростью. А теперь ходит в спортзал три раза в неделю и выбирает приталенные рубашки, чтобы подчеркнуть торс.

Я поднесла запястье к лицу и принюхалась. Сквозь ноты дорогих духов (подарок Полины с первой стипендии) пробивался едкий, специфический запах разогревающей мази. Я мыла руки трижды, терла их лимоном и кофейным жмыхом, но этот запах, казалось, въелся в подкорку. Профессиональное клеймо массажиста-реабилитолога. Надеюсь, Макар не заметит. Он терпеть не мог этот запах — он напоминал ему о времени его немощи.

В замке повернулся ключ.

Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле, как у школьницы перед первым свиданием. Я бросила быстрый взгляд на часы — ровно семь. Он пунктуален.

— С юбилеем, родной! — выдохнула я, распахивая дверь в гостиную и вылетая в прихожую.

Улыбка застыла на моем лице, как приклеенная маска.

Макар стоял на пороге. Он не стал разуваться, наступив дорогими ботинками прямо на пушистый светлый коврик, который я пылесосила полчаса назад. В руках у него не было цветов. Ни огромного букета роз, который он обычно дарил, ни даже скромных тюльпанов.

В его правой руке была зажата ручка дорожной сумки. Той самой, из рыжей кожи, которую мы купили ему в прошлом месяце для командировок. Сумка была набита битком — молния натянулась, грозя разойтись.

— Макар? — голос предательски дрогнул и сел. — Ты... ты уезжаешь? Срочная командировка?

Мозг лихорадочно искал оправдания. Конечно, командировка. У них в автосалоне сейчас закрытие квартала, вечно какие-то проверки из Москвы. Он просто забыл предупредить. Замотался. Бывает.

Я шагнула к нему, чтобы обнять, по привычке тянясь губами к щеке.
Он дернул головой, уклоняясь. Мои губы мазнули по колючему воздуху в сантиметре от его скулы. От него пахло холодной улицей и чужим, резким парфюмом, который я не узнала.

— Нам надо поговорить, Еся, — его голос звучал пугающе ровно. Тихий, спокойный тон, от которого у меня внутри всё сжалось в ледяной комок. — Гусь отменяется.

— Как отменяется? — я глупо моргнула, всё еще не понимая, не желая понимать. — Он же почти готов... Четыре часа в духовке... Макар, что случилось? Кто-то умер?

Он прошел мимо меня в гостиную, так и не сняв ботинки. Грязные следы протектора четко отпечатались на ламинате. Я смотрела на эти черные отметины и почему-то думала, что их будет трудно оттереть.

В комнате мерцали свечи. Блики играли на позолоте тарелок, на хрустале бокалов. Вся эта торжественность вдруг показалась мне нелепой, театральной декорацией к какой-то плохой пьесе.
Макар не сел за стол. Он встал у окна, спиной к накрытому пиршеству, и поставил сумку на пол. Звук удара кожи о пол прозвучал как выстрел.

— Сядь, пожалуйста, — попросила я. Ноги стали ватными, и я сама опустилась на краешек стула, сцепив руки на коленях, чтобы он не видел, как они дрожат.

— Я не буду садиться, — он наконец повернулся. Его лицо было странным. Не злым, не расстроенным. Оно было... пустым. Словно он смотрел не на жену, с которой прожил двадцать лет, а на предмет мебели. На старый шкаф, который жалко выкинуть, но он уже не вписывается в интерьер.

— Есения, — он назвал меня полным именем. Не «Еся», не «родная». — Я ухожу.

Глава 2

Я сидела на полу в прихожей, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрела на дверь. В голове было пусто и гулко, как в оцинкованном ведре. Даже слезы высохли, оставив на щеках стягивающую, неприятную корку.

Сколько я так просидела? Минуту? Десять? Час? Время растянулось, превратилось в вязкую смолу.

В замке скрежетнул ключ.

Звук был тихим, металлическим, но в мертвой тишине квартиры он прогремел как выстрел. Меня подбросило. Сердце, которое, казалось, уже остановилось, вдруг заколотилось с бешеной скоростью, ударяясь о ребра.

Вернулся.

Господи, он вернулся!

Конечно. Ну конечно же. Это просто нервы. Кризис. Он дошел до машины, посидел, остыл и понял, что натворил. Нельзя же вот так — перечеркнуть двадцать лет жизни из-за какой-то глупой интрижки. Он сейчас войдет, извинится, мы сядем ужинать... Пусть гусь остыл, разогреем. Главное, что он здесь.

Я вскочила на ноги, торопливо отирая лицо ладонями, пытаясь придать себе хоть сколько-нибудь достойный вид. Поправила подол платья, который задрался, пока я сползала по стене.

Дверь распахнулась.

На пороге возник Макар. Он был всё в той же кожаной куртке, всё с тем же выражением лица — деловитым, сосредоточенным, чужим. Он даже не взглянул на меня. Словно я была вешалкой или тумбой для обуви — просто препятствием на пути.

— Макар? — выдохнула я, делая шаг навстречу. Надежда трепетала внутри робкой птицей. — Ты... ты передумал?

Он прошел мимо, снова не разуваясь. Грязь с его ботинок — мокрый осенний песок — снова посыпалась на ламинат, удлиняя цепочку следов, ведущую вглубь нашего дома.

— Забыл кое-что, — бросил он через плечо. Голос был сухим, как наждак.

