Развод нельзя любить

Глава 1

*Сегодня. Вечер*

Я замираю на полпути к спальне, услышав голос свекрови, доносящийся из приоткрытой двери кабинета моего мужа. Что-то в её интонации заставляет меня остановиться – она звучит торжествующе и одновременно злорадно.

– Антон, сынок, мне нужно с тобой поговорить. Серьёзно поговорить.

Сердце почему-то тревожно подпрыгивает. Я знаю этот тон. Алла Андреевна использует его, когда готовится нанести удар. Мягкий, обволакивающий, словно мёд, но с ядом внутри.

Мне следовало бы пройти мимо. Подняться наверх, лечь спать, не слушать то, что меня не касается. Я бы так и сделала в любой другой момент, но сейчас, учитывая события последних дней, я не могу сдвинуться с места. Наоборот, я тихо подхожу ближе. Во мне борется два желания: уйти и не слушать, либо оставаться и внимать их разговор. И я выбираю второе. Ноги будто прирастают к полу и я внимательно прислушиваюсь.

– Мама, у меня ещё куча дел, – голос Антона звучит устало. Он говорит на выдохе. – Может, завтра?

– Нет, – отрезает она. – Завтра будет поздно. Это касается твоей семьи. Твоей дочери.

В груди что-то сжимается. О чём это Алла Андреевна? Анюта спит наверху, я только что была у неё.

– Что с Анютой? – Антон тоже встревожился, я слышу это по его голосу.

– С ней всё в порядке, – в словах свекрови звучат стальные ноты. От этого у меня холодеет кожа и пробегают мурашки. – Вопрос в другом. В том, кто её настоящий отец.

Тишина. Я будто проваливаюсь в неё, как в колодец. Мир вокруг замирает. Слышу только стук собственного сердца – громкий, оглушающий.

Что она сейчас сказала? Какой ещё настоящий отец?

– Мама, – голос Антона звучит нервозно, – о чём ты вообще? Ты вина перепила за ужином или что?

– Я знаю, ты не захочешь в это верить, – продолжает Алла Андреевна, и теперь в её голосе звучит фальшивое сочувствие. – Все эти годы я пыталась тебе сказать, что что-то с твоей женой не так. Вот прям чувствовала это. Но ты так её защищал, так верил...

– Мама, прекрати, – Антон уже откровенно раздражён. – Ты опять за своё? Юля – моя жена. Анюта – моя дочь. Мы уже проходили это. Ты обещала не придираться к Юле…

– У неё гетерохромия, – перебивает его свекровь.

Пауза. Долгая. Тягучая. Я складываю ком, застрявший в горле и заглядываю в щель приоткрытой двери кабинета. Просто не могу позволить себе не видеть лицо мужа в этот момент. Я хочу знать, как он реагирует. Голос - одно, а вот мимика - совсем другое.

– И что? – голос Антона звучит настороженно. Он активно моргает, смотря на свою мать, явно не понимая, к чему она клонит. – Это генетическая особенность. Редкая, но...

– У которой должен быть предок носитель, – мягко продолжает Алла Андреевна. – Я много читала об этом, поверь. У тебя нет гетерохромии. У меня нет. У твоего отца нет. У Юли тоже нет. Откуда же тогда у Анюты это проявилось? Ты никогда не задумывался об этом?

Прикусываю губу, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь. Это неправда. Это бред. Гетерохромия может проявиться через поколения, это же... это же просто генетика, случайность...

– Мама, это слишком натянутое заявление, – отвечает Антон, но в его голосе я слышу нотки неуверенности и они вонзаются в меня, как осколки стекла.

Я думала, что он закричит, что это всё бред, но он будто сомневается в своих же аргументах, от чего у меня сдавливает грудную клетку от внутренней боли.

– Может быть, – соглашается свекровь. – А может быть и нет. Знаешь, я давно думала об этом. Все эти годы мне эта гетерохромия Анюты мешала спать спокойно. И вот недавно я решила провести расследование и между прочим, то, что я обнаружила, должно заставить тебя усомниться в Юлиной верности.

– Что? Не говори ерунду, мама, – Антон мотает головой и отводит взгляд на документы, лежащие перед ним.

А вот мне хочется прямо сейчас ворваться туда, закричать, что это всё ложь, обматерить свекровь и сказать, что это она лгунья и всё придумала, но я не могу. Я всё ещё стою оцепеневши и вслушиваюсь в их разговор. Предчувствие чего-то страшного поднимается откуда-то снизу и доходит до бешено колотящегося в груди сердца.

– Помнишь, Юля рассказывала, как училась в университете? – тон Анны Андреевны становится заигрывающим. Я не вижу лицо Аллы Андреевны, ведь она сидит спиной к двери, но даже не видя её мимики я слышу, что она еле заметно улыбается. – Как она любила литературу, как восхищалась своим преподавателем?

Олег Викторович. Средних лет, интеллигентный, добрый мужчина, который привил мне любовь к русской классике. Я вспоминаю его с теплотой и благодарностью. Таких преподавателей, которые горят своим любимым делом на пальцах одной руки сосчитать можно по всей стране.

– Ну и что? – Антон поднимает усталый взгляд снова на мать, снимает с глаз очки и убирает их в сторону. – У всех были любимые учителя.

– Олег Викторович, – произносит свекровь, и в её голосе звучит триумф. – Преподаватель русского языка и литературы. Знаешь, что у него особенного?

– Что? – на выдохе спрашивает Антон.

– У него гетерохромия. Один глаз серый, другой карий. Точно так же, как у Анюты, — Анна Андреевна откидывается в кресло и замолкает.

Я зажимаю рот ладонью, чтобы не застонать. Слёзы жгут глаза, но я не могу позволить им пролиться. Не сейчас. Не здесь, где они могут услышать.

Это совпадение. Просто совпадение. Господи, только не верь в эту чушь, Антон!

Но мой муж молчит. Долго и мучительно.

– Я не обвиняю её в измене, – мягко продолжает свекровь. – Я просто... думаю. Ты же сам знаешь, какой она была, когда вы познакомились. Тихая, забитая девчонка из бедной семьи. А потом вдруг – ты. Богатый, успешный, красивый.

– К чему ты клонишь?

– К тому, что, может быть, она была не так уж невинна, как хотела казаться, – в голосе Аллы Андреевны звучит яд. – Может, с этим преподавателем у неё был роман. Может, она забеременела от него, а потом решила повесить ребёнка на тебя. Богатого, красивого, не то что этот преподаватель с его учительской зарплатой.

Глава 2

*2 дня назад. Утро*

Солнечный луч пробивается сквозь щель между шторами и ложится мне прямо на лицо. Я щурюсь, потягиваюсь и медленно открываю глаза.

Шесть утра. Как всегда. Мое тело давно привыкло просыпаться в это время, даже без будильника. Семь лет замужества выработали четкий режим – встать раньше всех, привести себя в порядок, приготовить завтрак, накормить и проводить мужчин на работу.

Поворачиваю голову. Антон спит рядом, раскинув руку на моей половине кровати. Волосы растрепаны, на лице умиротворение. Красивый. Мой.

Сердце наполняется теплом. Даже после семи лет я все еще не могу поверить, что этот мужчина – мой муж. Что он выбрал меня. Простую, ничем не примечательную Юлю Морозову, учителя русского языка и литературы.

Осторожно приподнимаюсь, стараясь не разбудить его. Антон тихо сопит и переворачивается на другой бок. Улыбаюсь. Он так мило выглядит, когда спит. Совсем не похож на того строгого генерального директора, которым становится днем.

Сажусь на край кровати и смотрю в окно. За стеклом – сад, ухоженный газон, розовые кустовые розы, которые я сама посадила три года назад. Наш дом. Наша жизнь.

Невольно вспоминаю тот день. Тот самый день, когда всё началось.

Как сейчас помню: сентябрь, тёплый, солнечный день. Я шла по улице после очередного урока на дому с ученицей, прижимая к груди папку с тетрадями и конспектами. В наушниках играла музыка. Я всегда любила вот так прогуляться после преподавания, а не ехать на автобусе, даже если путь был не близкий. Любила наблюдать за людьми, думать о своём, мечтать...

