Развод. Лишняя в любви. Второй не стану

Глава 1

Он не должен был забыть телефон в машине.

Я не хотела читать. Не собиралась. Просто искала навигатор, хотела заказать торт для праздничного ужина. Глупая, наивная. Жена, верившая, что муж — это стена. Дом. Забота.

Экран вспыхнул сам. Там переписка.

"Ты такая сладкая была вчера, моя тигрица… Я не могу дождаться, когда ты снова будешь подо мной…"

Я даже не поняла, как оказалась на заднем сиденье, как будто меньше воздуха, ближе к полу — будет не так больно падать.

Сердце… будто кто-то всунул в грудную клетку кулак и начал медленно сжимать, пока хруст не станет слышен на весь салон.

"Жена ничего не заподозрила?"

"Нет. Она все еще думает, что я был с родными."

Уродливая правда обожгла кожу.

Я молча вошла в дом.

Кемаль был на кухне. В рубашке, с закатанными рукавами. Наливал кофе, что-то напевал. Спокойный. Домашний. Мой.

Мой?

— Ты где была так долго? — обернулся и улыбнулся.

— В аду, — ответила я тихо и посмотрела ему в глаза.

Он замер. Улыбка слетела, как сброшенная маска. Что-то почувствовал.

Запах чужой паники летал в воздухе.

Я положила телефон на стол. Он взглянул. И, казалось, побледнел.

— И что ты думаешь касаемо этого, — начал, но я ударила его. Громко, звонко, с болью, которую собирала годами, не зная, откуда она.

— Ты спишь с другой. Месяцами. А я… А я думала, что у нас любовь.

— Марьяна, подожди, — он потянулся ко мне, но я отпрянула.

— Не трогай. Не смей. Ты был моим всем, а стал предателем. Ты — гниль в подарочной упаковке.

— Я… — начал он, но я перебила:

— Ты был с ней пока я накрывала на стол! Ты целовал меня утром, стирая с губ её вкус! Ты клялся в верности, пока называл меня «глупенькой», с ней в постели!

— Это была ошибка… Просто постель, ничего больше.

— Нет. Ошибка — это я. Ошибка — верить тебе. Доверять. Дышать тобой.

Он подошел. Холод в глазах сменился звериным теплом, таким которое душит.

— Я люблю тебя.

— Ты не знаешь, что это. Любовь — это верность. А ты… — я взяла его руку и сжала. — Это твои пальцы, которыми ты касался её. Это твои губы, которыми ты клялся мне в любви и шептал ей нежности.

Он молчал.

Я дрожала. Внутри все лопалось, как стеклянные игрушки — с хрустом, со звоном, с брызгами крови.

— Мы можем всё обнулить, прекрати истерику, — вдруг сказал он и потянул меня за руку. — Я брошу её. Ради тебя.

— А я — брошу себя. Ради себя.

Я ушла в спальню. Без плана. Без цели. Без сердца.

Но с остатками гордости, которую не успели вырвать из меня.

Мне нужно было что-то делать и как можно скорее.

Кемаль не пришел в спальню и это хорошо, у меня было время собрать себя и все вокруг по осколкам. После того погрома, что я устроила в порыве эмоций.

Он пришёл на рассвете.

Я не слышала шагов — только хлопок двери. Такой, будто в дом ворвался ветер с пылью Востока и запахом власти.

— Что ты устроила? — голос Кемаля был ровным. Опасно ровным. И пахло алкоголем. Никаких «прости». Никаких «Марьяна, дай объяснить». Как будто это не он разорвал моё сердце. Как будто это я.

Он стоял в дверях, осматривался вокруг, высокий, в черной рубашке, расстёгнутой до груди. Глаза — уголь и лава. Смешанные.

— Уходи, — тихо сказала я, не поднимая взгляда.

— Что ты сказала? — он подошёл ближе. Очень медленно. Очень уверенно. Как лев к раненой лани, которая ещё не поняла, что охота не окончена.

— Уходи, — повторила я, громче, с надрывом. — Я не прощу. Никогда.

— Ты не прощаешь — когда тебе изменяет кто-то другой, не прощаешь боли от кого угодно и это правильно, — проговорил он, обойдя меня, встал позади. Я чувствовала жар его тела. — Но ты забыла одно, Марьяна…

Он наклонился, почти касаясь губами моей шеи.

— Ты — моя. Всегда была. Даже сейчас, с этой истерикой, с этим глупым уходом, с надорванной гордостью — ты всё ещё моя женщина. Поняла?

