Развод: От Ненависти до Пахлавы

Глава 1

Последний росчерк. Кончик дорогой перьевой ручки, которую адвокат Мурата с почти театральным жестом протянул мне через стол из полированного ореха, проскрежетал по гербовой бумаге. Звук был до смешного громким в оглушающей тишине кабинета, похожий на предсмертный хрип. Всё. Чернила впитались, поставив точку не в документе, а в моей двадцатилетней жизни.

— Поздравляю, госпожа Йылмаз. Вы свободны, — с еле заметной ухмылкой произнес адвокат, забирая у меня ручку, словно я могла вонзить её ему в холёную руку.

Свободна. Какое издевательское слово. Свободна от дома с видом на Босфор, от счетов в швейцарском банке, от членства в гольф-клубе, от гардеробной размером с мою первую квартиру. От всего, что составляло кокон, в котором жила не я, Елена Смирнова, а блестящее приложение к Мурату-бею, его визитная карточка, организатор его приемов и благотворительных вечеров.

Мурат, стоявший у окна, повернулся. На его лице, отполированном дорогими уколами красоты до неестественной гладкости, играло самодовольство. Он даже не пытался его скрыть. Он победил. Размазал, уничтожил, а теперь наслаждался моментом.

— Лена, не делай такое лицо, — его голос, который я когда-то любила, теперь вызывал приступ тошноты. — Я же не оставил тебя совсем ни с чем. Это, можно сказать, прощальный подарок.

Его адвокат пододвинул ко мне тонкую картонную папку. Единственное, что я получала после двадцати лет брака. Я даже не заглянула внутрь. Знала, что там. Документы на половину старого участка его бабушки где-то в глуши на Эгейском побережье. Бесперспективный пустырь, который он сам же называл «козьим пастбищем». Кость, брошенная собаке, чтобы та не слишком громко скулила.

Я молча поднялась, взяла папку и свой единственный чемодан. Говорить что-либо было бессмысленно. Все слова были сказаны, все слезы выплаканы за последние полгода. Сейчас внутри была только выжженная, звенящая пустота.

Мы вышли из здания суда. Солнце ударило по глазам. Улица гудела, жила своей жизнью, не замечая маленькой личной трагедии. А для меня это был конец света. Мурат шёл рядом, не отставая. Ему нужен был финальный аккорд.

У бордюра, сверкая на солнце, стояла моя машина. Белый «Мазерати», подарок Мурата на годовщину. Рядом с ней, переминаясь с ноги на ногу, стояла она. Его новая игрушка, двадцатипятилетняя секретарша с кукольным личиком и глазами, в которых не было ни одной собственной мысли.

Мурат подошёл к ней, широко улыбаясь.
— Это тебе, дорогая. Ты же хотела поездить по набережной с ветерком?

Он демонстративно протянул ей ключи. Те самые, что ещё утром висели на крючке в нашей прихожей. Девушка взвизгнула от восторга, повиснув у него на шее.

Мир сузился до этой сцены. До блеска ключей в его руке. До её восторженного писка. Публичное унижение — его любимое блюдо, и он смаковал каждый кусок. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а в ушах застучало. Я просто развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Я не доставлю ему удовольствия увидеть мои слезы.

Он что-то крикнул мне в спину, кажется, «Удачи, Лена!», но я уже не слышала. Я шла по шумному стамбульскому тротуару, вцепившись в ручку чемодана, и видела перед собой только одну цель — добраться до ближайшего угла и скрыться из виду.

За углом я остановилась, прислонившись спиной к горячей стене. Дышать было трудно, будто на грудь положили бетонную плиту. Я посмотрела на своё отражение в витрине магазина. Оттуда на меня смотрела незнакомая женщина. Да, ухоженная, в безупречно скроенном льняном костюме, с укладкой. Но глаза… В глазах была паника и вселенская усталость. Женщина, у которой только что отняли всё. Женщина, которой сорок два, и она стоит посреди огромного города с одним чемоданом и папкой бесполезных бумаг.

Телефон в кармане завибрировал. Света. Моя единственная подруга, которая не отвернулась от меня после начала всей этой грязи.

— Ну что? — её голос был напряженным.
— Всё, — выдохнула я.
— Он…
— Он отдал ей машину, — сказала я ровным, бесцветным голосом.
В трубке повисло молчание. Света, в отличие от других, понимала, что дело не в машине. Дело в жесте.
— Сволочь, — коротко отрезала она. — Ленка, где ты? Ключи от моей «Фиесты» у консьержа в офисе, я предупредила. Забирай и уезжай оттуда к чертовой матери. Гони на побережье, подыши воздухом. А там что-нибудь придумаем.
— Спасибо, Свет, — прошептала я.
— Держись, подруга. Этот козел ещё подавится своей пахлавой.

Я забрала у сонного консьержа ключи и спустилась на подземную парковку. Светина «Фиеста», красная, поцарапанная, с выцветшей наклейкой какой-то рок-группы на заднем стекле, казалась гостьей из другого мира после хрома и кожи моего прошлого. Внутри пахло ванильным ароматизатором и собачьей шерстью. Я закинула чемодан на заднее сиденье, папка легла рядом.

Маленькая машинка вынырнула из стамбульских пробок на трассу, ведущую к побережью. Я вела почти на автопилоте, сжимая руль до побелевших костяшек. Мимо проносились пейзажи, но я их не видела. В голове, как заевшая пластинка, крутились воспоминания. Вот мы с Муратом, молодые, смеющиеся, открываем наш первый маленький магазинчик. Вот он дарит мне первое настоящее ювелирное украшение. Вот мы выбираем наш дом… Когда всё пошло не так? Когда его любовь к деньгам стала сильнее любви ко мне? Когда я сама превратилась из любимой женщины в красивую деталь интерьера, которую легко заменить на новую, более модную модель?

Золотая клетка захлопнулась так давно, что я и не заметила. А теперь, когда дверцу распахнули, оказалось, что за её пределами — пропасть.

Индикатор топлива замигал, и я съехала на ближайшую заправку. Пока пистолет был в баке, я зашла внутрь, чтобы купить бутылку воды. В горле стоял ком. Когда я вернулась в машину, на экране телефона высветился незнакомый турецкий номер. Коллекторы? Адвокаты? Я сбросила вызов. Но телефон зазвонил снова. И снова. На третий раз я сдалась.

— Слушаю, — бросила я в трубку.
— Елена Йылмаз? — голос на том конце был безликим, металлическим, без малейших интонаций.
— Да.
— Меня зовут Орхан, я представляю интересы компании «Гелиос Финанс». Нам перешли долговые обязательства фирмы «Эге-Текстиль».