Он направился прямиком на кухню. Я поплелась за ним, не понимая, что происходит. Может, он забыл лекарства? Или документы на машину?

Макар подошел к столешнице, где стояла наша гордость — хромированная кофемашина с капучинатором. Он сам подарил мне её на прошлый Новый год. Я тогда пищала от восторга, потому что давно мечтала о настоящем латте по утрам, как в кофейне. «Чтобы ты просыпалась с улыбкой, Еся», — сказал он тогда, целуя меня в макушку.

Сейчас он резким движением выдернул вилку из розетки. Шнур хлестнул по кафелю черной змеей.

— Ты... что ты делаешь? — прошептала я, наблюдая, как он вытаскивает поддон и выливает воду прямо в раковину, даже не включив кран.

— Забираю, — буркнул он, протирая корпус рукавом куртки. — Я за неё кредит полгода платил, документы на меня оформлены.

— Но это же подарок... Ты мне её подарил...

Он наконец посмотрел на меня. В его взгляде не было ни стыда, ни жалости. Только холодный расчет собственника.

— Аделина любит капучино по утрам, — просто сказал он. — А у неё турка старая, неудобная. Тебе всё равно вредно много кофе пить, давление скачет.

Я задохнулась. Воздух застрял в горле колючим комом. Он не просто забирал вещь. Он забирал мои утренние улыбки, мой маленький уют, мой подарок — чтобы отвезти его ей. Чтобы варить ей кофе в машине, которую выбирала я.

Он подхватил тяжелый агрегат под мышку, кряхтя от натуги.

— И вот еще что, — он шагнул в гостиную.

На диване лежал плед. Мягкий, шерстяной, из шерсти альпаки. Дорогой, невероятно теплый. Я куталась в него вечерами, когда ждала его с работы, или когда у меня ломило суставы на погоду после тяжелых смен. Он пах моим домом. Моим теплом.

Макар сгреб плед свободной рукой, комкая его, как старую тряпку.

— В новой квартире пока пусто, — пояснил он, направляясь к выходу. — Пригодится. На первое время, пока не обустроимся.

Я стояла посреди кухни, глядя на осиротевшую розетку и мокрое пятно в раковине. Меня трясло. Это было не просто предательство. Это было мародерство. Он грабил нашу память, растаскивал наш быт на куски, чтобы построить из этих обломков шалаш для своей новой любви.

В прихожей снова хлопнула дверь. На этот раз он не сказал ни слова.

Я не побежала за ним. Я не стала кричать, умолять или проклинать. Я просто стояла и слушала, как удаляются его шаги по лестнице. Потом заурчал мотор машины. Нашей машины. И звук стих.

Теперь я осталась совсем одна.

Тишина в квартире стала плотной, ватной. Она давила на уши.

Я вернулась в гостиную. Свечи погасли сами собой, оставив после себя тонкие струйки сизого дыма и запах горелого фитиля. Этот запах смешивался с ароматом остывшего гуся.

Гусь.

Он лежал на блюде, красивый, румяный, но уже потерявший свой жар. Жир на дне противня начал застывать белесыми хлопьями. Я смотрела на эту птицу, которую выбирала на рынке два часа, торгуясь с фермером за лучшую тушку. Которую мариновала сутки в специях.

Внезапно меня затошнило. Вид этой еды, приготовленной с такой любовью для человека, который вытер о меня ноги, стал невыносим.

Я схватила блюдо. Руки дрожали так, что керамика звякнула.
Подошла к мусорному ведру на кухне, нажала на педаль. Крышка поднялась.

— Жри, — прошипела я в пустоту, опрокидывая блюдо.

Тяжелая тушка с глухим, влажным звуком шлепнулась в мусорный пакет, похоронив под собой картофельные очистки. Сверху я вытряхнула печеные яблоки. Жир потек по стенкам ведра.

Это было кощунство. Моя бабушка, пережившая голод, убила бы меня за такое. Но я не могла оставить его. Я не могла завтра разогревать это и есть. Я бы подавилась каждым куском.

Я вернулась к столу. Салат «Цезарь», в котором так и лежала скомканная грязная салфетка, отправился следом за гусем. Туда же полетела нарезка, оливки, хлеб.
Я действовала механически, как заведенная кукла. Взять тарелку — донести до ведра — вывалить — бросить в раковину. Взять — донести — вывалить.

В раковине росла гора грязной посуды. Той самой, с золотой каймой. Я включила воду, и горячая струя ударила в фарфор. Я схватила губку, выдавила моющее средство и начала тереть.

Я терла тарелки с остервенением, до скрипа, до боли в пальцах. Мне казалось, что если я сейчас отмою этот жир, этот соус, этот след чужого равнодушия, то станет легче. Что вода смоет грязь не только с посуды, но и с моей жизни.
Пена летела во все стороны, попадала на праздничное платье, но мне было все равно.

Глава 3 (Макар)

(от лица Макара)

Я вдавил педаль газа в пол, чувствуя, как мощный мотор отзывается хищным рыком. Машина рванула вперед, разрезая мокрый ноябрьский асфальт. Мимо проносились фонари, превращаясь в размытые желтые полосы, похожие на трассирующие пули.

Свобода.

Это слово пульсировало в висках в такт тяжелым басам, которые я выкрутил на максимум. Обычно я слушал радио «Джаз» или какие-нибудь скучные новости бизнеса, потому что Есению раздражала громкая музыка — у нее, видите ли, мигрень после смены. Но сейчас в салоне гремел какой-то модный клубный трек, название которого я даже не знал. Кажется, Аделина ставила его пару раз.