Я отвернулась, стиснув зубы.

— А твоя любовница? Тоже твоя женщина? И теперь мы составим график посещения на неделю

— Та женщина была… ошибкой.

— Ты каждый вечер повторял ей, что она у тебя «настоящая». А я кто?

Он молчал секунду. А потом резко схватил меня за запястье. Жестко. Властно.

Я вскрикнула, но не от боли. От того, как легко он снова стал центром моей силы.

— Ты — моя жена, Марьяна. Слышишь? Единственная. У меня нет двух. Или трёх. Ты хотела так, я этого разве не исполнил? Есть ты. Только ты.

— Тогда почему…

— Потому что я мужчина.

— Это не ответ! Это не нормально Кемаль, ты идиот если считаешь иначе. — выкрикнула я, вырываясь.

Он отпустил.

— Хочешь ответ? Хорошо.

Он подошёл вплотную, в упор.

— Я спал с ней, потому что ты перестала быть интересной, стала предсказуемой и скучной. Ускользала. Смотрела в сторону. Холодная. Отстранённая.

— Это твое оправдание?

— Это не оправдание. Это мой тебе приказ. Вернуться ко мне. Стать той, кем была в начале.

Он резко поднял моё лицо за подбородок.

— Ты будешь спать в моей постели. Будешь носить мою фамилию. Будешь рожать моих детей. Рано или поздно, иначе не будет, сама знаешь.

— А если я не хочу?

Он усмехнулся. Тихо. Хищно.

— Тогда ты узнаешь, Марьяна… что Османов не терпит отказа.

В этот момент я поняла:

Он не уйдёт.

Он — как пожар. Сжигает всё.

И я — или сгорю, или сдамся и стану пеплом в его ладонях.

***

На кухне пахло пряным рисом и жареным миндалём. Я старалась дышать ровно. Готовила ужин. Ждала какого-то чуда, шанса для себя. Глупая.

Когда он вошёл, я почувствовала — что-то не так. Кемаль не пришёл один.

За ним стояла девушка. Молодая. Светлая. В белом платке и длинном платье, будто шла на венчание, а не в дом замужнего мужчины.

Я застыла с ножом в руке.

— Кто это?

Он спокойно снял пиджак, положил на спинку стула и обернулся ко мне:

Глава 2

Я сидела в спальне на полу. На дорогом ковре, с заплаканным лицом и трещинами внутри, которые никто не видел.

Тихо. Так тихо, что я слышала, как стучит в висках моя кровь.

На постели лежал платок.

Цвета пыли и золота. Новый. Торжественный.

Его принесла Рана. Молча. Без взгляда. Без слов. Просто оставила. Ушла.

Это было посланием от него — выйти на завтрашнюю церемонию с улыбкой. Поздравить. Пожелать счастья. Как полагается первой жене.

Смех.

Он вырвался сам. Глухой, надломленный.

Вдруг мне стало так по-человечески страшно.

Не от Алии. Не от Анаит-ханум.

А от того, что я не чувствовала себя живой.

Я вдруг вспомнила бабушку.

Её руки — в венах и в муке. Её глаза — серые, как пасмурное небо в деревне.

Её слова, сказанные с окаменевшими губами:

"Если уйдёшь — не возвращайся. Кровь мешать нельзя. Ты себе судьбу сломаешь. А потом будешь кусать руки, да некому будет тебя вытащить."

Я тогда ответила:

"Ты не понимаешь, бабушка. Он меня любит."

Любит.

Да, конечно.

Любовь. Которая разрешает привести другую женщину в наш дом.

Дверь открылась.

Без стука. Без предупреждения.

Кемаль.

Высокий. Молчаливый. В черной рубашке и с тем самым взглядом — тяжелым, как цепь на шее. Он вошёл, будто я тут — часть мебели.

— Ты не надела платок, — голос ровный. Холодный. Как клинок по коже.

— А ты привел в наш дом женщину, хотя говорил, что такого не будет никогда, — ответила я, не поднимаясь с пола. — Мы квиты.

Он прошёл к окну. Медленно. Оглядел комнату. Меня.

— Я тебя предупредил.

— Когда? Когда ты целовал меня и шептал, что я одна? Или когда обещал, что будешь защищать?

— Я защищаю.

— Кого?

Он подошёл ближе. Присел на корточки напротив. Глаза на уровне моих.

— Тебя. Себя. Нашу фамилию. Наш закон. Себя — как мужчину. И тебя — как мою женщину.