Засмотрелась на витрину книжного магазина – там выставили новые издания классической литературы с красивыми обложками и не заметила, как свернула прямо под ноги идущему навстречу мужчине.

Врезалась в него всем телом. Точнее, в его грудь. Твёрдую, широкую. От удара тетради и папка вылетели у меня из рук и веером разлетелись по тротуару.

– Ой! – я отшатнулась, выдернув наушники из ушей. – Простите! Я не смотрела, извините!

– Извините, это я виноват! – заговорил он одновременно со мной, и мы оба замолчали, уставившись друг на друга.

А потом я его увидела. Точнее, рассмотрела внимательнее.

Высокий. Тёмные волосы. Карие глаза, которые смотрели на меня с интересом. А я смотрела в них и не могла оторваться. Будто время остановилось. Будто мир сузился до этого момента, до этих глаз, до этого человека передо мной. Будто я где-то в кино, а не в реальной жизни.

– Вы... вы не ушиблись? – спросил он, и я заметила, что его рука лежит у меня на локте – видимо, он успел меня подхватить, когда я отшатнулась.

– Н-нет, – пролепетала я, чувствуя, как краснеют щёки. – Всё нормально.

Мы стояли так ещё секунду. Может, две. А потом одновременно спохватились и присели собирать мои разлетевшиеся бумаги.

Наши руки столкнулись, когда мы потянулись к одной и той же тетради. Я дёрнула свою назад, он тоже. Переглянулись и оба застенчиво улыбнулись.

– Простите, – снова сказала я.

– Перестаньте извиняться, – его губы тронула улыбка. – Это я на вас налетел.

Пока мы собирали тетради, я украдкой поглядывала на него. Широкие руки, на которых сидела светло-голубая рубашка и красиво обтягивала их, подчёркивая развитую мускулатуру. На запястье простые механические часы, на ногах серые брюки со стрелками и чёрные лакированные туфли. Красиво, но не броско и со стилем.

А ещё был запах. Аромат его любимого парфюма. Что-то свежее, древесное, едва уловимое. Я вдыхала его и чувствовала, будто кружится голова.

– Вот, кажется, всё, – он протянул мне собранные тетради, и наши пальцы снова соприкоснулись.

Разряд. Словно током ударило. Я вздрогнула и быстро взяла тетради, пряча глаза.

– Спасибо, – прошептала я.

– Не за что.

Мы поднялись и я прижала папку к груди, а он засунул руки в карманы джинсов. Стояли и смотрели друг на друга, словно хотели что-то сказать друг-другу, но никто не решался начать.

– Ну... мне пора, – выдавила я из себя. – Ещё раз извините.

– Всего доброго, – кивнул он.

Я прошла мимо него, быстро, почти бегом. Сердце колотилось так, будто я пробежала марафон. Лицо горело, а в груди была теплота. Скорее даже не теплота, а жжение.

– Подождите! — услышала сзади.

Я обернулась. Он бежал за мной. Догнал, остановился в паре шагов, чуть запыхавшись.

– Да? – я смотрела на него широко раскрытыми глазами. Думала, что он нашёл ещё один лист, который унесло ветром и решил отдать его мне.

Но нет. Он улыбнулся. Провёл рукой по волосам.

– Я... – начал он. – Простите, это, наверное, покажется странным, но... можно мне ваш номер телефона?

Я застыла. Мой номер? Он хочет мой номер?

– Зачем? – вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Он легко усмехнулся.

– Честно? Вы мне понравились и я просто... не хочу вот так вас отпускать. Хочу ещё раз увидеться. Выпить кофе, может быть. Поговорить. Познакомиться нормально…

Мое сердце пропустило удар. Нет. Я не должна. Я не даю свой номер незнакомым мужчинам. Это против моих принципов. Мама всегда говорила: "Юля, будь осторожна. Мало ли кто..."

Но я смотрела в его карие глаза и видела в них что-то... настоящее. Искреннее.

– Антон, – сказал он, не дожидаясь моего ответа. – Меня зовут Антон.

– Юля, – выдохнула я.

Мы стояли и смотрели друг на друга. А потом я, сама не понимая, что делаю, полезла в сумку за телефоном.

– Диктуйте, – сказал он, доставая свой.

Я продиктовала. Медленно, почти шёпотом. А он набирал, не сводя с меня глаз.

Он позвонил вечером. Ровно в семь. Мы проговорили три часа. О книгах, о музыке, о жизни. О всём и ни о чём. Я засыпала с телефоном у уха, слушая его голос.

На следующий день мы встретились в кафе. Потом ещё раз. И ещё. Каждый день.

Я влюблялась. Стремительно, безоглядно, как падают с обрыва – не успев даже испугаться. Он был таким... правильным. Внимательным. Смешил меня, слушал, когда я говорила. Смотрел на меня так, будто я была самой интересной женщиной в мире.

Глава 3

Я ем молча. Каждый кусок проходит через горло с трудом. Не от того, что невкусно – а от комка, который застрял там и не даёт дышать свободно. Меня всё еще колотит от разговора со свекровью этим утром. Ей не понравилось, что я не закрыла дверь на кухню и от этого, видите ли, «запах жареных яиц разнёсся по всему дому, а она так долго и мучительно расставляла ароматизаторы во все комнаты всю прошлую неделю». Я почти сорвалась, почти послала её, но всё же, из последних сил, сдержалась.

– Приятного аппетита, – говорю я, когда мужчины садятся за стол.

– Юля, милая, – Павел Петрович пробует яичницу и закрывает глаза от удовольствия. – Это божественно. Спасибо тебе огромное.

– Не за что, – улыбаюсь я.

– Да, неплохо, – соглашается Алла Андреевна, но в её тоне нет ни капли искренности. Она откладывает вилку, смотрит на меня. – Правда, Юлечка, тебе самой не помешало бы поесть побольше. Посмотри, как на тебе это платье висит. Будто на вешалке.

Я замираю с вилкой на полпути ко рту.

– Мама права, – вдруг вставляет Антон, не отрываясь от телефона. – Ты похудела.

Это не поддержка. Это констатация факта. Сухая, отстранённая.

– Я… в норме, – бормочу я.

– В норме – это когда женщина выглядит женщиной, а не скелетом в платье, – продолжает Алла Андреевна, намазывая маслом хлеб. – Кушать надо. Антон же не на доске гладильной женился.

Павел Петрович кашляет, явно смущённый. Анюта жуёт свой бекон, не понимая, что происходит.

А я сижу и чувствую, как внутри всё сжимается. Не от слов свекрови, а от того, что Антон молчит.

Он не вступается за меня.

Раньше всегда вступался. Всегда останавливал мать, когда та переходила границы. Но сегодня… сегодня он просто сидит, уткнувшись в телефон, будто ему всё равно, будто его мать права.

И это больнее всех колкостей Аллы Андреевны вместе взятых.​​

Спустя несколько минут, Антон даже не притрагивается к еде. Сидит в телефоне, печатает что-то, хмурится, снова печатает. Павел Петрович старается поддержать разговор, рассказывая что-то про новый проект. Алла Андреевна кивает, но я вижу – она не слушает. Она наблюдает за мной. Словно улавливает каждое моё движение.

– Мам, а мы сегодня будем рисовать? – Анюта тянет меня за рукав.

– Конечно, солнышко, – улыбаюсь я, гладя её по голове. – Сразу после того, как позанимаемся буквами.

– Опять буквы, – она надувает губки. – Скучно.

– Зато скоро в школу пойдёшь, – Павел Петрович подмигивает ей. – Будешь самой умной.

– Я и так самая умная! – заявляет Анюта, и мы с Павлом Петровичем смеёмся.

Антон даже не поднимает головы.

– Как спалось? – спрашиваю я тихо, наклоняясь к нему.

– Нормально, – односложно отвечает он, не глядя на меня.

– У тебя сегодня много работы?