Бум-бум-бум. Басы били по ушам, заглушая голос совести, который пытался что-то там вякнуть про двадцать лет брака и брошенную жену.

Я скосил глаза на пассажирское сиденье. Там, пристегнутая ремнем безопасности, словно дорогой гость, возвышалась хромированная кофемашина. В свете приборной панели ее бок хищно блестел.
Я усмехнулся. Трофей. Мой законный трофей.

Почему-то именно эта железяка сейчас казалась мне символом моей победы. Есения вечно тряслась над вещами. «Не ставь кружку без подставки», «протри носик капучинатора сразу», «засыпай только определенный сорт зерен». Духота. Сплошная, беспросветная духота. Она превратила наш дом в операционную, где каждый предмет имел свое место и инструкцию по применению.

А теперь всё. Баста. Я вырвался.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Темная улица, где остался мой подъезд, мой этаж, моя прошлая жизнь, исчезла за поворотом. Странно, но я не чувствовал ни грусти, ни сожаления. Только адреналин. Тот самый, забытый с юности, когда ты сбегаешь с пар, чтобы поцеловаться с девчонкой за гаражами. Ощущение, что ты обманул систему.

— Я не сбежал, — сказал я громко, перекрикивая музыку. — Я эвакуировался.

Да, именно так. Я спасал себя. Есения... она хорошая женщина, врать не буду. Заботливая. Даже слишком. Но в этой заботе я задыхался.
Последние пять лет я жил как под стеклянным колпаком.
«Макар, тебе нельзя острое».
«Макар, не поднимай тяжелое».
«Макар, надень шарф, продует».
Она смотрела на меня не как на мужика, а как на хрустальную вазу, которую склеили суперклеем и боятся дышать в её сторону. В её глазах я всегда читал этот немой вопрос: «Как ты? Ничего не болит? Ты не сломаешься?».

Это унижало. Это кастрировало покруче любого ножа. Я чувствовал себя дряхлым стариком, которому меняют пеленки. А я, черт возьми, мужик! Мне сорок три, у меня тестостерон бурлит, я хочу жить на полную катушку, а не обсуждать вечером, какой хондропротектор лучше усваивается!

Аделина... О, с ней всё было иначе.
Она смотрела на меня снизу вверх, широко распахнутыми глазами, полными восторга. Для неё я был «Тигром», «Скалой», «Моим Королем». Она не знала, как я стонал от боли в спине по ночам. Она не видела меня беспомощным. Для неё я был кошельком на ножках — да плевать! Зато она давала мне то чувство власти и силы, которого мне так не хватало дома.

Я свернул на проспект, подрезав какого-то таксиста. Тот посигналил, я показал ему средний палец в окно и расхохотался.
Господи, как же хорошо!
Никаких больше «давай обсудим ремонт дачи». Никаких «надо помочь маме с рассадой». Никаких постных щей и паровых котлет.
Теперь — только стейки с кровью, секс до утра и жизнь без оглядки на тонометр.

Я подъехал к новостройке, где снимал квартиру для Аделины. Высотка сверкала огнями, как космический корабль. Элитный жилой комплекс, не то что наша сталинка с вечно ворчащими бабками у подъезда. Здесь пахло деньгами и успехом. Тем самым успехом, которого я, наконец-то, достиг, несмотря на все прогнозы врачей.

Припарковался, заняв сразу два места — плевать, я теперь здесь хозяин.
Вытащил из багажника сумку, перекинул ремень через плечо. Подхватил кофемашину. Тяжелая, зараза, килограммов десять, не меньше. Спина привычно кольнула в пояснице, напоминая о грыжах, но я лишь скрипнул зубами.
«Не сейчас, — приказал я своему телу. — Ты здорово. Ты молодо. Ты идешь к любовнице, а не на процедуры».

Лифт вознес меня на двадцать пятый этаж за секунды. Уши заложило, как в самолете. Я поправил воротник кожаной куртки, пригладил волосы, глядя в зеркальную стену лифта. Оттуда на меня смотрел крепкий мужик. Ну да, седина в висках, но это даже стильно. Джордж Клуни местного разлива.

Звонок в дверь. Сердце сладко екнуло. Сейчас она откроет. Сейчас будет визг радости, поцелуи, горячее тело...

Дверь распахнулась.

— Котик! — Аделина повисла у меня на шее прежде, чем я успел переступить порог.

Она была в том самом черном кружевном комплекте, который мы выбирали вместе неделю назад. Сверху наброшен полупрозрачный шелковый халатик, который больше открывал, чем скрывал.
В нос ударил запах её духов — сладких, приторных, с нотками ванили и мускуса. После стерильного запаха Есении (мыло, чистое белье, мазь) этот аромат бил по рецепторам, как кувалда. Пьянил. Дурманил.

— Ты приехал! Я так ждала! — она целовала меня в щеки, в губы, оставляя липкие следы блеска. — Ты насовсем? Ты сказал ей?

— Сказал, — я протиснулся в прихожую, стараясь не уронить кофемашину. — Всё, малыш. Я свободен. Я твой.

— Ура! — она захлопала в ладоши, и её накладные ресницы, похожие на крылья бабочки, затрепетали. — Мой Тигр вырвался из клетки!

Я шагнул вглубь квартиры и... споткнулся.