Я засмеялась. Сквозь слёзы.

— Ты защищаешь меня, отнимая у меня всё?

— Я не отнимаю.

Он наклонился ближе.

— Я всё ещё даю тебе шанс остаться моей. Быть главной. Быть матерью моих детей. Быть той, кого все уважают.

— А как же твоя Алия?

— Алия будет моей женой. Но ты — моя первая. Законная. Ты будешь над ней. Она будет под тобой. Пока ты молчишь и принимаешь.

Я встала. Резко. Оттолкнула его.

— А если я не приму?

Он встал следом. Быстро. Угрожающе близко.

— Тогда ты узнаешь, Марьяна, как я умею наказывать.

Он схватил меня за запястье. Сильнее, чем раньше.

— Ты знала, с кем идешь жизнь связать. Ты знала, чей я сын. Ты видела мои законы, мою семью. И всё равно вышла за меня.

— Потому что любила!

— Любовь — это не свобода, Марьяна. Это — принадлежность. Ты принадлежишь мне. Ты — моя жена. И ты не уйдешь.

Я дрожала. Но не от страха. От боли. От того, что внутри всё ломалось. А он смотрел — и не жалел.

— Рано или поздно это бы произошло, — сказал он мягче. Почти с сожалением.

— Почему?

— Потому что я — Кемаль Османов. Я сын своего отца и у меня есть обязанности перед своими традициями и семьей. А ты — русская девочка, которая поверила в сказку. Но это не сказка, Марьяна. Это — мой мир. Или ты в нём. Или против него.

Он положил платок мне на плечи. Символично.

— Завтра ты будешь рядом. И ты улыбнёшься. Потому что иначе… ты исчезнешь. Из этого дома. Из этой страны. Из моей жизни. Навсегда.

Он вышел.

Дверь захлопнулась.

А я стояла, с платком на плечах и с ощущением, что мне снова девятнадцать, и я снова стою перед бабушкой…

…и понимаю, что она всё знала. А я — всё потеряла.

***

С утра меня одевали молча.

Пальцы женщин скользили по телу, будто это не я, а фарфоровая кукла, которую нужно выставить напоказ. Одна закрепляла на голове платок, другая поправляла брошь на груди, третья наносила блеск на губы, делая их живыми, даже если я уже умерла внутри.

Запах розовой воды и чего-то приторно-сладкого щекотал нос. Я не просила никого об этой церемонии. Я не хотела. Но сказать вслух — не посмела.

В этой стране у жены нет права на голос. Особенно если ты — не та, кого выбрали навсегда.

Я — первая жена. Но не единственная. И не последняя.

Во дворе уже всё было готово.

Бело-золотой шатёр, развевающиеся ткани, тихие мелодии, льющиеся из колонок, украшенных живыми цветами. Женщины в светлых нарядах, мужчины в строгих костюмах. Камеры, свет, шёпот. Всё как в красивой восточной сказке.

Только сказка больше не обо мне.

Я вышла из дома по знаку одной из женщин. Голова была покрыта лёгкой тканью, длинное платье из белого шёлка стелилось за мной по мрамору.

Я шла медленно, плавно, как учили. Улыбалась, как нужно. Словно ничего не произошло. Словно не я прошлой ночью пряталась за ширмой и слышала, как мой муж… мой Кемаль… говорил другой женщине, что мечтал о ней.

"Ты — чистая, Алия. А Марьяна… Просто увлечение. Мимолётное. Хотел попробовать, знаешь… как экзотическую игрушку."

Я шла, пока под ногами не задрожала земля. Не буквально. Просто внезапно мир стал зыбким, будто мне подложили не камень, а зыбучий песок.

Передо мной стоял он. Кемаль Османов. Мой муж.

Муж, которого я любила до боли в костях.

Муж, который смотрел на меня сейчас будто с сожалением.

Или мне только казалось?

В его взгляде не было торжества. Не было злорадства. Но и любви тоже не было.

Я не отвела глаз. Слишком поздно прятать слёзы — я научилась держать их внутри. Там, где никто не достанет. Даже он.

Он протянул мне руку. Я вложила в неё свою. Холодную. Безжизненную.

— Марьяна ханум, — произнёс кто-то с микрофоном, — пусть этот день будет наполнен светом. Аллах свидетель, что вы первая супруга нашего брата Кемаля. И да пребудет в вашем доме милость, покой и благословение.

Слова били, как плети. Первая. Но не единственная.