– Да. Завален по уши.

Но и видно. Сегодня он даже не смотрит в мою сторону.

– Ну что, Пап, поехали? – Антон встаёт из-за стола, промокает губы салфеткой. – Опаздываем.

– Да-да, уже готов, – Павел Петрович допивает свой кофе, встаёт и борачивается ко мне. – Юлечка, спасибо за чудесный завтрак. Ты настоящая волшебница.

– Спасибо, Павел Петрович, – улыбаюсь я.

Антон направляется к выходу. Я встаю, иду за ним.

– Антон…

Он останавливается, не оборачиваясь.

– Да?

– Ты… ты вернёшься к ужину?

– Не знаю. Наверное. Много работы.

– Хорошо, – шепчу я. – Тогда… удачного дня.

Он кивает. И уходит. Даже не поцеловав. Даже не обнял на прощание.

Я стою в прихожей и слышу, как за ними закрывается дверь. Слышу звук заводящегося двигателя. Машина отъезжает.

И я остаюсь со свекровью и дочерью.

Возвращаюсь на кухню. Анюта доедает свою яичницу, болтая ногами под столом. Алла Андреевна допивает кофе, разглядывая меня поверх чашки.

– Что-то Антон сегодня не в духе, – говорит она задумчиво. – Даже тебя не поцеловал на прощание. Странно.

Я не отвечаю. Начинаю собирать посуду со стола.

– Может, у вас что-то случилось? – продолжает она, и в её голосе звучит фальшивая забота. – Поссорились?

– Нет, – коротко отвечаю я. – Просто много работы у него.

– М-м-м, – она ставит чашку на блюдце. – Ну-ну. Если что, знаешь, я всегда готова выслушать. Мы же с тобой… почти родные.

Почти. Вот именно что почти.

– Спасибо, Алла Андреевна, – говорю я, не поворачиваясь к ней. – Но всё в порядке.

– Как скажешь, – она встаёт, поправляет платье. – Я пойду к себе. А ты… ты уберись тут хорошенько. И пропылесось в гостиной. Вчера видела паутину в углу.

Она уходит, и я слышу, как её каблуки цокают по лестнице наверх.

Выдыхаю. Наконец-то.

Глава 4

Сегодня. Вечер.

Я слышу, как скрипит паркет под её ногами.

Свекровь идёт к двери.

Секунда — и она выйдет в коридор и увидит меня. Поймёт, как я нагло послушала их разговор и будет скандал невиданного масштаба.

Сейчас я не могу ничего сказать, не могу ругаться. Всё, что в этот момент может мой перегруженный мозг - так это дать команду ногам бежать. Вот я и побежала, да так быстро, что в ушах ветер стал выть.

Я боюсь упасть из-за того, что бегу сломя голову, но в то же время понимаю, что я прожила в этом доме семь лет и поэтому могу передвигаться здесь с закрытыми глазами.

«Юля. Стоп. Дыши» — говорю себе забегая в спальню. Сердце шумно колотится в груди, дыхание сбито после десятисекундного марафона, который казался мне часовым.

Закрываю дверь — тихо, без щелчка. Приваливаюсь к ней спиной и стою так. Долго стою. В комнате темно, только за окном слабо светит фонарь с улицы, рисуя косую полосу на потолке.

Наша кровать пуста.

Я смотрю на неё и думаю о том, что Антон сейчас там. В кабинете. Сидит и слушает свою мать. И, может быть, уже верит в её несусветный бред.

«Посчитай сам, сынок».

Сжимаю зубы так сильно, что начинает болеть челюсть.

Иду к кровати. Ложусь, не раздевшись — прямо в халате, в котором спустилась на кухню. Укрываюсь одеялом и сворачиваюсь калачиком, обнимая себя руками. Мне холодно, хотя в комнате тепло. Такой холод не победить одеялом.

Анюта — его дочь. Его. Только его.

Я помню ту ночь, когда она родилась. Антон не отходил от меня ни на шаг — держал за руку, шептал что-то, пытался меня смешить между схватками. Акушерка потом сказала, что за двадцать лет работы впервые видит такого мужа. А когда Анюту положили ему на руки — он заплакал. Просто стоял и плакал, большой тридцатилетний мужчина и смотрел на неё так, будто видел перед собой настоящее чудо, с которым никогда до этого момента в жизни не сталкивался.

И вот как он может сейчас сомневаться?

Неужели где-то глубоко в его подсознании всегда была эта мысль? Но ты столько раз говорили об особенности глаз Анюты и мне казалось, он все понимает...

Слёзы текут сами, без всхлипов — просто текут, а я их не вытираю и просто пялюсь в потолок.

Пусть текут. В темноте можно. Всё можно в темноте — плакать, бояться, признаваться себе в том, в чём не признаёшься при свете дня. Например, в том, что я боюсь. По-настоящему боюсь. Не Аллы Андреевны — с ней я как-нибудь справлюсь, она всегда была моим скрытым врагом, хотя не признавалась в этом. К этому я привыкла. Я боюсь Антона. Боюсь того, что он сейчас думает, сидя в своём кабинете. Боюсь увидеть утром его глаза.

Жду его шагов по лестнице. Час. Может, больше. Когда наконец слышу скрип ступенек, сердце прыгает — он идёт сюда, сейчас войдёт, и я притворюсь спящей, и он ляжет рядом, и, может, его рука найдёт мою под одеялом, как всегда. Как семь лет подряд. Как будто ничего не случилось. Пусть. Я буду делать вид, что не слышала. Буду молчать. Лишь бы он лёг рядом и дал мне понять, что не повёлся на эти сказки своей матери.

Шаги останавливаются.

Слышу, как открывается дверь гостевой комнаты. Через стену — тихий щелчок выключателя. И тишина.

Он не пришёл к нам в спальню. Он просто лёг спать в другой комнате, и даже не потрудился объяснить. Как будто я уже не жена. Как будто уже всё решено.

Зажимаю ладонью рот. Дышу носом. Медленно, через силу.

Ты не будешь реветь, Юля. Хватит.

Но ничего не получается и я снова плачу, уткнувшись в подушку. Что же будет завтра?

Утро приходит раньше, чем я успеваю заснуть.

В шесть — будильник на телефоне. Рука сама тянется, выключает. Я лежу ещё минуту, глядя в потолок. Голова тяжёлая, глаза будто набиты песком. За ночь так и не поплакала по-настоящему — только эти тихие слёзы в темноту, которые ничего не облегчают, только высушивают горло и оставляют после себя привкус соли.

Встаю. Иду в ванную. Смотрю на себя в зеркало.

Плохо выгляжу. Очень плохо. Мешки под глазами, губы бледные, волосы всклокочены. Открываю кран, плещу в лицо холодной водой — раз, другой, третий. Смотрю снова. Лучше не стало, зато хотя бы не так страшно.

Расчёсываюсь. Собираю волосы в хвост. Переодеваюсь в домашнее платье.

Иду на кухню.

Всё как обычно. Кофеварка, яйца, хлеб. Руки делают привычное, пока голова занята другим. Думаю о том, как буду смотреть ему в глаза за завтраком. Что скажу. Спрошу ли вообще. Может, не надо. Может, лучше помолчать, понаблюдать, понять — насколько далеко зашли слова Аллы Андреевны. Может, он всю ночь думал и пришёл к выводу, что мать говорит чушь. Может, это я накрутила себя, а утром всё окажется иначе.

Может.

Анюта прибегает первой — босиком, в пижаме с зайчиками, с растрёпанной косой.

— Мамочка, доброе утро! — бросается ко мне, обнимает за ноги.

— Доброе утро, солнышко. — Я приседаю, обнимаю её в ответ. Закрываю глаза и несколько секунд просто держу её — маленькую, тёплую, пахнущую детским кремом и сном. — Как спала?

— Хорошо! Мне приснился единорог.

— Розовый?

— Фиолетовый. — Она делает очень серьёзное лицо. — Мам, бывают фиолетовые единороги?

— Во сне бывают всякие.