Под ногами валялась пустая коробка из-под пиццы. Жирное пятно от масла пропитало картон и уже начало впитываться в дорогой ламинат.
Я поморщился. Я люблю порядок. Есения приучила меня к тому, что пол должен быть таким, чтобы с него можно было есть.
Здесь же царил... творческий хаос. Если называть вещи своими именами — бардак.

На пуфике в прихожей горой была навалена одежда: джинсы, какие-то кофточки, колготки. Одна туфля валялась у двери, вторая — где-то в коридоре.
В воздухе висел тяжелый запах застарелой еды, смешанный с духами.
Я бросил взгляд в сторону кухни-гостиной. В раковине громоздилась Эверестом грязная посуда. Бокалы с остатками вина, тарелки с засохшим соусом, вилки... Казалось, здесь не мыли посуду неделю.

Глава 4

Утро началось не с солнечного луча на подушке, а с свинцовой тяжести в затылке. Я открыла глаза и несколько секунд тупо смотрела в потолок, на знакомую трещинку в штукатурке, напоминающую русло пересохшей реки.

В первую секунду по привычке захотелось потянуться, спустить ноги с кровати и пойти на кухню ставить чайник. Но тут память услужливо, как жестокий киномеханик, включила кадры вчерашнего вечера.
Макар. Чемодан. Гусь в мусорном ведре. Чек из ювелирного.

Я резко села. Голова отозвалась гулким звоном. В квартире было тихо той особенной, мертвой тишиной, которая бывает только в покинутых домах. Даже холодильник на кухне не гудел, словно тоже впал в депрессию.

Желудок скрутило спазмом. Я ничего не ела со вчерашнего обеда.
Встала, накинула халат. Тот самый, махровый, уютный, в котором я любила пить кофе по утрам. Сейчас он показался мне сиротским.
На кухне было чисто — я вчера выдраила всё до блеска, пытаясь смыть свою боль. Только пустое место на столешнице, там, где раньше стояла кофемашина, зияло как выбитый зуб.

Я открыла холодильник. Пустота. Вчера в припадке истерической уборки я выкинула абсолютно всё, что готовила для праздника, а вместе с этим — и остатки повседневной еды. На полке сиротливо желтел сморщенный лимон и стояла начатая пачка майонеза.
«Отличное начало новой жизни, Есения», — мрачно поздравила я себя.

Надо идти в магазин.
Я оделась быстро, не глядя в зеркало. Старые джинсы, свитер, пуховик. На улице ноябрь — самый гадкий месяц в году. Серый, промозглый, безнадежный.
Вышла из подъезда и сразу угодила ногой в жижу из мокрого снега и реагентов. Тот самый сапог, который я клеила суперклеем, предательски хлюпнул. Ледяная вода тут же обожгла пальцы.
Я стиснула зубы. Ничего. Куплю новые. С аванса. Или... стоп. Аванс только через две недели.
Ладно. Прорвемся.

В ближайшем сетевом супермаркете было людно и душно. Пахло мокрыми куртками и дешевой выпечкой. Я бродила между рядами, чувствуя себя привидением.
В корзину полетел необходимый минимум: пакет молока, батон, десяток яиц, пачка макарон по акции.
Я замерла у полки с кофе. Рука по привычке потянулась к зерновому «Lavazza», который мы брали всегда. Ценник кусался.
Я одернула руку. Кофемашины нет. Варить в турке? У меня её нет, турка уехала к Аделине вместе с моей гордостью.
Я взяла с полки упаковку растворимого кофе «3 в 1». Десять пакетиков. Гадость редкостная, сплошной сахар и пальмовое масло, но сейчас мне нужен был просто кофеин, чтобы не упасть.

На кассе сидела грузная женщина с фиолетовыми тенями на веках.
— Пакет надо? — буркнула она, пробивая мои скромные покупки.
— Нет, спасибо, свой есть.

Я достала карту. Ту самую, зарплатную, которая была привязана к нашему общему семейному счету. Макар всегда говорил: «Так удобнее, Еся. Все деньги в одном котле, проще копить, проще планировать». Я, наивная дура, кивала. Я же доверяла ему больше, чем себе.

Приложила пластик к терминалу.
Противный писк.
«Отказ в операции».

Кассирша вздохнула, закатив глаза:
— Женщина, средств недостаточно. Попробуйте другую.

У меня похолодело внутри. Как недостаточно? Там должна быть моя зарплата за прошлый месяц. Я же почти ничего не тратила, всё шло в «общий котел».
Я попробовала еще раз. Дрожащими пальцами вставила карту чипом, ввела пин-код.
Терминал думал долго, словно издевался.
«Недостаточно средств».

Очередь сзади начала роптать.
— Девушка, ну сколько можно? Мы на работу опаздываем!
— Не задерживайте, у меня ребенок!

Я чувствовала, как краска заливает лицо, шею, уши. Мне сорок один год. Я врач-реабилитолог высшей категории. А стою здесь, как школьница, пойманная на краже жвачки, и не могу оплатить батон и яйца.

— Подождите... — пробормотала я, судорожно роясь в сумке.

Дрожащими руками достала телефон, зашла в мобильный банк.
Приложение грузилось вечность.
И вот он, приговор.
Баланс: 0.00 руб.
И красная пометка: «Счет заблокирован основным держателем».