Глава 3

Я спустилась во внутренний двор, где был залитый солнцем мрамор, переливающийся от влажной утренней росы. Шум воды из фонтана успокаивал, но только на секунду. Внутри у меня давно не было покоя.

Я увидела её раньше, чем услышала. Анаит-ханум стояла в тени арки, как тёмная статуя, опершись на резную трость. Её чёрное платье и строгий платок делали её похожей на монолит. Только глаза жили — холодные, острые, как лезвия.

— Марьяна-ханум, — произнесла она с той самой, особенной интонацией, где уважение звучало, как оскорбление. — Ты всё ещё ведёшь себя так, словно этот дом — твой.

Я остановилась. Медленно повернулась к ней.

— А разве нет? Я — жена Кемаля Османова.

— Жена… — она усмехнулась, но её улыбка была ядом. — Ты забываешь, что значит быть женой в нашем мире. Жена — это тень мужа. Молчаливая, покорная. Та, что знает своё место.

Я шагнула ближе.

— Моё место там, где я захочу.

Её глаза сузились.

— Ты смеешь так говорить со мной? С женщиной, что растила его, когда твоей матери и в помине ещё не было? Ты — чужая, русская. Даже если бы ты родила ему десятерых, ты всё равно осталась бы чужой.

Я вдохнула глубоко, чувствуя, как поднимается волна злости.

— Руководите Алией, Анаит-ханум. Она любит ваши приказы. Я — нет.

Её губы дрогнули, но она сдержалась. Сделала шаг ко мне, почти вплотную. От неё пахло восточными маслами и чем-то пряным, тяжёлым, как её присутствие.

— Ты думаешь, что победишь? — прошипела она. — Ты думаешь, что сможешь удержаться здесь, когда твои корни — гниль для этого дома? Мы вымоем тебя, как грязь, если я только захочу.

Я подняла подбородок.

— Вы уже пытались. Но вот я стою. И, знаете… — я усмехнулась, медленно, с вызовом. — Я больше не боюсь вас.

Её глаза метнули искры.

— Нечистая, — прошептала она. — У таких, как ты, только один конец.

— Возможно, — ответила я тихо, — но я уйду, когда решу я, а не вы.

Мы стояли в тишине, словно две воительницы на арене. Внутри меня больше не было страха. Только холодное осознание: она — прошлое. А я… я либо выживу, либо вырвусь.

В этот момент раздались тяжёлые шаги.

Я узнала его сразу, ещё до того, как он появился в арке. Кемаль.

Высокий, уверенный, с лицом, на котором уже читалась тень раздражения. Он остановился, увидев нас вместе. Его взгляд прошёл по мне, потом — по Анаит. И в глазах вспыхнул огонь.

— Что происходит? — спросил он на своём языке. Я понимала отдельные слова, но не всё.

Анаит что-то ответила — голос её был резкий, как удар хлыста.

Кемаль шагнул ближе, резко, и заговорил снова. Тон его был жёстким, властным. Я уловила только моё имя и несколько знакомых слов. Остальное — поток, но я чувствовала смысл. Он был недоволен. Очень.

Анаит попыталась что-то возразить, но он резко вскинул руку и сказал громко, так, что даже сад притих:

— Я говорил вам — не трогать её!

Я поняла. Даже не зная всех слов. Я видела, как дрогнула её спина. Она опустила голову, как загнанная собака, но глаза её всё ещё метали ненависть.

— Не вмешивайтесь в то, что между мной и Марьяной. — его голос звучал так, что спорить было бессмысленно.

Я стояла и смотрела, как тень власти опускается на сад.

Анаит ушла, не попрощавшись. Её шаги были тяжёлыми, как отгремевший приговор.

Кемаль повернулся ко мне. Его взгляд был сложным. Там было раздражение, злость, что ему пришлось вмешаться, и что-то ещё… возможно, сожаление.

— Она не имеет права с тобой так говорить, — сказал он наконец, уже на русском, тяжело. — Я сказал им всем. Марьяна — моя жена ты.

— Твоя… — я горько усмехнулась. — Но не единственная.

Он молчал, глядя на меня. А потом тихо добавил:

— Это ничего не меняет.

Я отвернулась, чувствуя, как внутри снова зашевелилась боль.

Ничего не меняет.

Только я меняюсь. Каждый день.

И однажды я уйду так, что никакие их законы меня не вернут.

Дом спал.

Только фонтаны в саду шептали свои вечные молитвы, а за стенами тянулся запах ночного жасмина, смешанный с пряной гарью углей, что догорали в камине.

