Развод. Операция "жизнь"

Глава 1

Двадцать лет.

Они пролетели не как миг — это ложь, в которую заставляют себя верить. Они пролетели как тяжелая, однообразная волна, состоящая из тысяч одинаковых дней: подъём на рассвете, чтобы собрать детей в школу, бесчисленные часы на кухне, где запах готовки вытеснил запах лекарств и антисептика, тихие вечера у телевизора, пока муж дописывает отчёты. За эти двадцать лет я, Майя, превратилась из амбициозной студентки-медика, в чьих глазах горел огонь открытий, в тень самой себя — в «обычную домохозяйку». Это клеймо я слышала не раз — и в голосе свекрови, и в светских беседах жен коллег Романа.

Каждое утро я ловлю свое отражение в зеркале над раковиной, пока чищу зубы. Влажные пряди волос, усталые глаза, едва заметная сетка морщин у губ — от постоянной, вымученной улыбки. Я всматриваюсь в эту женщину, пытаясь отыскать в глубине ее зрачков ту самую девушку, которая когда-то, с замиранием сердца, впервые взяла в руки скальпель. Не настоящий, разумеется, учебный. Его холодная, отполированная рукоятка идеально ложилась в ладонь, будто была ее продолжением. В анатомичке пахло формалином и пылью, но для меня это был аромат будущего. Я была абсолютно уверена: медицина — не профессия, это призвание, моя судьба. Я спасу жизни.

Но потом случилась беременность. Неожиданная, но желанная. Потом — роды. Потом… Потом Роман, уже тогда подававший большие надежды ординатор, убедительно, с цифрами и графиками в руках, объяснил мне, что няня — это лишние траты, что его карьера сейчас на взлёте и ему нужен надежный тыл. «Дом и дети — это твоя главная миссия сейчас, Майя. А медицина никуда не денется». И я сдалась. Не с криком и протестом, а тихо, по-предательски, закрыв зачетную книжку в дальний ящик. Я предала ту девушку у операционного стола. Предала во имя любви, семьи, стабильности.

Теперь глядя на то, как мой муж, Роман, блестяще строит карьеру ведущего хирурга, я чувствую, как внутри, где раньше билось сердце полное надежд, теперь медленно, неумолимо, как ржавчина, разъедает горечь. Он возвращается домой поздно, его глаза горят не от усталости, а от адреналина. Он рассказывает за ужином о сложной резекции, о новейшей эндоскопической методике, его пальцы, длинные и умелые, непроизвольно показывают в воздухе траекторию надреза. А я лишь молча киваю, раздавливая вилкой картофельное пюре, пряча острую, рефлекторную боль где-то глубоко в диафрагме за привычной, натренированной улыбкой. Ведь это могла быть я. Могла стоять в операционной, чувствовать эту сосредоточенную тишину, нарушаемую лишь монотонным пиком аппаратов. Но вместо этого я стою здесь, на кухне, и моя самая сложная «операция» — удалить пятно с его белой рубашки.

Но сколько можно сидеть в этих четырёх стенах, украшенных фотографиями чужого счастья, и тихо сходить с ума? Сегодня, после того как сын прислал счастливое селфи из университетской лаборатории, а дочь, не отрываясь от учебников, буркнула: «Мам, не мешай, экзамены скоро», — я поняла: пора. Миссия «надёжного тыла» близится к завершению. И если не сейчас, то никогда.

За ужином я собралась с духом. Роман, как всегда, просматривал что-то на планшете, изредка отправляя в рот кусок запеченной курицы.

— Как дела на работе? — спросила я, больше для проформы, чтобы разрядить тишину.

— Всё как всегда. Четыре операции, два консилиума. Один случай интересный, редкий, — ответил он, не отрываясь от экрана. В его голосе звучала профессиональная усталость, приправленная гордостью.

Я сделала глубокий вдох, будто перед прыжком с высокой скалы.

— Ром, — голос дрогнул, выдавая волнение. Я сжала под столом салфетку в комок. — Я тут много думала… Хочу вернуться. К учёбе. Подготовиться, сдать экзамены и всё-таки получить диплом. Стать врачом.

Наступила тишина, густая и звенящая. Он медленно, будто в замедленной съёмке, поднял глаза от планшета. И в них не было ни удивления, ни поддержки. Там был немой, ледяной укор. Укор за нарушение негласного договора, который мы подписали двадцать лет назад.

— Что за внезапная блажь, Майя? — его голос был ровным, но каждый звук падал, как камень. — Тебе сорок лет. Сорок. А ты собралась в университет, сидеть за одной партой с вчерашними школьниками? Ты представляешь, как на меня будут смотреть коллеги? Жена в сорок лет решила поиграть в студентку? Выбрось эти детские фантазии из головы. Серьёзно.

Меня будто окатило ледяной водой. Но где-то внутри, под слоем страха, зашевелилось упрямство.

— Это не блажь, — попыталась я говорить твёрже. — Сын уже самостоятельный, дочь вот-вот окончит школу. Наша родительская функция, как ты любишь говорить, выполнена. А что мне делать? Ждать внуков? Я хочу жить своей жизнью! Мне не нужно много — просто дай возможность закончить то, что я начала. Поддержку. Хотя бы финансовую, на курсы подготовки.

— Нет! — его голос рубанул воздух, резко и окончательно. Он отодвинул тарелку с характерным скрежетом фарфора по стеклу стола. — И это не обсуждается. Твоё место здесь. На кухне, где ты и прозябала всю свою сознательную жизнь. — Он бросил эту фразу как нечаянную, но смертоносную правду, и она повисла в воздухе.

— Рома… — из меня вырвался лишь сдавленный шёпот.

— Я сказал — нет, значит нет! — Он резко встал, стул громко скребся по полу. Бросив на меня последний, полный раздражения и непонимания взгляд, он вышел, оставив меня наедине с полуостывшим ужином и жгучим стыдом.

«Прозябала».

Это слово жгло изнутри, как концентрированная кислота. Оно разъедало все оправдания, все годы молчаливого согласия. Как он мог? Как он вообще посмел? Но странное дело — чем сильнее была боль, тем чётче и тверже становилась мысль в моей голове. Нет. Теперь будет по-моему. Не хочет помогать, считает это позором — что ж. Отлично. Я сделаю всё сама. Сама найду деньги, на крайний случай возьму кредит. Сама выучу всё, что забыла за двадцать лет. И сделаю ему самый грандиозный сюрприз, устроившись к нему же в отделение, пусть даже санитаркой или медсестрой. Просто чтобы оказаться там, в этом мире, который он считает исключительно своей территорией. Тогда уж он точно ничего не сможет поделать.