Глава 2

Ярость — отличное топливо. Лучше любого высокооктанового бензина. Она выжигает из мыслей всё лишнее: жалость к себе, страх, беспомощность. Оставляет только одну-единственную, добела раскалённую цель. Последние часы дороги я не чувствовала ни усталости, ни голода. Моё тело, привыкшее к мягкой коже «Мазерати», протестовало против жёсткого сиденья «Фиесты», но я не обращала на это внимания. Я вела машину, вцепившись в руль, и видела перед собой не изгибы дороги, а лицо Мурата в момент его триумфа.

Навигатор в телефоне, пристроенном на приборной панели, пискнул и сообщил, что нужно свернуть с шоссе. Асфальт сменился плотно укатанной гравийкой, которая вела куда-то в сторону моря, скрытого за холмами, поросшими серебристыми оливковыми деревьями. Пыль, поднятая колёсами, тут же подхватывал вездесущий ветер и уносил куда-то вглубь острова. Воздух, влетевший в открытое окно, пах не так, как в Стамбуле. Здесь не было смеси выхлопных газов, дорогого парфюма и жареных каштанов. Здесь пахло солью, нагретой на солнце хвоей и какой-то горьковатой травой. Запах дикой, необузданной свободы, который сейчас казался мне насмешкой.

Я приехала. «Козье пастбище». Мой единственный актив. Мой билет из долговой ямы, в которую меня с таким садизмом швырнул бывший муж. Я представляла себе этот участок очень хорошо, опираясь на презрительные реплики Мурата: заросший колючим кустарником склон, может быть, развалины старого пастушьего домика. Каменистая, выжженная солнцем земля, которая никому не нужна. Но сейчас, после звонка коллектора, даже такой кусок земли был лучше, чем ничего. Агенты по недвижимости, которым я звонила прямо с заправки, подтвердили: цены в Алачаты взлетели до небес. Какой-то крупный холдинг скупал побережье под застройку, и даже самые бесперспективные участки теперь стоили целое состояние.

Мой план был прост и жесток, как окружающий пейзаж. Найти второго владельца — по словам Мурата, какого-то троюродного племянника его бабушки, деревенщину, который наверняка и не подозревал о свалившемся на него счастье. Выкупить его долю за бесценок, пока он не опомнился. Если не согласится — припугнуть, надавить, шантажировать. Я слишком хорошо усвоила уроки своего мужа. А потом, став единоличной владелицей, продать всё к чертовой матери, отдать кровавые деньги шантажистам и уехать. Навсегда забыть Турцию как страшный сон.

Машина подпрыгнула на очередном ухабе. Впереди, за поворотом, показались ворота. Добротные, из тёмного, пропитанного морилкой дерева, совсем не похожие на вход на заброшенный пустырь. Я нахмурилась, сверяясь с картой. Нет, адрес тот. За воротами я ожидала увидеть бурьян, но вместо этого до меня донеслись звуки. Не только шум ветра и цикад. Музыка. Негромкая, с расслабленным ритмом. И смех.

Что за чёрт?

Я припарковала «Фиесту» у обочины, подняв облако пыли. Неуверенность боролась с раздражением. Может, какие-то туристы устроили пикник? Я решительно вышла из машины, хлопнув дверцей. Мой льняной костюм, ещё утром казавшийся верхом элегантности в стамбульском суде, здесь, на пыльной просёлочной дороге, выглядел абсурдно. Ветер тут же растрепал мою салонную укладку, превратив её в подобие вороньего гнезда.

На воротах висела небольшая, вырезанная из дерева табличка: «Buhta Vetrov. Özel Mülk». Бухта Ветров. Частная собственность.

Я толкнула тяжёлую створку. Она поддалась со скрипом. И я замерла.

То, что открылось моему взору, было настолько далеко от моих ожиданий, что мозг на секунду отказался обрабатывать информацию. Вместо заросшего колючками склона я увидела идеально ухоженную территорию. Слева, насколько хватало глаз, простиралась оливковая роща. Старые, кряжистые деревья стояли ровными рядами, земля под ними была расчищена. Справа, ближе к морю, виднелась широкая полоса песчаного пляжа. Десятки разноцветных воздушных змеев — кайтов — парили в небе, а другие лежали на песке, готовые к полёту. У кромки воды толпились люди в гидрокостюмах.

Чуть дальше, в тени деревьев, располагался стильный пляжный бар с крышей из пальмовых листьев. Вокруг него на деревянном настиле стояли столики, за которыми сидели загорелые, расслабленные люди, потягивали коктейли и смеялись. Играла музыка. Пахло свежесваренным кофе и солнцем.

Это был не пустырь. Это был процветающий, чёрт возьми, бизнес.

Первый шок сменился волной горячей, злой радости. Мурат! Он не просто врал, он лгал мне в лицо годами, называя это место «козьим пастбищем»! А сам, видимо, сдавал его в аренду или, может, это и был бизнес того самого «троюродного племянника». Тем лучше. Значит, земля стоит ещё дороже. Значит, мои проблемы можно будет решить одним махом.

Я расправила плечи. Чувство неуверенности испарилось. Это моя земля. Моя половина. А значит, и половина этого бара, этих оливок, этих разноцветных тряпок в небе. Я прошла через ворота, и каблуки моих туфель, созданных для полированного паркета, тут же предательски завязли в гравии. Плевать. С высоко поднятой головой я двинулась вглубь территории, ощущая себя генералом, инспектирующим захваченный плацдарм.

Взгляды, которые бросали на меня посетители, были смесью любопытства и недоумения. Я была здесь чужой. Белая ворона в дизайнерском костюме среди полуодетых, расслабленных курортников. Я игнорировала их, мой взгляд хищно выискивал того, кто тут главный. Менеджер, управляющий — кто-то, кому я могла предъявить свои права.

Моё внимание привлёк натужный грохот. В стороне от бара, почти у самой рощи, стоял старый дизельный генератор, тарахтевший, как трактор при смерти. Рядом с ним, склонившись, возился какой-то мужчина.

Вот он. Обслуживающий персонал.

Я решительно направилась к нему. Он стоял ко мне спиной, и я могла рассмотреть только широкие плечи, обтянутые выцветшей тёмной майкой, покрытой масляными пятнами, и мощные, загорелые до черноты ноги в простых шортах. На ногах — стоптанные сандалии. Волосы тёмные, спутавшиеся, в бороде, которую я разглядела, когда он на секунду повернул голову, пробивалась седина. Типичный местный работяга.