Он не просто снял накопления.
Он перекрыл мне кислород полностью. Он отрезал меня от моих же заработанных денег, потому что счет формально был открыт на его имя. «Так процент по вкладу выше, Еся, у меня же премиальный пакет в банке».
Я переводила туда всё.

— Женщина! — рявкнула кассирша. — Вы платить будете или мне охрану звать?

Я вытряхнула кошелек на резиновую ленту транспортера.
Две мятые купюры по сто рублей. Горсть мелочи.
Я начала считать, глотая злые, унизительные слезы.

— Уберите кофе, — тихо сказала я.
— Что?
— Кофе уберите. И макароны.

Кассирша демонстративно цокнула языком и нажала кнопку отмены.
Денег хватило на хлеб, молоко и яйца. И на один маленький пакетик кофе «3 в 1» на кассе.
Я сгребла покупки в охапку и выбежала из магазина, чувствуя спиной жгучие, презрительные взгляды очереди.

В больницу я пришла за полчаса до смены. Мне нужно было отдышаться, привести себя в порядок.
Зашла в ординаторскую. Здесь пахло хлоркой, старой бумагой и дешевым растворимым кофе — точно таким же, какой я купила сегодня. Этот запах, который раньше был просто фоном, теперь казался запахом нищеты.

— Есения Павловна, вы сегодня рано, — удивилась Зинаида Петровна, наша старшая медсестра, женщина монументальная и суровая, как памятник Ленину.

— Доброе утро, — я постаралась улыбнуться. — Зинаида Петровна, можно вас на минуту?

Она оторвалась от заполнения табелей, сдвинула очки на нос:
— Слушаю. Что-то случилось? Вид у тебя, краше в гроб кладут.

— Мне нужны дополнительные смены. Или ставка. Может, кто-то в отпуск уходит? Или на больничный? Я готова брать дежурства, ночные, выходные... Любые.

Зинаида Петровна покачала головой, и её лицо приняло скорбное выражение, которое она обычно берегла для родственников безнадежных больных.

Глава 5

Глава 5. Золотая клетка и лачуга

Служебный «ПАЗик» трясло так, словно мы ехали не по асфальту, а по стиральной доске. Окна дребезжали в такт мотору, а в салоне стойко пахло бензином и чьим-то вчерашним перегаром. Я сидела у окна, прижимая к груди сумку с нехитрым скарбом, и смотрела, как серые панельки окраин сменяются корабельными соснами.

Мы выехали за черту города, в «Зеленый пояс» — район, где сотка земли стоила больше, чем вся моя жизнь вместе с почкой и квартирой, которую Макар грозился отобрать.

Автобус чихнул в последний раз и замер перед огромными коваными воротами. Золотые вензеля сплетались в причудливую птицу, расправившую крылья. «Феникс».
Охранник на КПП, одетый в форму, которая выглядела дороже моего пуховика, брезгливо сморщился, проверяя мой паспорт.

— Лукьянова? — переспросил он, сверяясь со списком на планшете. — Проходи. Анфиса ждет у административного.

Я вышла из автобуса, и мои несчастные сапоги тут же утонули в идеально вычищенной, но все же влажной брусчатке. Мимо, едва слышно шурша шинами, проплыл черный тонированный «Бентли». Стекло было опущено, и я успела заметить ухоженную женщину в мехах, которая скользнула по мне равнодушным взглядом, как по пустому месту.

Я инстинктивно втянула голову в плечи. Здесь, среди кричащей роскоши, моя бедность ощущалась особенно остро. Я была чужеродным элементом, грязным пятном на стерильной картинке успеха. Заплаткой на королевской мантии.

— Еська! — Анфиса вынырнула из дверей главного корпуса.

На ней была униформа: темно-синий костюм, шейный платок, бейдж. Волосы уложены волосок к волоску. Здесь она казалась другой — собранной, деловой. Не той подругой, что вчера жевала чебурек на лавке.

— Ну, с прибытием в наш дурдом «Ромашка», — она подмигнула, но глаза оставались серьезными. — Давай быстрее, Давид Эдуардович ждет. У него пять минут до обхода випов.

Мы вошли в главный корпус.
В нос ударил запах денег. Это был особый аромат: смесь дорогого кофе, натуральной кожи, каких-то изысканных интерьерных духов и полной, абсолютной тишины. Здесь не пахло хлоркой и страхом, как в моей больнице. Здесь даже воздух казался платным.

Полы были выложены мрамором такого оттенка, что мне было страшно наступать на них своими хлюпающими сапогами. Огромная люстра под потолком сверкала тысячей хрустальных слез. В кадках стояли пальмы, листья которых блестели, будто их полировали вручную.

— Сменку надела бы, — шепнула Анфиса, косясь на мои ноги, оставляющие влажные следы.
— У меня нет, — тихо ответила я, чувствуя, как горят уши. — В сумке только тапочки для работы.

Мы поднялись на лифте с зеркальными стенами на третий этаж.
Кабинет главврача напоминал библиотеку английского лорда. Дубовые панели, кожаные диваны, шкафы с книгами.
За массивным столом сидел мужчина лет пятидесяти. Давид Эдуардович выглядел как профессор из кино: благородная седина, очки в тонкой оправе, уставший, внимательный взгляд умных глаз.

— Есения Павловна? — он встал мне навстречу. Рукопожатие у него было сухим и крепким. — Рад, что вы согласились. Анфиса о вас чудеса рассказывала. Говорит, мужа с того света вытащили.