Она удовлетворённо кивает и лезет на табурет. Я наливаю ей какао, ставлю перед ней тарелку с кашей. Смотрю на её глаза — один зелёный, один карий — и чувствую, как внутри всё сжимается.

Красивые глаза. Необычные. Её глаза. Мои и Антона — больше ничьи, как бы кому-то ни хотелось думать иначе.

Слышу шаги в коридоре. Тяжёлые, мужские.

Антон входит в кухню уже в костюме, при галстуке. Значит, успел принять душ раньше меня. Значит, встал ещё раньше. Может, вообще не спал.

Тёмно-каштановые волосы зачёсаны назад. Лицо закрытое — такое бывает у него на важных переговорах. Я это лицо знаю. За семь лет выучила наизусть каждую его черту, каждый жест, каждый взгляд.

Вот только этого взгляда — такого — ещё не видела.

Глава 5

День тянется как жевательная резинка.

После ухода Антона мы с Анютой порисовали — она рисовала своего фиолетового единорога из сна, а я делала вид, что рисую, хотя на самом деле просто сидела рядом и смотрела на неё. На то, как она высовывает кончик языка, когда старается. На то, как хмурит лобик, выбирая цвет.

Потом пришла Марина и забрала Анюту на развивающие занятия — кубики, пазлы, какие-то карточки с буквами, которые Марина придумывает сама и которые Анюта почему-то обожает. Она отличный преподаватель. У нас в доме даже отдельная комната есть для их занятий.

— Мам, ты будешь здесь?

— Буду, солнышко. Конечно. Как всегда, — улыбаюсь в ответ и киваю Марине.

Они уходят, а я по привычке, чтобы не думать и не накручивать себя начинаю убираться.

Протираю столешницу. Поливаю цветы на подоконнике. Мою посуду. Когда мою чашку Антона — ту самую, с недопитым кофе, долго держу её под горячей водой и смотрю, как смывается коричневое пятно на дне.

Всё это время я жду.

Не знаю чего именно. Что Антон напишет. Что позвонит. Что скажет хоть что-нибудь, что даст мне понять — он думает, он сомневается в словах матери, он понимает, что это чушь.

Но телефон молчит. Экран тёмный. Я проверяю его каждые десять минут, хотя прекрасно слышу, когда приходят сообщения.

Сообщений нет.

Есть только тишина и огромный дом вокруг меня, который сегодня давит со всех сторон.

Спускаюсь в гостиную, сажусь на диван, беру книгу — и смотрю в одну точку на странице минут двадцать, не прочитав ни слова. За окном зимнее серое небо. Ветки деревьев в саду стоят голые, неподвижные. Тихо.

Слишком тихо.

— Юленька, — голос свекрови врезается в уши.

Я вздрагиваю так, что книга едва не падает с колен.

Сердце делает резкий толчок вверх — и замирает на секунду, прежде чем снова начать биться. Даже голос её действует на меня вот так, физически, как удар током. За семь лет не привыкла, а после вчерашнего он действует на меня совсем как кнутом по спине.

Я оборачиваюсь. Алла Андреевна стоит в дверях гостиной. Руки сложены перед собой — спокойно, аккуратно, как всегда. Бежевый кардиган, волосы уложены идеально, голубые глаза смотрят на меня… Я не сразу понимаю, что именно не так, но что-то не так — точно. Что-то в её взгляде. Обычно она смотрит на меня с холодным равнодушием, как смотрят на предмет мебели, который стоит не там, где надо. Сегодня — иначе. Сегодня в её глазах что-то такое… выжидающее. Как у кошки, которая уже видит мышь, но не торопится напасть, а хочет перед обедом поиграть.

От этого взгляда у меня по спине проходит холодная волна.

— Алла Андреевна, — говорю я, и голос, слава богу, звучит ровно. — Доброе утро.

— Доброе, дорогая. — Её «дорогая» - звучит настолько пластиково, насколько это возможно.

Она входит в гостиную, садится в кресло напротив.

— Анюта на занятии с Мариной? — спрашивает она.

Я киваю.

— Хорошо. — Она складывает руки на коленях. — Значит, можем поговорить спокойно.

Вот оно.

Внутри что-то обрывается и падает куда-то вниз. Я чувствую это физически — как будто пол уходит из-под ног на долю секунды. Закрываю книгу, кладу рядом. Смотрю на неё. Жду. По коже пробегают мурашки. Неужели она начнёт со мной тот же разговор сейчас, что с Антоном вчера вечером?

— Юля, — начинает она тем голосом, который я ненавижу больше всего. Мягким. Почти ласковым. Таким голосом говорят с детьми или с теми, кого считают ниже себя по статусу. — Давай без игр, хорошо? Мы обе взрослые женщины.

— О чем это вы? — разыгрываю недоумение.

— Антон знает, — резко выпаливает свекровь.

Пауза.

Эти два слова падают в тишину как камень в воду. Я чувствую, как грудь сдавливает — медленно и неотвратимо.

— Я вчера вечером поговорила с ним, — продолжает она. — Рассказала то, что ты скрывала столько лет.

— И что же я скрывала, Алла Андреевна? — В моём голосе лёд. Даже удивительно, как спокойно я говорю, хотя внутри всё дрожит.

Она наклоняет голову чуть вбок. Изучает меня — так, как изучают что-то любопытное, но не очень значительное.

— То, что Анюта не его дочь. — Она произносит это так просто, так буднично, как будто говорит о погоде. — Гетерохромия не берётся из воздуха, дорогая. У Антона нет гетерохромии. У меня нет. У Павла нет. Зато она есть у твоего преподавателя из университета. Как его звали? Олег Викторович, кажется.

Сердце ухает вниз.

Олег Викторович. Она выпалила свой козырь в рукаве. Я уже слышала это вчера.

Мы с Олегом Викторовичем никогда не были ничем большим, чем студентка и преподаватель. Я была у него одной из тридцати человек в потоке. Он едва помнил мою фамилию.

И вот его имя — в устах моей свекрови, как обвинительный приговор.

— Это безумие, — говорю я с усмешкой. — Не более чем совпадение.

— Это факты, — нахмуривается Алла Андреевна. Её задела моя усмешка.

— Какие факты? — Я слышу, как мой голос чуть повышается, и заставляю себя остановиться. Не кричать. Не давать ей этого удовольствия. — Гетерохромия это генетика. Она может передаваться через поколения, проявиться неожиданно, это вам любой врач объяснит.

— Возможно. — Алла Андреевна пожимает плечами,— Но согласись: совпадение выглядит очень подозрительно, если учесть, сколько времени ты проводила с этим человеком на последнем курсе. Он ведь был твоим научным руководителем, не так ли?

У меня перехватывает дыхание. Буквально — горло перекрывает на секунду, как будто невидимая рука сжала его.

— Я была только его студенткой, да. Но он моей фамилии даже не помнил, вечно переспрашивал.

— Конечно, дорогая. Но тебе бы хотелось быть не просто его студенткой... — свекровь едко натянула улыбку, от которой меня передёрнуло.

Все, с меня довольно. Больше не собираюсь слушать это.

— Что вы хотите? — спрашиваю я прямо.

Она смотрит на меня. Долго. Потом улыбается снова — той самой улыбкой, которая не доходит до глаз.

Глава 6

Ужин почти готов.

Я помешиваю суп, прислушиваясь к тишине дома. Сама не знаю, что делаю здесь. Наверное, надо было уже напрямую поговорить с Антоном, поговорить начистоту, но времени у него постоянно нет. Вот и сегодня улетел на работу, даже не допив свой кофе. А я весь день снова на нервах. Ещё и после разговора с Аллой Андреевной.

Анюта тем временем в детской с Мариной. Они целый день то играют, то занимаются. Марина отличный учитель, почитающий в себе профессионализм педагога и няни в одном лице. С ней я не боюсь оставлять дочку. Сейчас они собирают пазл, я слышу периодическое «вот сюда! нет, не сюда!» через закрытую дверь.