Глава 3

— Госпожа, я понимаю ваше негодование, но это гражданский спор, а не вооруженный захват.

Голос офицера жандармерии был ровным и до того уставшим, что казалось, он произносил эту фразу по десять раз на дню. Я смотрела на него, не в силах до конца осознать смысл сказанного. Мой праведный гнев, моя уверенность, с которой я влетела в этот душный, пахнущий дешевым табаком и пылью кабинет, разбились о его невозмутимое спокойствие, как волна о бетонный пирс.

Я ожидала чего угодно: вызова группы захвата, составления протокола, немедленного выезда на место происшествия. В моей стамбульской жизни любой вопрос решался одним звонком. Деньги, связи, имя Мурата-бея — эти три кита держали мой мир, и я, признаться, совершенно забыла, что за его пределами существуют другие законы. А здесь, в крошечном помещении, где на стенах висели выцветшие плакаты с изображением Ататюрка, а вентилятор на потолке лениво гонял горячий воздух, мое имя, моя история, моя трагедия не производили ровным счетом никакого впечатления.

— Как «гражданский спор»? — переспросила я, чувствуя, как голос начинает предательски дрожать. — На моей частной собственности находится посторонний человек! Он устроил там бизнес, он использует мою землю! Я — владелица! Вот документы!

Я снова ткнула пальцем в папку, лежащую на его столе. Офицер, мужчина средних лет с густыми усами и глубоко посаженными глазами, даже не взглянул на нее.

— Елена-ханым, — он вздохнул, и в этом вздохе было больше сочувствия, чем во всех словах утешения, которые я слышала за последние полгода. — Судя по вашим же документам, вы владеете пятьюдесятью процентами. Так?

— Так! — отрезала я.

— А остальными пятьюдесятью процентами владеет Демир-бей Аслан. Так?

— Какой-то там Аслан, да! Но он…

— Он такой же законный владелец, как и вы, — мягко, но непреклонно прервал он меня. — Мы не можем его «вышвырнуть». Это было бы превышением полномочий. Вы оба имеете равные права на эту землю. Если вы не можете договориться, кто и как ее использует, вам нужно обращаться не к нам, а в суд. Или для начала — к нотариусу, чтобы он разъяснил вам все тонкости вашего долевого владения.

Суд. Нотариус. Слова, от которых у меня заломило в висках. Это означало время. Это означало деньги, которых у меня не было. Это означало, что моя стремительная, кавалерийская атака провалилась, даже не начавшись. Я попала в вязкое болото турецкой бюрократии, и каждый мой рывок лишь глубже затягивал меня в трясину.

— Но он не пускает меня туда! Он выставил меня! — я предприняла последнюю, отчаянную попытку.

Офицер посмотрел на меня с чем-то вроде профессионального любопытства. Он окинул взглядом мой льняной костюм, который успел измяться и покрыться пылью, мои туфли, одна из которых была с безнадежно сломанным каблуком, и снова вздохнул.

— Вы можете написать заявление о чинении препятствий в пользовании собственностью. Мы его примем. Проведем проверку. Опросим свидетелей. Это займет… — он неопределенно пошевелил пальцами в воздухе, — какое-то время. Но, Елена-ханым, поймите, самый быстрый и правильный путь для вас сейчас — это досконально изучить свои права и обязанности как совладельца. Поверьте моему опыту.

Я молча поднялась. Спорить было бесполезно. Стена. Непробиваемая, вежливая, равнодушная стена закона, который, как выяснилось, был не на моей стороне. Я вышла из здания жандармерии на залитую беспощадным солнцем улицу и на мгновение ослепла. Мир вокруг жил своей жизнью: гудели машины, смеялись дети, из ближайшей кофейни доносился аромат свежей выпечки. А я стояла посреди всего этого, как потерпевшая кораблекрушение. Мой спасательный плот, на который я возлагала все надежды, оказался дырявым корытом.

«К нотариусу», — стучало в голове. Я села в раскаленную, как печка, «Фиесту» и поехала по указателям в центр городка, чувствуя, как внутри вместо ярости разрастается холодная, липкая тревога.

***

Контора нотариуса располагалась на тихой улочке, утопавшей в зарослях бугенвиллии. Она была полной противоположностью стамбульским офисам из стекла и бетона. Старая каменная кладка, тяжелая деревянная дверь, а внутри — полумрак, тишина и густой запах старой бумаги, сургуча и времени. За массивным дубовым столом, заваленным папками, сидел пожилой, абсолютно седой мужчина в очках с толстыми линзами. Он был похож не на юриста, а скорее на архивариуса или библиотекаря, хранителя древних тайн.

Я вошла, и единственным звуком в помещении стал стук моего уцелевшего каблука по каменным плитам. Нотариус поднял на меня глаза поверх очков. Взгляд был спокойным, изучающим, без тени удивления. Казалось, он видел таких, как я, каждый день. Женщин на грани, с последней надеждой в глазах.

— Добрый день, — прошептала я, чувствуя, как вся моя былая уверенность испарилась в этой густой, пропитанной вечностью тишине. — Мне… мне нужна консультация.

Я протянула ему папку. Он принял ее своими сухими, покрытыми пигментными пятнами руками и с какой-то ритуальной медлительностью раскрыл. Он читал долго, неторопливо, водя пальцем по строчкам, словно вчитываясь в каждое слово, в каждую запятую. Я стояла перед его столом, не решаясь присесть, и чувствовала себя студенткой на экзамене, от которого зависит вся моя дальнейшая жизнь.

— Да, — произнес он наконец, и его голос, скрипучий, как несмазанная дверь, заставил меня вздрогнуть. — Долевая собственность. Пятьдесят на пятьдесят. Елена Йылмаз, урожденная Смирнова, и Демир Аслан. Все верно.

— Верно, — выдохнула я, вцепившись пальцами в ремешок сумки. — Но… офицер в жандармерии сказал… В общем, я хочу продать свою долю. Я не могу ее продать?

Нотариус снова опустил глаза в документ.

— Давайте посмотрим… — пробормотал он, перелистывая страницу. — Так, так… дарение, наследование, использование… ага, вот. Пункт седьмой. Отчуждение собственности.

Он снял очки, протер их кусочком замши, снова водрузил на нос и начал читать вслух. Медленно, отчетливо, словно забивая гвозди в крышку моего гроба.

Глава 4

«…не чинить вам препятствий в пользовании вашей половиной».