Я лежала на кровати, уставившись в потолок, и думала о том, как странно тихо вокруг. Слишком тихо.

Так тихо, что каждый шорох напоминал мне: я всё ещё здесь, в чужой жизни, в чужом плену.

Сердце стучало так громко, будто его услышат за дверью. Я поднялась медленно, стараясь не скрипнуть кроватью. Накинула лёгкий халат и босиком вышла в коридор.

Луна прорезала тьму длинными полосами, и я ловила их, как спасение.

Библиотека встретила меня запахом пыли и старой кожи. Шорох книг, потрескивание дерева Я нашла тот самый стеллаж у окна. Опустилась на колени и нащупала пальцами то, что спрятал Арсен.

Телефон. Маленький, старый, с тёплым корпусом, будто ждал меня.

Я держала его в руках, и во мне боролось всё.

Страх.

Надежда. И странное чувство вины — словно я предаю кого-то. Хотя предали меня.

Я включила его. Экран вспыхнул бледным светом, и этот свет осветил мои руки — дрожащие, но решительные.

В памяти телефона было только одно имя: Арсен.

Я не стала звонить. Только написала:

"Я готова. Скажи, что делать."

Пальцы зависли над кнопкой «Отправить».

Я вспомнила бабушку Веру.

Её слова: «Уйдёшь — не возвращайся». Вспомнила первую ночь с Кемалем, когда мне казалось, что я в раю. Вспомнила Алию, её лицо, её довольный взгляд, когда она гладит свой живот.

И нажала «Отправить».

Сообщение ушло.

Телефон погас, будто спрятал мою тайну.

Я вернулась в спальню и легла. Глаза закрылись, но сон не пришёл.

Я слушала ночные звуки дома, в котором я больше не дома. Слышала, как скрипнула где-то дверь. Как капля воды упала в фонтан. Как ветер шевельнул шёлковые занавеси.

И впервые за долгое время почувствовала — я уже не пленница.

Внутри родилось ощущение свободы. Пусть пока только в мыслях. Пусть пока в моих ладонях всего лишь старый телефон.

Глава 4

Этот дом стал моей клеткой. Не золотой — нет, в нём слишком много мрамора, камня, тихих шагов и чужих лиц, чтобы называть его «золотым». Он был холодным, как аквариум с редкой рыбой — дорогой, но без души.

Я шла по коридору, где в воздухе висел аромат жасмина, и знала — за поворотом меня ждёт тетя Кемаля. Анаит. Та, что с первого взгляда возненавидела меня с той особенной ненавистью, которая возможна только у женщин, считающих себя носительницами рода.

Она стояла, как изваяние, у колонны, закутанная в сиреневый платок. Её тонкие губы были плотно сжаты, а руки — сложены в характерный замок у живота. Взгляд, острый, как лезвие.

— Ты осмелилась вернуться, — произнесла она холодно. — Думаешь, всё обойдется? Жаль, что Кемаль не утопил тебя где-то по пути.

— Я не убегала, чтобы возвращаться, Анаит-ханум, — ровно ответила я, хотя сердце билось в горле. — Просто уезжала подышать.

— Подышать? — её губы скривились. — Интересное слово для русской женщины, мечтающей сбежать.

Я не отвела взгляд. Мне нечего было скрывать — и нечего бояться.

— Вы что-то хотите мне сказать?

— Хочу. Я знаю, что ты пытаешься. Хочешь родить. Думаешь, это удержит его. Он — мой племянник. Он обязан своей крови, своим законам, не твоим иллюзиям.

— И вы хотите лишить меня права быть матерью?

— Хочу напомнить тебе, что ты чужая. Он дал тебе приют, дал тебе имя, дал тебе статус. Но ты не смогла выполнить даже самого святого женского предназначения. Ты не родила. А Алия носит его ребёнка. И ещё родит. Трех. А может, и больше.

Я чувствовала, как кровь начинает пульсировать в висках. Но голос держался стальным.

— Это его выбор. Не ваш. Не ваш ребёнок. И не ваше решение.

— Ошибаешься, — её голос был тихим, почти змеиным. — Я — старшая женщина рода. И если ты думаешь, что сможешь задержаться здесь, родив, ты ошибаешься. Нам не нужно продолжение твоей крови. Нам нужно чистое наследие.

Я шагнула ближе. Больше не чувствовала страха.