— Вытащила, — кивнула я, стараясь не вспоминать, чем муж отплатил за это спасение. — Только чудес не бывает, Давид Эдуардович. Бывает адский труд и грамотная реабилитация.

Он усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин.
— Вот это мне и нужно. Труд. Без сантиментов.

Он жестом пригласил меня сесть. Сам опустился в кресло, снял очки и потер переносицу.

— Давайте сразу к делу. Пациент — Стефан Баженов. Сорок шесть лет. Мой... скажем так, старый товарищ. Вместе лямку тянули в свое время. Жизнь его потрепала изрядно. Контузия, множественные переломы в анамнезе, сейчас — посттравматический синдром, проблемы с опорно-двигательным, плюс... — он замялся, подбирая слова, — глубочайшая депрессия на фоне жизненного краха.

— Он пьет? — прямо спросила я.

— Бывает. Но сейчас я его держу на сухом пайке. Проблема не в алкоголе, Есения. Проблема в голове. Он потерял всё. Бизнес, семью, здоровье. Живет у меня из милости, я выделил ему старый флигель в парке, чтобы не смущать... кхм... основной контингент. Денег у него нет ни копейки, характер скверный. Он ненавидит, когда его жалеют, и еще больше ненавидит врачей.

Я кивнула. Классическая картина: сломленный мужчина, который видит в помощи подтверждение своей слабости. Макар был таким же первые полгода. Рычал, кусался, швырял тарелки. Я знаю, как с этим работать.

— Ваша задача — поставить его на ноги. Массаж, ЛФК, контроль приема препаратов. Я хочу, чтобы он начал ходить без трости и перестал выть на луну. Справитесь?

— Я посмотрю карту и снимы, тогда скажу точно. Но если мышцы живые — заставлю работать.

Давид открыл ящик стола и достал пухлый белый конверт.
Он положил его на полированную столешницу и придвинул ко мне.

— Это аванс. За неделю. Плюс «подъемные» за сложность. Я плачу из своего кармана, так что официально вы оформлены как консультант, но отчитываетесь только мне.

Я посмотрела на конверт. Он был плотным, тяжелым.
Моя рука невольно дрогнула, когда я потянулась к нему. Внутри меня все сжалось от унижения — брать деньги вот так, налом, в кабинете... Но потом я вспомнила пустой холодильник. Вспомнила чек на браслет любовницы. Вспомнила унижение на кассе.
Я накрыла конверт ладонью.

— Спасибо, — голос прозвучал хрипло.

— Это вам спасибо, если выдержите, — Давид вздохнул. — Предыдущая сиделка сбежала через два часа, обвинив его в домогательствах. Хотя он просто пытался вытолкать её за дверь. Есения, я прошу вас об одном: не принимайте его слова на свой счет. В нём говорит боль. И... не верьте, если он скажет, что я хочу его отравить. Это паранойя.

— Я поняла. Когда приступать?

— Прямо сейчас. Анфиса проводит.

Я сунула конверт во внутренний карман пуховика. Он грел мне грудь лучше любой грелки. Там, внутри, была моя свобода. Мой адвокат. Мои новые сапоги. Моя возможность не просить милостыню у бывшего мужа.

Глава 6

Глава 6. Укрощение строптивого

В комнате повисла тишина, но она не была пустой. Она была наэлектризована, гудела, как высоковольтные провода перед коротким замыканием. Где-то у плинтуса еще подрагивал последний осколок разбитой кружки, издавая еле слышный звон.

Я смотрела на этот осколок. Белая керамика с острым, как бритва, краем. Если бы он пролетел на пять сантиметров левее, Давиду пришлось бы искать не нового реабилитолога, а следователя.

Стефан в кресле тяжело дышал. Его грудная клетка ходила ходуном под грязной, растянутой футболкой. Он ждал. Ждал визга, слез, топота убегающих ног — всего того, чем обычно заканчивались его «представления» для персонала. Он был уверен, что победил.

Я медленно выдохнула, разжимая кулаки. Страх, ледяной и липкий, все еще сидел где-то под ложечкой, но поверх него плотным слоем легло другое чувство. Усталость. Бесконечная, свинцовая усталость женщины, у которой в кармане лежит последний шанс на выживание, и она не собирается его упускать из-за какого-то бородатого психопата.

— Веник где? — спросила я. Голос прозвучал буднично, даже скучно.

Стефан моргнул. Из-под нависших бровей на меня смотрели глаза человека, у которого только что сломался шаблон.

— Чего? — буркнул он. Рык исчез, сменившись недоумением.

— Веник, — повторила я, оглядываясь по сторонам. — Или щетка. Совок. Руками я это собирать не буду, мне пальцы для работы нужны. А вы, я смотрю, любитель швыряться казенным имуществом. Давид Эдуардович потом из вашей пенсии вычтет.

— У меня нет пенсии, — огрызнулся он, но как-то неуверенно.

Я заметила в углу, за кучей старых газет, прислоненную к стене швабру и совок. Подошла, взяла инвентарь.
Стефан следил за каждым моим движением, как настороженный пес, который не понимает: его сейчас ударят палкой или дадут кость.

Я начала сметать осколки. Шорк-шорк. Звук щетки по деревянному полу действовал успокаивающе. Я намеренно делала это медленно, демонстративно игнорируя нависающую тушу в кресле.

— Ты бессмертная, что ли? — наконец спросил он. В голосе прорезалось любопытство, смешанное с раздражением. — Я в тебя кружкой кинул. Тяжелой. Мог голову проломить.