Слова нотариуса, до этого казавшиеся лишь еще одним пыльным пунктом в списке моих поражений, вдруг вспыхнули в темноте сознания спасительным и одновременно безумным маяком. Они были сказаны там, в душной тишине кабинета, как юридическое соболезнование, не более. Но здесь, на берегу, под огромным, равнодушным небом, они обрели иной смысл. Они стали оружием. Единственным, что у меня осталось.

Я стояла на остывающем песке и смотрела на багровые разводы, которые закат оставлял на воде. Демир ушел. Просто развернулся и ушел, оставив меня наедине с его приговором: «Это мой дом. И он не продается». Каждое слово — гвоздь, вбитый в крышку моего гроба. В тот момент, когда его высокая, крепкая фигура растворилась в сумерках, я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не в переносном, а в самом прямом смысле. Я опустилась на песок, обхватив себя руками, и замерла, глядя в никуда.

Это был конец. Не просто тупик, а бездна. Впереди — ничего. Пустота. Звонок коллекторов, их ледяной, вежливый голос, обещающий «навестить» моих родителей в Саратове, звучал в ушах набатом. Я представила лицо мамы, ее испуганные глаза, отца, хватающегося за сердце… Нет. Нет. Все, что угодно, только не это. Мурат знал, куда бить. Он не просто лишил меня денег и статуса. Он целился в самое сердце, в то единственное, что было для меня по-настоящему святым.

Слезы? Их не было. Внутри все выгорело дотла. Остался только пепел и ледяной, липкий ужас. Я сидела, сжавшись в комок, и пыталась дышать, но воздух, пропитанный солью и травами, казался ядовитым. Этот райский уголок, эта «Бухта Ветров», стала моей персональной камерой пыток. Красота вокруг была кощунственной. Она издевалась над моим уродливым, беспросветным отчаянием.

Сколько я так просидела? Минут десять? Вечность? Я не знала. Но потом, сквозь шум волн и звон в ушах, снова пробилась эта фраза.

«…в пользовании вашей половиной».

Я подняла голову. Ярость, которую я считала иссякшей, вдруг начала медленно разгораться в глубине выжженной души. Не та горячая, истеричная злость, что толкала меня в кабинет жандармерии. Другая. Холодная, трезвая, звенящая, как натянутая струна. Ярость загнанного в угол зверя, которому больше нечего терять.

Он сказал, это его дом. Он сказал, это его корни. Но половина этих корней, половина этой земли, половина этого дома — моя. Юридически. Фактически. Я — совладелица. И если я не могу это продать, значит, я могу этим… пользоваться.

Что он сделает? Снова вызовет жандармов? Прекрасно! И я, прямо при них, покажу документы и объясню, что совладелец чинит мне препятствия в пользовании моей законной собственностью. Что тогда скажет тот усатый офицер с уставшими глазами? Закон на моей стороне. По крайней мере, в этом.

Это был безумный, идиотский, суицидальный план. План женщины на грани нервного срыва. Но в нем была своя железная, отчаянная логика. Отступать мне было некуда. Позади — долговая яма и угроза семье. Впереди — этот дикарь, вцепившийся в свою землю, как в последнюю святыню. Что ж, если он не хочет мира, он получит войну. На его же территории.

Я поднялась с песка. Колени дрожали, но я заставила их выпрямиться. Я отряхнула прилипший к дорогой ткани костюма песок. Движения стали резкими, выверенными. Больше никакой мольбы. Никаких слез. Хватит. Я слишком долго была жертвой. Сначала — жертвой роскошной жизни, потом — жертвой унизительного развода, теперь — жертвой обстоятельств. Все. Роль жертвы закрыта.

Спина выпрямилась сама собой. Голова поднялась. Я больше не смотрела под ноги, на предательски разъезжающийся песок и сломанный каблук. Я смотрела прямо перед собой, на огни, зажегшиеся в доме, который теперь был и моей крепостью, и моей целью.

Я шла к машине не шатаясь, а чеканя шаг, насколько это было возможно в моей изуродованной обуви. Один каблук мерно стучал по гравию, второй шаркал, создавая аритмичный, хромой саундтрек к моему новому состоянию. Я открыла заднюю дверь старенькой «Фиесты», которая еще утром казалась мне символом падения, а теперь — моей боевой колесницей. Взяла ручку своего единственного чемодана. Он был тяжелым. Тяжесть эта была приятной, заземляющей. Вот она, вся моя жизнь, упакованная в тридцать килограммов. Вся моя прошлая жизнь.

С чемоданом в руке я снова вошла в ворота «Бухты Ветров». Прошла мимо стильного бара, где последние посетители лениво потягивали вино. Никто не обратил на меня внимания. Странная женщина в измятом костюме с чемоданом, хромающая в сторону дома хозяина. Мало ли сумасшедших прибивается к этому побережью.

Я не остановилась. Я шла прямо к его дому. Добротному, каменному, вросшему в эту землю, как и его хозяин. На широкой веранде горел свет. Он был там. Я увидела его силуэт сквозь открытую дверь. Он стоял у стола и что-то наливал себе в стакан.

Я поднялась по трем каменным ступеням, грохоча чемоданом, и остановилась на пороге.

Он обернулся. В его глазах не было удивления, только холодное, тяжелое раздражение. Он ждал, что я приду снова, чтобы умолять. Он ошибся.

— Что еще? — его голос был похож на скрежет камней.

Я сделала шаг, переступая порог его дома. Моего дома.

— Я вселяюсь, — сказала я. Голос не дрогнул. Он был ровным, ледяным, чужим. Я сама себя не узнавала.

Демир замер со стаканом в руке. На его лице промелькнуло что-то похожее на недоумение. Он, кажется, не понял.

— Что ты сказала?

— Я. Вселяюсь. Сюда, — я обвела взглядом просторную комнату, обставленную простой, но массивной деревянной мебелью. — Согласно документам, я владею пятьюдесятью процентами этой недвижимости. Это включает в себя не только оливковые деревья, но и постройки на участке. Поскольку вы отказались выкупить мою долю, я намерена реализовать свое законное право пользования. Я буду здесь жить.

Тишина. Он медленно поставил стакан на стол. Так медленно, что я слышала, как стекло соприкоснулось с деревом. Он смотрел на меня, и его темные глаза сузились. Недоумение на его лице сменилось кривой, злой усмешкой.

Глава 5

Что-то прошуршало у самых ног.