— Ваша проблема в том, Анаит-ханум, что вы не можете простить Кемалю того, что он любит не вас и не вашу Алию. Вы привыкли управлять. Но я — не ваша подданная. И не ваша племянница.

— Ты... стерва.

— Нет, я — его жена. Хотите вы этого или нет. Руководите своей Алийей, но ко мне больше не приближайтесь. Я не обязана вам ничем.

Её глаза сузились, как у хищника. Я чувствовала: если бы у неё было оружие, она бы не колебалась.

И в этот момент в зал вошёл Кемаль.

Он двигался быстро, будто почувствовал жар конфликта за километр. Его тёмные глаза сразу метнулись от меня к тете, прищурились.

— Ne dokunay yeye, teta, — его голос был твёрдым, как камень. — Skol'ko raz ya tebe govoril? Mar'yanu ne trogay. Ona moya zhena. Ya tak reshyl.

Анаит обернулась, вспыхнула, но ничего не ответила.

—Ya ne khochu bol'she slyshat', chto ty davish na neyo. Ne tvoi delo. U tebia yest' Aliya — zanymay'sya eyo. A Mar'yana — ne tvoya igrushka.

Он говорил на своём, я не понимала дословно, но тон… он был резким, защитным. Гневом, от которого сжимался воздух.

Анаит резко развернулась и вышла, оставив за собой шлейф из жасмина и холода.

Он остался. Стоял передо мной, молча.

— О чём вы говорили? — спросил он тихо, по-русски.

Я посмотрела ему в глаза. Они были тревожными. Почти мягкими.

— О том, что я не обязана никому здесь ничем, кроме как тебе.

Он медленно подошёл.

— Я знаю, она тяжелая. Но ты не должна вступать с ней в бой. Это... не твой мир.

— Я не в бою. Я в своей собственной обороне.

Он коснулся моего плеча. Тепло. Осторожно.

— Прости, — выдохнул он. — Я хотел оградить тебя. Но, видимо, не вышло.

Я покачала головой.

— Поздно ограждать. Уже давно поздно.

***

Кемаль

Марьяна. Моя огненная русская жена. Я вижу в её глазах не слёзы — лёд. И, может, именно это пугает больше всего.

Когда я смотрел, как она стоит перед моей тётей — я чувствовал гордость. И вину.

Я впустил в её жизнь огонь, в котором она горит молча. Я поставил её в дом, где каждый взгляд — приговор. Я думал, что смогу удержать всё под контролем. Но это — Марьяна. Её не удержишь.

И теперь... я начал бояться.

Не за неё. За себя. Потому что, возможно, впервые в жизни я теряю то, что действительно хотел удержать.

***

Марьяна

Вечером коридоры его дома напоминали лабиринт. Зажжённые светильники отбрасывали мягкие отблески на мрамор, а по воздуху скользил терпкий запах благовоний. Я шла медленно, вдоль стены, будто крадучись от самой себя. На мне был лёгкий шёлковый халат до пола, волосы распущены, босые ступни касались холодного пола.

Сегодня всё вокруг напоминало о нём. Каждое движение охраны, каждый взгляд служанки — всё говорило: ты под наблюдением. И это становилось всё ощутимее. Словно не дом, а гнездо змей — красивое, роскошное, сверкающее... но смертельно опасное.

Я открыла дверь своей спальни, шагнула внутрь и — вздрогнула.

Он был там.

Сидел в кресле у окна, в чёрной рубашке нараспашку, с бокалом в руке. Его тень сливалась с мягким светом ночника, а глаза — как два тлеющих угля.

— Я жду тебя уже как двадцать минут, — спокойно сказал он, не двигаясь.

— Ты… в моей комнате? — я почти прошептала.

Он кивнул. Медленно, будто давая понять: он имеет право.

— Пока ещё твоей.

— Что? — я напряглась, не приближаясь.

Он встал. Его рост всегда давил, его шаги звучали как приговор. Но сейчас он был… другой. Почти мягкий. Почти нежный.

— Завтра ты переедешь, — произнёс он. — Комната рядом с моей. Я хочу, чтобы ты была ближе.

— Ты... хочешь, чтобы я переехала в твою спальню? — в моём голосе был сарказм, но и тревога.

Он усмехнулся уголком губ.

— Нет. Не в мою. Рядом. Пока что.

— Почему? — спросила я осторожно.

Он подошёл ближе. Я почувствовала его запах — терпкий, мужественный, властный. Он стоял рядом, выше на полголовы, с тем напряжением в теле, которое всегда заставляло меня держать дистанцию.