Я выпрямилась, держа в руках совок с грудой керамического крошева. Посмотрела на него прямо.

— Вы не промахнулись, Стефан. Вы бывший военный, судя по выправке и лексикону. Если бы хотели попасть — попали бы. Вы пугали.

— А ты, значит, не пугливая? — он криво усмехнулся, обнажая желтоватые от табака зубы. — Или просто дура?

— Я бедная, — просто ответила я. — А бедность, знаете ли, сильно притупляет инстинкт самосохранения. Страх — это привилегия сытых. У меня этой привилегии нет.

Он замолчал, переваривая услышанное. Видимо, ожидал проповеди о врачебном долге или гуманизме, а получил суровую бухгалтерию.

Я высыпала осколки в мусорное ведро, которое было забито доверху пустыми пачками из-под сигарет и упаковками от лапши быстрого приготовления.
Поставила совок на место. Отряхнула руки.

— Ноги поднимите, — скомандовала я, кивнув на его вытянутые конечности. — Там еще пара кусков под кресло залетела. Наступите — порежетесь, а мне потом швы накладывать. Лишняя работа.

Он хмыкнул, но, к моему удивлению, послушался. Подтянул ноги к себе, поморщившись от боли в колене. Я быстро вымела остатки мусора.

— Теперь второй пункт программы, — я решительно направилась к окну.

В комнате стоял такой спертый дух, что его можно было резать ножом. Смесь старого пота, пыли и той особенной горечи, которой пахнут люди, давно махнувшие на себя рукой. Этим запахом пропитались шторы, ковер, обивка кресла.
Макар был прав в одном: запах имеет значение. Запах болезни убивает желание жить. И сейчас моя задача была выветрить эту смерть отсюда.

Я ухватилась за тяжелую, бархатную портьеру. Ткань была неприятной на ощупь, сальной от пыли.
Резкий рывок.
Кольца противно взвизгнули по металлическому карнизу.

— Эй! — рявкнул Стефан, закрывая лицо локтем, как вампир, увидевший рассвет. — Оставь тряпку! Свет глаза режет!

— Потерпите, — отрезала я. — Глаза не лопнут.

В комнату ворвался день. Серый, ноябрьский, скудный, но после полумрака склепа он казался прожектором. Пыль, потревоженная моим вторжением, затанцевала в столбах света миллионами микроскопических песчинок.
Я потянулась к шпингалетам. Старые, закрашенные в десять слоев краски, они не поддавались. Пришлось навалиться всем телом, ударить ладонью по ручке.
Рама со скрипом подалась.

Порыв ледяного ветра ударил в лицо, заставив меня зажмуриться от удовольствия. Воздух пах мокрой хвоей, прелой листвой и снегом. Чистотой.
Свежесть ворвалась в душную берлогу, разгоняя застоявшуюся вонь.

Стефан в своем кресле поежился, натягивая растянутый ворот футболки на уши.
Теперь, при свете дня, я могла рассмотреть его по-настоящему. И зрелище было печальным.
Он был похож на заброшенный памятник. Мощный, монументальный, но покрытый мхом и трещинами.
Волосы, когда-то густые и темные, теперь висели сальными патлами, густо припорошенные сединой. Борода росла клоками, скрывая подбородок и щеки. Под глазами залегли темные, почти черные круги — свидетели хронической бессонницы.
Кожа имела нездоровый, землистый оттенок.
Но под всей этой запущенностью угадывалась порода. Широкие кости, тяжелые кулаки, разворот плеч. Это был не рыхлый старик, а мощный механизм, который заржавел без смазки и движения.

И еще я увидела его взгляд.
Теперь, когда он не мог спрятаться в тени, в его глазах я прочитала не только злобу. Там была боль. Дикая, выматывающая, постоянная боль, от которой хочется лезть на стену. И стыд за эту боль.
Он ненавидел меня не за то, что я пришла. А за то, что я видела его таким.

— Закрой окно, дура! — прорычал он, стуча зубами. — Выстудишь хату! Я и так мерзну!

— Проветривание — пять минут. Это медицинский протокол. Замерзли — двигайтесь. Кровь быстрее побежит.

Глава 7 (Стефан)

(от лица Стефана)

Дверь за Есенией закрылась с тихим, но отчетливым щелчком. Она вышла на кухню, чтобы, кажется, набрать воды или вымыть руки после того, как возилась с моей грязной одеждой.

В комнате снова стало тихо, если не считать свиста ветра в приоткрытой форточке. Ледяной сквозняк полз по полу, облизывая мои босые ноги, но я не пошевелился, чтобы закрыть окно. Холод отрезвлял. Он вымораживал ту душную ярость, которая накрыла меня пять минут назад.

Я потер локоть левой руки. Там, где эта ведьма нажала пальцем, до сих пор пульсировала тупая, ноющая боль. Надо же.
Я хмыкнул, глядя на свою руку. Огромная лапа, способная согнуть подкову (ну, когда-то была способна), сейчас дрожала мелкой, противной дрожью. И не от слабости, а от шока.

Она меня сделала.
Просто взяла и уложила на лопатки. Без истерик, без вызова охраны, без слез.
«Руки распускать будем в другом месте».

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как привычная, родная боль в позвоночнике вгрызается в тело. Мой личный корсет из титана и зажатых нервов. Обычно эта боль заполняла всё сознание, заставляя ненавидеть весь мир. Но сейчас её перебивало другое чувство.
Удивление.