Алла Андреевна не выходит из комнаты весь день после нашего разговора. Ну, или я просто не видела, что она куда-то ушла. Но это в ряд ли… Павел Петрович задерживается на работе. Он прислал сообщение ещё в обед, что будет поздно и к ужину его не ждать. Мой свёкр всегда вежлив и учтив со мной. Его я люблю всем сердцем, он действительно прекрасный человек, в отличие от его жены…

В общем, обычный деть перетекал в обычный вечер, если последние сути вообще можно назвать обычными…

Я накрываю стол на четверых. Расставляю тарелки, пытаюсь не думать о предстоящем ужине, а точнее, о язвительных подколах свекрови, которые она не сможет удержать при себе.

А ещё мысли всё равно возвращаются к одному и тому же. К вчерашней ночи. К голосу Аллы Андреевны из кабинета. К тому, как Антон сказал «мне нужно подумать».

Из мыслей меня вытягивает захлопнувшаяся входная дверь. Я иду по коридору и ожидаю увидеть в прихожей мужа, поговорить с ним, пока свекровь не спустилась вниз, но когда захожу, вдруг вижу перед собой то, что совсем не ожидаю.

Антон не один. Рядом с ним стоит девушка. Высокая, в длинном тёмном пальто, с идеально прямыми чёрными волосами. Голубые глаза, идеальный макияж, яркая помада, каблуки сантиметров пятнадцать, юбка выше колена. Она снимает перчатки — медленно, по одному пальцу, — и оглядывается по сторонам с тем спокойным любопытством человека, которому везде комфортно.

— Юля, — говорит Антон, не глядя на меня, — это Кристина, моя помощница. Мы сегодня поработаем у меня в кабинете. Решили, что смена офисной обстановки поможет нам посмотреть на решение проблемы нашего проекта с другой стороны. Может, пойдёт на пользу.

Кристина поднимает взгляд.

— Здравствуйте, — протягивает она, улыбаясь. Широко, тепло, будто мы старые знакомые. — Очень рада познакомиться. Антон Павлович много о вас рассказывал.

Интересно, что именно…

— Добрый вечер, — говорю я, пытаясь переварить сказанное ими. — Кхм… Проходите.

В этот момент на лестнице появляется Алла Андреевна. Она смотрит вниз — и на секунду замирает, оценивая гостью быстрым и цепким взглядом.

— Добрый вечер, — говорит она, спускаясь. Голос ровный, вежливый.

— Добрый вечер, — Кристина чуть улыбается. — Кристина. Извините, что без предупреждения — Антон Павлович сказал, что вы не будете против.

— Это моя помощница, мам, — поясняет Антон.

— Конечно не против, — свекровь протягивает руку. — Алла Андреевна. Антон упоминал, что у него толковый помощник, но не уточнял деталей.

Это «деталей» она произносит с заинтересованным и будто заискивающим тоном. Кристина, кажется, понимает его и улыбается чуть шире.

— Юль, накрой ещё на одного, пожалуйста, — Алла Андреевна произносит это так мягко, что моя челюсть чуть не отваливается от удивления.

Как же хорошо она играет на публике… Словно я её любимая невестка. Ни нотки неприязни в голосе.

Я не могу даже подобрать слов, поэтому просто выдавливаю из себя улыбку, киваю мужу с помощницей и убегаю на кухню. Только там выдыхаю и пытаюсь сосредоточиться.

Через десять минут мы садимся ужинать. За столом Кристина сидит напротив меня, но при этом рядом с Антоном.

А Алла Андреевна усаживается рядом Кристиной и лично разливает вино в её стакан. За семь лет я не видела от свекрови такой заботы ни разу. Даже в первый год замужества, когда я ещё пыталась понравиться ей и приносила чай в постель, когда она болела. Но она мне никогда и чашки не подала, не говоря уже о подливали вина в стакан. И чего это с ней? К чужому человеку, которого впервые видит…

Я рассматриваю незнакомку. Бросаю на неё взгляд время от времени, чтобы она не заметила. Белая корпоративная блузка, каблуки, колготки, юбка, макияж безупречный. Всё подобрано так точно, так стильно, так выверено, что невольно думаешь: она будто готовилась. Долго и тщательно готовилась, а не спонтанно пришла. Или она каждый день так на работу ходит?

От этой мысли я прикусываю язык. Невольно сравниваю себя с ней и краснею. Она ведь такая красивая и молодая. Антон проводит с ней на работе времени больше, чем со мной. А что если они… Нет! Нет, не надо думать об этом, Юль. И так хватает нервов с Аллой Андреевной, а тут ещё о Кристине думать? Не надо.

— Кристина, расскажи, над чем сейчас работаете? — говорит Алла Андреевна, подперев щёку рукой. Видимо, вина ей выпито уже достаточно, а ведь ужин только-только начался. — Антон хороший начальник?

— Ой, знаете, вечера не хватит, чтобы рассказать, над чем мы работаем. Это ужасно много всего, еле разгребаем. Но всё равно, успеваем. — Кристина чуть улыбается и поворачивается к Антону. — Помнишь, как мы в аэропорту три часа сидели из-за задержки рейса, и ты всё равно дозвонился до подрядчика в час ночи?

— Помню, — Антон усмехается. По-человечески, легко. — Он был в ярости, но я заставил его встать с кровати в тот момент. Нет, ну это был его косяк и ему не положено было спать, нужно было исправлять ситуацию.

Антон усмехается, Кристина манерно прикрывает рот ладонью и с придыханием смеется.

— А на счёт второго вопроса… Да, Антон прекрасный начальник, — Кристина смотрит на Аллу Андреевну, но правой рукой кладёт ладонь на плечо моего мужа.

Я чуть не срываюсь в этот момент. Горю вся изнутри. Мне хочется встать и завопить «убери свои руки от моего мужа!», но я сдерживаюсь. Затем, замечаю, что держу вилку в ладони так крепко, что вся кожа запястья белеет. Отпускаю и выдыхаю.

Глава 7

Я стою у двери кабинета с полминуты. Не смогла удержаться и всё таки подошла к ней. Но вот слышу ли я что-нибудь? Только глухие интонации. Слов не разобрать.

Дверь офиса Антона отличалась от других дверей дома. Плотная, дорогая. Антон специально выбирал такую, чтобы из кабинета ничего не было слышно во время рабочих звонков. И вчера мне просто повезло, что она была открыта и я смогла услышать то, что услышала. Или всё таки не повезло?

Стою и слышу то его тембр, то её. Затем она смеётся, потом он что-то говорит, и она снова смеётся, но чуть тише.

Я разворачиваюсь, сжимая челюсти и ухожу. Хочется ворваться в офис и посмотреть, что они там делают. Ревность съедает меня изнутри и я даже признаваться сама себе в этом не хочу. Но так оно и есть. Зайти и устроить скандал - не в моём стиле. Ведь возможно, что я просто накручиваю...

Поднимаюсь к себе, закрываю дверь, ложусь на кровать поверх одеяла и смотрю в потолок. Думаю о том, какой я была идиоткой. Красться к двери, подслушивать, как школьница. Что я вообще рассчитывала услышать? Злюсь на себя. Злюсь на Аллу Андреевну, которая где-то в этом доме спит сейчас с довольным лицом. Эх...

Время тянется медленно. Я проверяю часы в телефоне. Половина одиннадцатого. Переворачиваюсь на бок, закрываю глаза, пытаюсь уснуть. Не получается.

Открываю глаза, продолжаю лежать, теперь уже пялясь в стену. За окном тихо, только где-то далеко шумит ветер. Пытаюсь думать о чём-то другом: об Анюте, о продуктах, о розовых кустах в саду, которые надо укрыть до следующих заморозков. Но ни о чём не думается и мысли, сделав круг, снова возвращался к думам о том, что происходит за закрытой дверью кабинета моего мужа.

В полночь слышу, как открывается кабинет. Вернее, слышу голоса, которые перестали быть приглушёнными.

Они становятся отчётливее, смех долетает до меня сквозь перекрытия. Лёгкий, расслабленный, как у людей, которым хорошо друг с другом.