Я не закричала — просто не смогла. Воздух, спертый и тяжелый, застрял в горле комком пыли и первобытного ужаса. Я замерла, сжавшись на своем чемодане, который теперь казался единственным островком цивилизации в этом океане забвения, и всем своим существом прислушивалась к темноте. Она была живой, эта темнота. Она дышала запахом плесени и мышиного помета, шевелилась, скрипела старыми досками и шелестела чем-то сухим в углах.

Руки, покрывшиеся гусиной кожей, дрожали так, что я с трудом нашла телефон. Экран вспыхнул, на мгновение ослепив, и я, зажмурившись, включила фонарик.

Тонкий, дрожащий луч вырвал из мрака первый фрагмент реальности. Каменный пол, покрытый таким толстым слоем серой, слежавшейся пыли, что казалось, по нему не ступала нога человека с прошлого века. На этой пыли — россыпь высохших листьев, каких-то веточек и… следов. Маленьких, отчетливых следов незваных обитателей этого места.

Я медленно повела лучом дальше. Он наткнулся на останки деревянного стула с тремя ножками, сиротливо прислонившегося к стене. Дальше — гора старых, порванных сетей, похожих на сброшенную кожу гигантской змеи. Углы были затянуты паутиной, плотной и седой, как саваны. В воздухе плавала невесомая взвесь пыли, и в свете фонаря она кружилась, словно пепел сгоревшей жизни.

Здесь пахло концом. Концом всего.

Шорох повторился, на этот раз где-то справа. Я резко направила туда луч. Два крошечных огонька-бусинки сверкнули из-под груды тряпья и тут же исчезли. Крыса. Или что-то похуже. Меня затошнило. В моей прошлой жизни единственными грызунами, которых я видела, были хомячки в платиновых клетках в зоомагазинах, куда я заезжала за кормом для породистой кошки Мурата.

Первый, самый сильный порыв — выломать эту проклятую дверь и бежать. Бежать без оглядки, куда глаза глядят, прочь от этого кошмара, от этого унижения. Но стоило мне представить, как я, спотыкаясь, вываливаюсь из этих руин, грязная, в слезах и соплях, прямо к ногам Демира, как внутри все застыло. Я представила его лицо. Спокойное, чуть насмешливое, торжествующее. «Я же говорил. Неделя». Он дал мне неделю. А я не продержалась и десяти минут.

Нет.

А потом перед глазами встали мама и папа. Их квартира в Саратове, их спокойная, размеренная старость, которую я, сама того не ведая, поставила на кон. Ледяной, вежливый голос коллектора прозвучал в ушах отчетливее, чем шорох крыс. «Наши партнёры иногда бывают там по делам».

Ярость, холодная и острая, как осколок стекла, пронзила меня. Она была сильнее страха, сильнее отвращения. Ярость на Мурата, на этого бородатого дикаря, на саму себя.

Я не сдамся. Я не доставлю им такого удовольствия.

Остаток ночи я не спала. Я сидела на своем чемодане, обхватив колени, и смотрела, как луч фонарика медленно тускнеет, пожирая последние проценты заряда. Я вздрагивала от каждого звука, от каждого завывания ветра в дырах, которые когда-то были окнами. Мой безупречный льняной костюм, стоивший больше, чем иная подержанная машина, превратился в рабочую робу, впитав в себя пыль и запах тлена. Я не думала о сломанном каблуке, не думала о голоде. Была только одна мысль, тупая, как удар молотка: «Выжить. Выжить назло».

***

Утро просочилось сквозь щели в каменной кладке серой, безрадостной полосой света. Я чувствовала себя так, словно меня всю ночь били палками. Тело затекло, одежда стала липкой и неприятной, а во рту стоял отвратительный вкус пыли. Но хуже всего была жажда. Она скручивала горло, делала язык шершавым и неповоротливым.

Я с трудом поднялась и, пошатываясь, толкнула тяжелую дверь. Она поддалась со стоном.

Свежий утренний воздух ударил в лицо, и я на миг ослепла от яркого света. Мир снаружи был кощунственно, невыносимо идеален. Небо — пронзительно-голубое, море — спокойное, бирюзовое. Легкий ветерок шевелил листья олив. Из бара, который уже открылся, доносился бодрящий аромат свежесваренного кофе и негромкая, расслабленная музыка. У кромки воды несколько загорелых парней в ярких шортах готовили к полету кайты, их смех разносился по всему пляжу.

А потом я увидела его. Демир стоял на веранде своего дома, спиной ко мне. Без рубашки, в одних шортах. Его широкая, загорелая спина была напряжена. Он пил кофе из большой белой чашки и смотрел на море. Хозяин жизни. Хозяин этого рая, из которого меня изгнали в персональный ад.

В этот момент я ненавидела его так сильно, что, казалось, могла бы испепелить взглядом.

Но жажда была сильнее ненависти. Мой взгляд заметался по территории в поисках источника жизни. И я его нашла. От стены его дома, виляя по траве, тянулся длинный зеленый садовый шланг. Его конец лежал недалеко от моей развалюхи, возле засохшего куста.

Спасение.

Не раздумывая, я бросилась к нему. Руки дрожали, когда я подняла с земли пластиковый наконечник. Никакого крана. Я проследила взглядом за шлангом. Он был подключен к водопроводу у самого дома. Значит, вода должна быть.

Я сунула наконечник в рот. Ничего. Сухо.

Черт!

Я вернулась к началу шланга, к стене его дома. Вот он. Металлический вентиль. Я с трудом повернула его. Раздалось шипение, шланг дернулся, оживая. Я бросилась обратно к его концу.

Из сопла ударила слабая, но уверенная струйка прохладной, чистой воды.

Я подставила под нее ладони. Пила жадно, захлебываясь, чувствуя, как живительная влага возвращает меня к жизни. Потом умыла лицо, шею, смывая с себя грязь и липкий ночной кошмар. Это было больше, чем вода. Это был глоток надежды. Маленькая победа. Я смогла. Я нашла способ.

И в этот самый момент струйка иссякла.

Просто исчезла. Шипение прекратилось. Шланг в моих руках снова стал мертвым куском пластика.

Я медленно подняла голову.

Он стоял там. У своего дома. Возле того самого вентиля. Его рука все еще лежала на металлическом колесе. Он не кричал, не угрожал. Он просто смотрел на меня. Через все расстояние, разделявшее нас. В его взгляде не было злости. Только холодное, непроницаемое спокойствие. И это было страшнее любой ярости.

Глава 6

Черный кабель, протянутый от его дома к моей развалюхе, лежал в серой пыли, словно дохлая змея. Я смотрела на него из темного провала двери, и одно-единственное слово билось в голове набатом, отравляя и без того спертый воздух.