Обычно сценарий был один и тот же. Приходят фифы в белых халатах, надушенные так, что мухи дохнут на подлете. Я рычу, кидаю в них подушкой или стаканом воды. Они визжат, убегают к Давиду жаловаться на «неадекватного бомжа». Давид вздыхает, платит им неустойку и ищет новых дур.
Цирк с конями. Мое единственное развлечение в этой дыре.

Но эта... Есения.
Она не побежала. Она взяла веник.
«Бедность притупляет инстинкт самосохранения».

Я фыркнул, глядя на пустой дверной проем. Интересная формулировка. Честная. Обычно мне заливали про клятву Гиппократа, про милосердие и прочую чушь, за которой стояло желание получить конверт от главврача. А эта сразу выложила карты на стол: мне нужны бабки, поэтому я буду терпеть твои закидоны, но не дам себя в обиду.
Уважаю.
Совсем чуть-чуть, на донышке, но уважаю. Это был язык бизнеса, язык сделки. Ты мне — терпение, я тебе — возможность заработать.

Я огляделся. Комната изменилась.
Шторы были распахнуты, впуская серый, безрадостный свет, который безжалостно высвечивал всё убожество моего нынешнего существования. Пыль на полу, грязные пятна на обоях, горы мусора. Раньше, в полумраке, это казалось берлогой одинокого волка. Сейчас это выглядело как притон спившегося сторожа.
Мерзко.

Холодный воздух из форточки щипал кожу, но я не стал натягивать футболку обратно. Пусть. Этот холод выдувал из головы туман, который стоял там последние месяцы. Запах прелых листьев и снега перебивал запах моей собственной деградации.

Я закрыл глаза, вызывая в памяти образ моей новой мучительницы.
Я привык оценивать людей быстро. Профдеформация. Когда у тебя сеть клиник по всей стране и штат в несколько тысяч человек, ты учишься сканировать собеседника за секунды. Обувь, часы, ногти, взгляд. Дьявол всегда в деталях.

Что я увидел?
Сапоги. Дешевые, из кожзама, убитые в хлам. На левом носке — след от клея, подошва явно отходила. Она стояла в них в луже осколков, и я готов поспорить, ноги у неё были мокрые.
Джинсы — старые, потертые не по моде, а от времени. Свитер в катышках.
Руки... Руки у неё были рабочие. Короткие ногти, сухая кожа на костяшках, покрасневшая от холода и воды. Никакого маникюра, никакого гель-лака.
И палец. Безымянный палец правой руки. Там была бледная полоска незагорелой кожи. След от кольца, которое носили годами, не снимая, и сняли совсем недавно.

Пазл сложился мгновенно.
Разведенка. Или в процессе. Муж, скорее всего, ушел или выгнал, оставив без гроша. Потому и сапоги клееные, и взгляд такой... волчий. Не злой, а именно загнанный.
Она не врала про бедность. Она в отчаянии.
Давид, старый лис, знал, кого присылать. Ему нужен был кто-то, кому некуда бежать.

Я усмехнулся. Значит, она на крючке. Это меняло дело. С загнанными в угол людьми работать проще всего — они предсказуемы. Они будут глотать обиды, терпеть унижения, ползать на коленях, лишь бы не потерять источник дохода.
Скучно.
Моё мимолетное уважение начало таять. Очередная неудачница, которая пытается выжить за счет богатого дядюшки Давида (она-то думает, что платит он).

Мой взгляд скользнул по тумбочке, заваленной блистерами таблеток, которые я забывал пить.
Среди упаковок «Кеторола» и пустых кружек лежало что-то чужеродное.

Телефон.
Она забыла его, когда доставала тонометр. Видимо, положила и, отвлеченная нашей «стычкой», не забрала.

Я потянулся к аппарату.
Это был старенький «Самсунг» или «Хонор», черт их разберет, эти бюджетные модели. Чехол потертый, с какими-то полустертыми цветочками. Экран... о, этот экран видал виды. Он был покрыт густой сеткой трещин, «паутинкой», склеенной скотчем в углу, чтобы стекло не высыпалось.
У меня уборщицы в клиниках ходили с телефонами получше.

В этот момент экран загорелся. Видимо, пришло уведомление или сработал автоповорот, когда я его взял.
Я не собирался читать. Честно. Я чту личное пространство, даже если это пространство наемной сиделки.
Но текст всплывающего пуш-уведомления от банка горел на заблокированном экране слишком ярко. Крупные черные буквы на белом фоне.

SBERBANK:
Отказ в операции: Оплата услуг связи. Сумма: 350.00 RUB. Недостаточно средств. Баланс: 12.00 RUB.

Я уставился на эти цифры.
Двенадцать рублей.
У взрослой бабы, врача высшей категории (как она гордо заявила), на карте двенадцать рублей. Ей не хватило триста пятьдесят рублей, чтобы оплатить телефон.
Вот, значит, как.

Я положил телефон обратно на тумбочку, точно в то же положение, как он лежал.
Внутри поднялась волна странного, темного удовлетворения. Злорадства? Пожалуй.
Это было подтверждение моей теории.
Все её слова про «лечить», про «медицинский протокол», её гордая поза, её болевой прием — всё это было лишь фасадом. Декорацией.
На самом деле она — нищая. Она зависит от меня (вернее, от этого места) полностью.
Ей не просто нужны деньги. Ей нечего жрать.