Я лежу и говорю себе: не вставай, не надо, останься здесь.

Встаю. Не могу удержаться. Мне нужно видеть их.

Выхожу в коридор, спускаюсь медленно, держась за перила и останавливаюсь там, где лестница поворачивает. Отсюда видно прихожую, но меня не видно в темноте. Выглядываю из-за угла.

Кристина уже в пальто, стоит к Антону вполоборота и что-то говорит. Я слышу обрывки фраз про завтрашний звонок с партнёрами. Антон слушает, кивает. Лицо его выражает спокойствие. Оно расслабленно. Такого лица я не видела давно. Ему что, так хорошо с ней? Это не выглядит как чисто деловые отношения...

Кристина замолкает, берёт сумку и подходит ближе к нему. Становится на цыпочки.

Это должен быть обычный поцелуй в щёку — светский, прощальный. Но она не торопится. Её губы касаются его щеки и замирают там на секунду. На две... На три!

Слишком долго! Намного дольше, чем нужно для обычного этикета. Её рука лежит на его плече, легко, едва заметно. Но хуже всего то, что Антон не отстраняется.

Что-то внутри меня вспыхивает. Острое и жгучее желание зарычать, от чего у меня перехватывает дыхание. Сердце колотится так, что я слышу его в ушах, кровь приливает к лицу, пальцы сжимают перила до онемения. Я смотрю на эту картину: на её губы на щеке моего мужа, на его спокойное лицо и что-то во мне ломается окончательно.

Кристина отстраняется, улыбаясь.

— Спокойной ночи, Антон... — томно почти стонет она шёпотом.

— Спокойной, — отвечает он, улыбаясь.

Она уходит, дверь закрывается, и вот тут я выхожу из-за угла. Просто подбегаю со скоростью спринтера.

— Что это сейчас было? — рычу я, еле сдержав себя от попытки замахнуться и влепить ему пощёчину.

Антон оборачивается, смотрит на меня сначала удивлённо. Он не ожидал меня увидеть? Думал, что я давно сплю. Затем, улыбка слетает с его лица окончательно и он хмурится.

— Юля. Ты не спала?

— Я спрашиваю, что это сейчас было? — повторяю я, и голос слегка вздрагивает со звенящим напряжением, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. — Это твоя помощница или любовница? Чем вы там занимались всё это время в кабинете? Ты её лапал? Чем она тебя ублажала, пока я тут ужин убирала и ребёнка укладывала?

Я не выдерживаю и с моего языка срываются вообще все мысли, что я накрутила себе. И остановиться я не могу. Просто выпаливаю всё разом...

— Что ты вообще несёшь? — голос Антона становится металлическим. — Ты слышишь себя вообще?

— Я видела, как она тебя целовала! Я стояла вон там и видела! Это что, рабочий момент такой, да?! — воплю я так, что мой голос эхом разлетается по дому.

— Это вежливость! — он повышает голос. — Обычное прощание! Так принято!

— Три секунды губами в щёку это не вежливость, Антон! — шиплю я. — А тебе ведь понравилось, да?! Ты дал ей эти три секунды! Сам дал!

— Ты считала секунды?! — он смотрит на меня с каким-то новым выражением, не злым, а хуже - с брезгливым изумлением. — Ты подглядывала за мной?

— Я живу в этом доме! — срываюсь я, и голос ломается. — Я имею право знать, что происходит под моей крышей! Тем более, когда мой муж приводит расфуфыренную молодую девку в наш дом!

— В мой дом, — бросает он коротко и зло, и эти три слова бьют меня так, что я на секунду теряю дыхание. — И не надо делать выводы о человеке по внешности. Она умная девушка, которую я взял на работу не за красивую фигуру!

Муж парирует мой выпад, от чего я злюсь ещё больше. Да как он смеет говорить такое? Он уже не ассоциирует меня с этим домом? Теперь «мы» это уже не «мы», а «ты» и «я»?

Мы замолкаем. Между нами метра полтора и пр опасть, которая выросла за последние сутки и которую я сейчас, кажется, только увеличила.

— Антон, — говорю я уже тише, но внутри всё ещё горит. — Скажи мне правду. Просто скажи мне правду, и всё. У тебя что-то есть к ней?

— Нечего говорить, — он отворачивается. — Иди спать.

— Нет! — я делаю шаг к нему. — Не уходи от разговора! Ты смотришь на меня как на чужую, спишь в другой комнате, привёл эту девушку, будто демонстративно показываешь мне, что я больше не имею веса в твоей жизни! Что происходит, Антон?!

Глава 8

Я хлопаю глазами и смотрю на него.

Мой муж только что сказал это вслух. Моему мужу, с которым я прожила семь лет, которому родила дочь, который плакал в роддоме, держа её на руках, этому мужчине сейчас нужен тест ДНК, чтобы убедиться, что Анюта его дочь.

Внутри что-то обрывается и падает так глубоко, что я даже не слышу, как оно достигает дна.

— Ты серьёзно сейчас? — выдавливаю я наконец. Голос у меня чужой, тихий, почти спокойный. Это то самое спокойствие, которое бывает, когда боль настолько сильная, что перестаёшь её чувствовать. — То есть твоя мама нашептала тебе, и ты просто поверил? Вот так, Антон?

Он смотрит на меня, и в его глазах что-то меняется.

— Откуда ты знаешь, что мама…

Он замолкает на полуслове. Смотрит на меня внимательнее. И я вижу, как до него доходит.

Я понимаю это в ту же секунду, что и он. Алла Андреевна не говорила Антону, что уже приходила ко мне. Что уже раскрыла свои карты, уже потребовала, чтобы я ушла сама.

Это ли не доказательство того, что она мутит воду?

Мы смотрим друг на друга, и в воздухе между нами повисает что-то тяжёлое.

— Твоя мать пришла ко мне сегодня утром, — говорю я, и голос начинает дрожать, но я не останавливаюсь. — Пока ты был на работе. Пришла в гостиную, села в кресло и потребовала, чтобы я собрала вещи и ушла по-хорошему. Рассказала мне про Олега Викторовича, про гетерохромию, про все свои доказательства. А ты что, не знал об этом? Она тебе не сказала да?

Антон молчит.

— Ты не знал, — отвечаю я сама себе, и злость поднимается во мне горячей волной. — Она не сказала тебе, что уже говорила со мной. И как тебе такой факт? Всё равно веришь ей? До сих пор не понимаешь, что она просто нашла повод выдавить меня из твоей жизни? Разрушить нашу семью...

— Юля…

— Нет, подожди! — я повышаю голос, и он звучит в пустой прихожей слишком громко, но мне уже всё равно. — Ты вспомни, Антон! Сколько раз за семь лет она пыталась поссорить нас? Сколько раз ты сам говорил мне: «не слушай её, она просто привыкла контролировать всё вокруг»? Ты сам мне это говорил! Ты стойко отбивал все её нападки на меня все эти годы! И что случилось сейчас? Что изменилось?! Почему ты вдруг поверил в такую протянутую за уши историю?

— Изменилось то, что раньше у неё не было доказательств, — говорит он, и голос его ровный, почти усталый. — А сейчас есть.

— Каких доказательств?! — я смотрю на него с таким изумлением, что даже слёзы на секунду отступают. — Антон, гетерохромия это генетика! Это не доказательство измены, это просто особенность, которая могла прийти откуда угодно! Ты образованный человек, ты не можешь в это верить!

— Если бы в тот день, когда родилась Анюта я знал, что твой препод в универе имеет точно такого же цвета глаза, я бы сделал тест ещё тогда. Но я не знал. — говорит он и этими словами ломает меня изнутри. — Но мама показала мне фотографии и я увидел их только сейчас. Это... Есть ведь вероятность. Я не хочу в это верить, но...

— Но ты веришь! — заканчиваю я за него. В горле комок такой плотный, что трудно дышать. — Семь лет, Антон. Семь лет я была рядом. Я никогда, слышишь, никогда не давала тебе повода усомниться во мне. Ни разу. А она пришла с какими-то фотографиями и рассказами про цвет глаз, и тебе этого хватило?!