Поводок.

Он даже не потрудился это скрыть. Он дал мне свет, чтобы мой телефон не умер окончательно. Он дал мне воду, чтобы я не сдохла от жажды. Но он приковал меня к этому месту, к этой каменной гробнице, как цепную собаку к будке. Утром и вечером, ровно по тридцать минут, из шланга текла жизнь. В остальное время — сиди, жди, будь благодарна.

Я думала, что дно — это суд, унижение на парковке, звонок коллекторов. Оказалось, под дном есть еще один слой — илистый, вязкий, засасывающий. И я в нем увязла.

Ярость, еще вчера бывшая моим топливом, выгорела, оставив после себя лишь горький пепел бессилия. Я проиграла войну в открытую. Мои попытки штурма, мои жалкие диверсии — все это было игрой избалованной девочки, которая привыкла, что мир вращается вокруг нее. Здесь, в «Бухте Ветров», мир вращался вокруг солнца, ветра и одного бородатого дикаря, который смотрел на меня, как на пустое место.

Но страх никуда не делся. Он был здесь, со мной, в этой душной темноте. Он сидел в углу, шурша, как крыса, и каждый раз, когда я закрывала глаза, он шептал мне на ухо ледяным голосом коллектора: «Ваши родители, Светлана и Петр Смирновы…»

Нет.

Я поднялась. Хватит сидеть и жалеть себя. Хватит быть жертвой. Если я не могу победить его силой, я сделаю это хитростью. Если он несокрушим снаружи, значит, нужно искать трещины внутри. У каждого святого есть прошлое. И я найду твое, Демир Аслан. Я выверну тебя наизнанку, вскрою все твои тайники, найду ту самую грязную, постыдную тайну, которая заставит тебя подписать эти чертовы бумаги.

Война переходила на новый уровень. Тайный.

***

Весь следующий день я вела наблюдение. Моя развалюха, до этого бывшая символом моего падения, превратилась в идеальный наблюдательный пункт. Сквозь щель в каменной кладке, заросшую колючим кустарником, мне было видно почти все: веранду его дома, часть пляжа, подъезд к бару. Я превратилась в тень, в слух, в зрение.

Утром он, как обычно, вышел на веранду с чашкой кофе. Без рубашки, в одних только выцветших шортах. Я невольно залюбовалась игрой мышц на его широкой спине, когда он потягивался, подставляя лицо солнцу. И тут же одернула себя со злостью. Он — враг. Цель. Объект. Не более.

Ближе к полудню на пляже собралась группа. Двое мужчин и женщина, все — европейцы, громко смеющиеся, неуклюже пытающиеся управиться с оборудованием. Демир вышел к ним. И я увидела его другим.

Он не кричал, не давил. Его голос был спокойным, ровным, но в нем звучала такая уверенность, что шумный смех тут же стих. Он подошел к женщине, которая никак не могла пристегнуть трапецию, и его большие, загрубевшие руки сделали это одним легким, выверенным движением. Он что-то сказал ей, она кивнула, и в ее взгляде читалось не кокетство, а почти благоговейное уважение. Потом он показывал одному из мужчин, как правильно поставить ноги на доску, и в его фигуре, в его жестах было столько терпения, столько основательности, что я невольно сравнивала его с Муратом, который выходил из себя, если я переспрашивала его о чем-то дважды.

Этот человек был хозяином своего мира. И мир этот его слушался — и ветер, и люди.

Внутри что-то кольнуло. Острое, неприятное чувство. Это была не зависть. Это была тоска по чему-то настоящему. По тому, чего в моей жизни, полной фальшивого блеска, никогда не было.

Я с силой зажмурилась, отгоняя непрошеные мысли. Какая разница, какой он? Это не меняет моей цели. Наоборот, это делает ее еще более важной. Он сильный. А сильные всегда скрывают свои слабости особенно тщательно.

Через час они вышли в море. Десятки разноцветных воздушных змеев, управляемых инструкторами и учениками, взмыли в небо. Ветер сегодня был ровным, идеальным. Они быстро набирали скорость, превращаясь в яркие точки на фоне пронзительно-синей воды, и вскоре скрылись за мысом.

Территория опустела. Бар был закрыт на сиесту. Из персонала — только сонный паренек Керем, который дремал в гамаке в тени олив.

Это был мой шанс.

Сердце застучало так громко, что, казалось, его слышно за пределами моего укрытия. Я сделала глубокий вдох. Адреналин ударил в кровь, прогоняя остатки сомнений. Сейчас или никогда.

***

Я двигалась перебежками, прячась за деревьями и кустами, чувствуя себя героиней дурного шпионского фильма. Каждый треск ветки под ногой заставлял меня вздрагивать. Вот он, его дом. Каменный, крепкий, вросший в эту землю. Он казался живым существом, которое наблюдало за мной своими темными окнами-глазами.

Дверь, как я и ожидала, была заперта. Я обошла дом. На задней веранде, выходившей к оливковой роще, одно из окон было приоткрыто. Совсем немного, на пару сантиметров — он просто забыл его закрыть, уходя. Или не считал нужным. В его мире не было места для воровства и предательства. До сегодняшнего дня.

Я с трудом поддела раму пальцами. Старое дерево заскрипело. Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Только цикады и шелест листьев. Еще одно усилие — и окно поддалось.

Я протиснулась внутрь, стараясь не шуметь. Оказалась в небольшой комнате, похожей на кладовую. Пахло сушеными травами и пылью. На цыпочках я вышла в главную комнату.

Дом встретил меня прохладой и тишиной. Здесь пахло не так, как в моей темнице. Пахло жизнью: свежесваренным кофе, морской солью, которая въелась в деревянную мебель, и чем-то еще, терпким — запахом старых книг и остывшего камина. Аскетичный порядок. Ничего лишнего. Стол, несколько стульев, глубокое кресло у окна, книжные полки до самого потолка. Никакого глянца, никакого хрома, никакой позолоты. Все было настоящим, прочным, основательным. Как и он сам.

Укол совести был таким сильным, что я едва не развернулась и не убежала. Я — воровка. Я вломилась в чужой дом, чтобы осквернить его, чтобы найти грязь и использовать ее.

Глава 7

Рев моторов ворвался в мою пыльную камеру пыток раньше, чем осела полуденная марево. Это был не натужный кашель моего «Фиата» и не басовитое рокотание пикапа Демира. Это был холеный, высокомерный рык немецких внедорожников — звук, который в Стамбуле означает: «Разойдитесь, едут те, кому можно всё».