Он молчит. Смотрит в сторону, потирает переносицу, качает головой, вздыхает.

— Знаешь что, — говорю я, и голос мой становится тише, но тверже. — Слушай меня внимательно. Если ты сделаешь этот тест, если не поверишь мне на слово после семи лет брака, то клянусь тебе, Антон, я заберу Анюту и подам на развод. Вне зависимости от результата. Даже если тест покажет сто процентов твоего отцовства, а ты поверь, что по другому и не будет, я всё равно уйду. Потому что если ты способен вот так, после всего, усомниться во мне, то нам не о чем говорить.

Он смотрит на меня. Долго смотрит. И я даже вижу нотку страха в его взгляде, где-то очень глубоко.

— Я хочу знать, — произносит он тихо. — Это слишком серьёзно, чтобы просто отмахнуться. Я раньше не хотел верить, но мама дала мне такие доказательства, что у меня не осталось выбора. Извини. Я должен это сделать.

Вот и всё.

Семь лет брака и вот это «извини». Как будто он опоздал на встречу или случайно задел меня локтем.

— Ну что ж, — говорю я, и удивляюсь тому, как ровно звучит мой голос, хотя внутри всё горит и рушится. — Флаг тебе в руки. Делай свой тест. Я завтра с утра начну собирать вещи, чтобы не терять время.

Разворачиваюсь и иду к лестнице. Ноги почти не слушаются, но я иду ровно, не торопясь, потому что не хочу, чтобы он видел, как мне плохо. Не дам ему этого.

— Ты бы так не бесилась, — вдруг мне вслед летит его голос, — если бы действительно была мне верна!

Я останавливаюсь.

Стою спиной к нему несколько секунд, сжимая перила так, что белеют костяшки пальцев. Как же он смеет так говорить?! Я не прощу этого, не прощу. Но сейчас разговаривать больше не буду. Пусть подавится своими доводами, подозрениями и доказательствами. Я люблю его и от этого мне хуже всего. Сердце колит от мысли, что я должна буду разлюбить его, лишить дочку отца и жить в конфронтации с ним, только из-за тупого совпадения и глупой женщины, вбившей себе в мозг то, что невестка была не верна её ненаглядному сыночку.

Сглатываю ком в горле и продолжаю подниматься по лестнице, не оглядываясь.

Захожу в спальню. Закрываю дверь. Сползаю по ней на пол и сижу так в темноте, обхватив колени руками. Плачу. Слёзы текут сами, беззвучно. Так плохо мне не было ещё никогда в жизни. Что же мы все наделали?

Глава 9

Я не сплю всю ночь.

Пока за окном темно, собираю вещи. Методично, тихо, чтобы никто не слышал. Достаю из шкафа одежду, складываю в чемодан, снова достаю, перекладываю. Руки двигаются сами, а голова где-то в другом месте. Думаю о том, что семь лет назад въезжала в этот дом с одной сумкой через плечо, потому что почти ничего своего у меня не было. А теперь стою посреди спальни и не знаю, что считать своим, а что нет.

Платья в шкафу — его деньги. Украшения в шкатулке — его подарки. Даже шкаф, в котором всё это хранится — его дом.

Складываю только то, что было моим до него. Таких вещей оказывается неожиданно мало.

В пять утра захожу в комнату Анюты. Сажусь на край её кровати, смотрю на неё. Она спит, раскинув руки в стороны, одеяло сползло. Тёмно-русые кудрявые волосы рассыпались по подушке. А лицо такое спокойное, такое доверчивое, что у меня сжимается горло. Вот как я буду объяснять ей, что сейчас происходит с её родителями?

Она ничего не знает. Для неё сегодня просто новый день.

Долго смотрю на неё, потом осторожно беру прядку волос и отрезаю ножницами лишь два локона. Беру старый конверт из-под какого-то письма, который давно лежал в ящике стола и никуда не годился. Кладу волоски внутрь, заклеиваю, убираю в карман халата.

Бужу Анюту в половине седьмого. Она открывает глаза, моргает, смотрит на меня и улыбается той утренней улыбкой, от которой у меня каждый раз теплеет внутри.

— Мам, уже вставать?

— Да, солнышко. Мы сегодня едем к бабушке.

Она садится мгновенно, сон слетает как будто его и не было.

— К бабушке Тане?! В гости?!

— Погостить, да, — говорю я и улыбаюсь ей. Эта улыбка даётся мне тяжелее всего, что было за эту ночь. Потому что я вру. Ведь едем мы насовсем. Я пообещала Антону развод, и своё слово я сдержу. — Собирай игрушки, которые хочешь взять с собой.

Анюта вскакивает с кровати и несётся к полке, счастливая и взволнованная. Я смотрю на неё и чувствую, как сердце щемит так, что хочется лечь на пол и просто кричать.

Но я встаю и иду вниз.

Удивляюсь тому, что на кухне уже накрыт стол. Останавливаюсь в дверях и открываю взглядом кухню. За семь лет завтрак всегда был моей обязанностью. Алла Андреевна не раз давала мне это понять, иногда прямо, иногда через замечания про «хозяйку в доме». И вот сегодня стол накрыт без меня. Красиво, аккуратно, с хлебницей и маслёнкой. Демонстративно.

За столом уже сидят все трое. Павел Петрович с газетой, Алла Андреевна с кофе, Антон смотрит в телефон. На меня не смотрит.

Следом влетает Анюта.

— Папочка, доброе утро! — бросается она к Антону.

Антон поднимает взгляд. Проводит рукой по её голове.

— Доброе, — говорит он. Коротко. Холодно. Совсем не так, как всегда.

Анюта смотрит на него секунду, что-то чувствует, но не понимает что. И её следующая фраза уже не выражает столько радости.

— А мы едем к бабушке Тане, пап... — ожидая реакции отца, с надеждой, что его холод к ней - лишь иллюзия, протягивает Анюта.

— Оо, вы уже уезжаете? — голос Аллы Андреевны опережает ответ Антона, хотя, не понятно, хотел ли он что-то сказать вообще или нет. Он лишь переводит взгляд с Анюты на свою мать.

А она смотрит на меня с ехидной улыбкой.

— Не ожидала, что так быстро спохватитесь. Значит, я всё-таки была права… — выплевывает она.

Смотрю на неё. Долго. Она сидит с прямой спиной, с этой своей улыбкой, которая никогда не доходит до глаз, и ждёт моей реакции.

Не даю ей её. Игнорирую. Спокойно подхожу к Антону. Он наконец поднимает на меня взгляд, тяжёлый и настороженный. Достаю из кармана конверт и кладу его перед ним на стол.

— Это тебе. Для теста, — Говорю тихо и ровно, чтобы дочь не поняла, о чем это ты говорим. — Когда получишь результаты и поймёшь, как ты обложался, не ищи нас. Хорошо?

Антон смотрит на конверт. Берёт его, заглядывает внутрь, молча кивает. Ни слова больше. Как же он уверен в своей правоте. Мне хочется закричать, какой он глупец. Он потеряет самое дорогое в своей жизни, но когда опомнится, будет уже поздно.

Павел Петрович вдруг откладывает газету. Встаёт со стула, и это так неожиданно, что все смотрят на него.

— Да что же здесь творится! — голос у него громче обычного, почти срывается. — Вы с ума посходили все! Юля, прошу тебя, не уезжай. Что бы ты знала, я на твоей стороне. Всегда был.

Анюта замирает. Смотрит на деда широко раскрытыми глазами, потом на меня.

— Мам, а деда Паша не хочет, чтобы мы ехали к бабушке?

Наклоняюсь, беру её за руку.

— Нет, солнышко, он не об этом. Не переживай. Он просто очень будет скучать по тебе.

Павел Петрович смотрит на Анюту, на её встревоженное детское лицо, и осекается. Понимает, что сглупил. Повысил тон при ребёнке, а этого делать совсем не стоило. Садится обратно, откашливается, натягивает улыбку.