Я прильнула к щели в каменной кладке, чувствуя, как колючая сухая ветка кустарника царапает щеку. На парковку перед школой, лихо закладывая вираж и поднимая тучи рыжей пыли, влетели три черных «Гелендвагена». Из них посыпалась компания, которую я узнала бы даже на Марсе. Золотая молодежь, дети стамбульского «верхнего города», наследники холдингов и строительных империй, для которых Алачаты — это не место силы с его вечными ветрами, а просто модный задник для сторис в Инстаграме.

Громкий хохот, запах дорогого парфюма, который тут же начал агрессивно бороться с ароматом соли и выгоревшей травы, и горы брендовых сумок, небрежно брошенных прямо в песок. Керем, помощник Демира, засуетился, подбегая к ним с заискивающей улыбкой, в которой читалось предвкушение щедрых чаевых. А сам Демир… он вышел к ним из тени навеса медленно, вытирая руки масляной ветошью. На его лице не было ни тени радости. Скорее, то же выражение, с каким опытный санитар заходит в палату к особо буйным и богатым пациентам: терпение, смешанное с глубокой усталостью.

— Демир-бей! — закричала одна из девиц, поправляя широкополую шляпу ценой в годовой бюджет этой деревни. — Нам сказали, вы единственный, кто может научить Селин стоять на этой доске и не испортить маникюр! Мы приехали за драйвом! Надеюсь, у вас тут припасено шампанское, а не только этот ваш ужасный крепкий чай в маленьких стаканчиках?

Я видела, как напряглись желваки на лице Демира. Он ненавидел этот типаж. Я знала это кожей, потому что сама еще неделю назад была частью этого мира — мира, где цена вещи важнее её сути. Для него кайтсерфинг был религией, диалогом со стихией, а для них — очередной галочкой в списке развлечений между обедом в Нишанташи и вечеринкой на яхте в Бодруме.

Внутри меня что-то щелкнуло. Злое, мстительное, мелкое. «Ты сказал, что я для тебя не существую, Демир? — прошептала я, чувствуя, как адреналин вытесняет многодневную апатию. — Ты решил, что можешь просто вычеркнуть меня из реестра живых существ, заперев в этом каменном мешке? Хорошо. Посмотрим, как ты заработаешь на этих павлинах, если одна маленькая „несуществующая“ женщина решит немного подправить твоему бизнесу карму».

Это была агония моей растоптанной гордости. Если я не могла победить его мужской силой или юридическими крючками, я воспользуюсь тем оружием, в котором была магистром высшей категории последние двадцать лет — светским шепотом, интригой и умением убивать репутацию одной приподнятой бровью.

Я бросилась к чемодану. Руки дрожали, пока я рылась в вещах, отшвыривая мятый лен и практичный хлопок, купленный когда-то для «сафари-туров». Вот оно. Шелковое парео от Pucci, которое чудом не пострадало при переезде, и огромные очки Dior, закрывающие половину лица. Я быстро, не имея зеркала и ориентируясь только на тактильную память, закрутила волосы в небрежный, но безупречно стильный узел, заколола его остатками дорогих черепаховых шпилек. На губы легла капля блеска — последний артефакт из моей прошлой сумочки.

Я посмотрела на свои руки. Серая пыль въелась под ногти, несмотря на все мои старания отмыться в ледяной воде. Но в этом полумраке, под защитой брендовой брони, я снова могла стать той Еленой Йылмаз, одно слово которой могло закрыть двери любого клуба в Стамбуле.

Я вышла из своей развалины, стараясь ступать грациозно. Мои Jimmy Choo остались в прошлом — один сломан, второй выброшен. Сейчас на мне были простые кожаные сандалии, и отсутствие каблуков заставляло меня чувствовать себя странно приземленной, почти беззащитной. Песок обжигал ступни через тонкие подошвы, но я держала спину так, словно за мной тянулся невидимый шлейф королевской мантии, а не шлейф из пыли и отчаяния.

Группа уже расположилась в баре под навесом. Они капризно требовали лед, жаловались на жару и с нескрываемым пренебрежением оглядывали простенькие деревянные стулья, обитые выцветшей тканью. Демир ушел к эллингу за снаряжением, оставив Керема отдуваться за всех. Бедный парень метался между ними, как соленый огурец в банке с медом.

— Боже, тут даже нет системы водяного тумана, — ныла одна из девиц, Селин, обмахиваясь журналом Vogue. — Хакан, ты уверен, что это то самое место? Тут пахнет старой рыбой и соляркой. Как мы будем здесь фотографироваться?

— Это запах подлинности, дорогая, — я вплыла в пространство бара с легкой, снисходительной улыбкой. Это была та самая улыбка, которую я приберегала для «новых денег», пытающихся втиснуться в наш закрытый благотворительный фонд.

Все головы синхронно повернулись в мою сторону. Разговоры смолкли. Они пытались идентифицировать объект. Слишком ухоженная для местной крестьянки, слишком «породистая» в движениях, но при этом живущая… где? В той каменной хижине?

— Вы здесь отдыхаете? — спросила Селин, прищурившись и разглядывая мое парео. Она узнала принт, я видела это по её глазам.

— Я здесь живу, — я присела за соседний столик, изящно скрестив ноги. — И, честно говоря, как человек, знающий это побережье вдоль и поперек, я бы не советовала вам заходить в воду именно сегодня. И завтра тоже.

— Почему? — хором спросили они. Даже Керем замер с подносом в руках, вытаращив глаза.

Я сделала театральную паузу, сняла очки и посмотрела на них с глубоким, почти материнским сочувствием. Понизила голос до доверительного шепота:

— Вы же знаете, как это бывает в «диких» бухтах. Муниципалитет Алачаты экономит на очистных сооружениях. Буквально вчера в пятистах метрах выше по течению прорвало старый коллектор. Визуально вода кажется чистой, — я обвела рукой бирюзовую гладь, — но бактериологический фон сейчас зашкаливает. Моя хорошая подруга, она ведущий микробиолог в Стамбульском университете, брала пробы. Сказала, что даже кратковременный контакт с водой может вызвать жуткую аллергическую сыпь. А для нежной кожи лица… — я сокрушенно покачала говорой. — Это просто катастрофа. Лечение займет месяцы.

Глава 8

Липкое, сладко пахнущее пятно от пролитого «Мохито» на лакированной поверхности барной стойки сопротивлялось с упрямством, достойным лучшего применения. Я терла его уже минуту, чувствуя, как грубая ткань казенной тряпки натирает ладонь, но сахарный сироп, смешанный с песком и пеплом от дорогих сигар, въелся в дерево намертво.