— Да, ты не так поняла, малышка. Я просто очень буду скучать. Очень-очень. Прости, что я закричал. Это эмоции. Я ведь люблю тебя...

Анюта успокаивается, улыбается и подбегает к Павлу Петровичу. Он встаёт со стула и приклоняет колено. Анюта крепко обнимает дедушку.

— Не переживай, деда. Мы ведь скоро вернёмся. Люблю тебя, — нежно протягивает она и целует его в щеку.

Эта картина въедается мне в мозг. Мне так обидно. Лишь Павел Петрович сейчас понимает, что есть правда... Как же мне щемит сердце, что лишь свекр сейчас на моей стороне.

Алла Андреевна кривится, когда видит, как её муж обнимает внучку. А я не могу смотреть на её лицо и хочу быстрее уйти отсюда.

— Пойдём, доченька. Нас бабушка ждёт, — говорю я Анюте и она подбегает ко мне.

Мы выходим из кухни.

— Мам, а как же завтрак? — спрашивает Анюта и смотрит на меня такими красивыми глазками.

— У бабушки покушаем, милая. Надо торопиться, — как можно нежнее произношу я и этого оказывается достаточно, чтобы дочка побежала со всех ног в прихожую.

Подхватываю чемодан, который заранее вынесла в прихожую. Анюта тащит свой маленький рюкзак с игрушками.

Глава 10

Мама открывает дверь и первые секунды просто стоит на пороге, переводя взгляд с меня на Анюту, с Анюты на чемодан, снова на меня, не понимая, что происходит. Затем, осознав, кто стоит перед ней, начинает улыбаться.

— Сюрприз, бабуля! — Анюта влетает в квартиру, обнимает её за ноги.

— Ооо, какой приятный сюрприз! — с радостью выдаёт мама. — Вы что, не предупредили даже? Я бы пирожков напекла, в квартире бы прибралась.

— Мам, мы же знаем, что у тебя всегда есть что покушать. Да и грязи у тебя никогда не было. Так что мы решили без предупреждения тебя обрадовать, — говорю я и голос мой предательски дрожит.

Я натягиваю улыбку, чтобы мама ничего не поняла. Не могу я сейчас ей признаться. Нужно немного времени...

Анюта тут же несётся в комнату, где у неё есть своя полка с игрушками, которые мама хранит специально для внучки. Она как обычно свалит их в одну кучу с теми, что привезла из дома и будет визжать от радости, играя часы напролёт. Она ведь знает, что у бабушки нет учебных часов.

Мама смотрит на меня. Я улыбаюсь. Она улыбается в ответ, но глаза у неё уже другие — внимательные, изучающие. Она всегда умела смотреть вот так, насквозь, даже когда я была маленькой и думала, что умею врать.

— Заходи, — говорит она просто и отступает в сторону.

Я затаскиваю чемодан в прихожую. Он тяжёлый, я тащила его одна по лестнице, потому что лифт в маминой пятиэтажке не работает уже лет пять, и пока тащила — думала о том, что последний раз поднималась по этой лестнице с маленькой спортивной сумкой, когда приезжала в гости на день рождения мамы. Тогда у меня ещё был дом. Тогда у меня ещё была семья.

Когда я разуваюсь и подхожу в квартиру, мама уже гремит на кухне кастрюлями, открывает холодильник, что-то достаёт из морозилки. Не может не приготовить что-то вкусное для внучки.

— Борщ сварю, — объявляет она из кухни. — И котлеты пожарю. С пюрешкой сделаю.

— Хорошо мам! — отвечаю я из коридора.

— Вот и хорошо. Садитесь пока, отдыхайте там.

Я сажусь на диван в гостиной и смотрю в окно. За стеклом серый день, мокрый асфальт, голые деревья. Маленькая уютная квартира, которая пахнет знакомо — корицей, старыми книгами и чем-то ещё, чему нет названия, но что всегда означало одно слово. Дом. Настоящий дом. Не тот огромный особняк с высокими потолками и дорогой мебелью, где я прожила семь лет и так и не почувствовала себя своей, а вот этот — маленький, тесный, с обоями, которые давно пора переклеить, и со скрипучими межкомнатными дверьми.

Я выдыхаю впервые за сутки. Закрываю глаза на секунду. И в этот момент из комнаты доносится радостный крик Анюты. Она объявляет, что нашла любимую куклу, которую забыла здесь в прошлый приезд и метеором залетает в зал, тряся ею перед собой и показывая мне. Хотя бы ей сейчас хорошо. Хотя бы ей.

******

Вечером, когда Анюта засыпает после плотного ужина, мы с мамой сидим на кухне и пьём чай. Мама молчит, греет руки о кружку и смотрит на меня. Я тоже молчу, разглядываю узор на старой льняной скатерти. Мама купила её ещё когда я была в школе, и она до сих пор лежит на этом столе, немного выцветшая по краям, но всё та же.

— Так что случилось? — спрашивает мама наконец.

Я поднимаю взгляд и меня бросает в пот.

— С чего ты взяла, что что-то случилось? — почти поперхнувшись чаем, спрашиваю я.

Она смотрит на меня с той самой улыбкой, усталой и мудрой одновременно, которую я знаю с детства.

— Юль, ну что ты как маленькая? Меня не знаешь как будто. Я же насквозь вижу, когда ты расстроена. Но кроме всего прочего, есть несколько очевидных вещей. Во-первых, вы приехали без Антона, а ты никогда не приезжаешь без него в будний день без предупреждения. Во-вторых, ты выглядишь так, будто не спала всю ночь. Вон, глаза красные, под ними синяки. В-третьих, у вас слишком большой чемодан для того, чтобы погостить недельку. — Она делает паузу отправляя чай. — Я твоя мать, Юль. Разве этого не достаточно, чтобы не заметить всех этих вещей?

Я смотрю на неё, и что-то внутри меня, что держалось всю дорогу, пока я вела машину, пока улыбалась Анюте и говорила «скоро приедем, потерпи немножко», пока помогала маме накрывать на стол и делала вид, что всё хорошо, это что-то вдруг отпускает. Резко, как будто лопается натянутая струна. Слёзы приходят сами, без предупреждения, без всякого предисловия. Я даже не успеваю ничего сказать. Просто встаю, делаю шаг к ней, и она уже обнимает меня, крепко, обеими руками, как обнимала в детстве, когда мне было плохо и я прибегала к ней ночью.

— Ну, ну, — говорит она тихо, гладит меня по спине. — Рассказывай. Всё рассказывай.

И я рассказываю, прямо сквозь слёзы. Всё, с самого начала. Про то, как несколько дней назад Антон изменился, стал холодным, отстранённым, перестал обнимать её перед сном. Про подслушанный разговор. Про Аллу Андреевну с её ядовитой улыбкой и историей про якобы мою измену с преподавателем. Про тест ДНК. Про Кристину, которую привёл на ужин, как будто так и надо. Про то, как он сказал «под моей крышей» и как бросил мне вслед, уже в спину, что так не бесятся невиновные. Про конверт с волоском Анюты, который я положила перед ним на стол утром. Про лицо Аллы Андреевны, которая наблюдала за всем этим с видом человека, у которого всё идёт по плану.

Мама слушает, не перебивает. Она всё понимает. Всегда всё понимала.

Когда я заканчиваю, на кухне долго стоит тишина. За окном уже совсем темно, чай давно остыл, а у меня на душе странное опустошение.

— Значит, ты ушла, — говорит мама.

— Ушла.

Она долго молчит, смотрит в окно на тёмную улицу. Я слежу за её лицом и пытаюсь понять, что она думает. Осуждает? Жалеет? Удивлена? Но лицо у неё спокойное, только в уголках глаз что-то такое, что я не сразу понимаю. Боль. Материнская боль, которую она прячет, чтобы не напугать меня.

— Юля, я тебе скажу одну вещь, — произносит она наконец и смотрит на меня прямо. — Слушай внимательно. Будете вы вместе или нет, всё равно всё будет хорошо. Слышишь меня? Не легко. Не сразу. Но будет.