Никакого «доброго утра». Никакого пробуждения под пение птиц. Мой день начался не с кофе, а с запаха вчерашнего позора.

В шесть утра, когда солнце только лизнуло верхушки оливковых деревьев, я уже стояла здесь, посреди разгромленного бара, и смотрела на последствия налета «золотой орды». Хакан и его свита уехали, оставив после себя не только унижение, но и вполне материальный хаос. Опрокинутые стулья, горы окурков, раздавленные ягоды клубники на деревянном настиле, забытая кем-то панама и липкие лужи.

Я с остервенением надавила на тряпку, представляя, что стираю не пятно, а самодовольную ухмылку Хакана. Дерево скрипнуло. Пятно сдалось.

— Так тебе и надо, — прошипела я в пустоту.

Мышцы спины ныли после ночи на жестком полу моей каменной темницы, но физическая боль сейчас была даже кстати. Она заглушала ту, другую, что пульсировала где-то в районе солнечного сплетения. Демир сказал, что я должна отработать убытки. Что ж, он получит свою компенсацию. Я не просто уберу этот бар. Я сделаю так, чтобы он сиял, как операционная перед трансплантацией сердца.

Я выпрямилась, отбрасывая со лба мокрую прядь волос. Мое парео от Pucci, безнадежно испорченное вчера, теперь было повязано узлом на бедрах поверх шорт, превратившись в подобие рабочего фартука. Руки, привыкшие держать бокал с шампанским или карандаш для эскизов, были красными от холодной воды и моющих средств.

Но странное дело — вместо отвращения я чувствовала холодную, злую решимость.

Я окинула взглядом террасу. Расстановка мебели была чудовищной. Кто вообще так ставит столы? Хаотично, перекрывая вид на море, создавая узкие проходы, где официант неизбежно столкнется с клиентом. Керем, видимо, просто расшвыривал стулья, как кости при гадании.

Внутри меня проснулся ландшафтный дизайнер, спавший летаргическим сном последние пятнадцать лет.

— Нет, так не пойдет, — пробормотала я, подходя к тяжелому деревянному столу.

Я уперлась бедром в столешницу и сдвинула её на полметра влево, разворачивая под углом к береговой линии. Теперь сидящие будут видеть не спину соседа и стену сарая, а перспективу бухты и тот самый старый маяк на мысе. Следующий стол отправился в тень раскидистой оливы, создавая приватную зону. Плетеные кресла я сгруппировала полукругом вокруг низкой костровой чаши, которая до этого сиротливо пылилась в углу.

Я вошла в ритм. Это был танец с мебелью. Я таскала тяжести, не чувствуя веса, выметая песок из щелей палубной доски, протирая каждый бокал до скрипа, выстраивая бутылки за баром не как попало, а по цветовой гамме содержимого — от прозрачного джина к янтарному виски и темному рому.

Когда солнце поднялось выше, заливая террасу золотым светом, я остановилась. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, но бар… Бар преобразился. Он больше не выглядел как забегаловка на пляже. Теперь это было стильное пространство, где каждая деталь работала на атмосферу. Воздух. Простор. Логика.

Я присела на ступеньку веранды, чувствуя, как дрожат колени. Оперлась спиной о нагретое дерево и закрыла глаза. Я сделала это. Я не сбежала, не расплакалась, не бросила тряпку в лицо Демиру. Я вычистила эти авгиевы конюшни.

— Не ожидал.

Голос прозвучал так близко, что я вздрогнула и распахнула глаза.

Демир стоял в двух шагах от меня. Я даже не слышала, как он подошел. Видимо, шум прибоя и мой собственный внутренний монолог заглушили его шаги. Он был бос, в неизменных выцветших шортах и простой белой футболке, которая резко контрастировала с его темной, загорелой кожей.

Он не смотрел на меня. Он смотрел на бар. Его взгляд — цепкий, внимательный взгляд человека, привыкшего замечать детали, — медленно скользил по переставленным столам, по сверкающему стеклу, по идеально чистой стойке.

Я напряглась, ожидая критики. Ожидая, что он скажет: «Кто разрешил тебе трогать мебель?» или «Ты плохо вытерла пыль вон там, в углу». Я медленно поднялась, отряхивая руки, готовая к обороне.

Демир провел пальцем по поверхности ближайшего стола. Поднес палец к глазам. Чисто.

— Керем никогда не догадывался развернуть столы так, — произнес он задумчиво, всё еще не глядя на меня. — Он ставил их в линию, как в солдатской столовой. А так… так места кажется больше.

Он наконец повернулся ко мне. В его глазах не было вчерашнего льда. Там было удивление, смешанное с чем-то еще, что я не могла сразу расшифровать. Осторожный интерес?

— Я привыкла доводить дела до конца, — сухо ответила я, вздернув подбородок. — Даже если это уборка за свиньями, которых ты пустил на свою территорию.

— Я их не пускал, они приехали сами, — парировал он, но без злости. — И я их выгнал. Не забывай.

— Я помню, — буркнула я, отводя взгляд. Воспоминание о том, как он перехватил руку Хакана, до сих пор вызывало у меня странную дрожь — смесь страха и благодарности.

Демир шагнул за барную стойку. Я напряглась. Сейчас начнет проверять кассу или пересчитывать бутылки? Но вместо этого он потянулся к полке, где стояли пузатые стеклянные стаканчики — армуды.

Щелкнул тумблер электрического чайника. Он насыпал заварку в верхний чайник с привычной, отработанной годами ловкостью.

— Садись, — он кивнул на столик в тени той самой оливы, куда я его переставила. — В ногах правды нет.

— Я не устала, — соврала я, хотя ноги гудели так, будто я пробежала марафон.

— Садись, Елена, — повторил он мягче, но с нажимом, который не допускал возражений. — Чай готов.

Я колебалась секунду, потом сдалась. Подошла к столику и опустилась в плетеное кресло. Оно оказалось удивительно удобным. Демир подошел через минуту, неся два дымящихся армуда на маленьком медном подносе. Поставил один передо мной, второй взял себе и сел напротив.

Глава 9

— Ты ведь не думала, что я так просто позволю тебе исчезнуть, Лена?

Голос Мурата в динамике телефона звучал так отчетливо, будто он стоял прямо за моей спиной в этой душной, пахнущей пылью и старым камнем мельнице. Это был его «деловой» тон — вкрадчивый, маслянистый, с легким оттенком превосходства, который всегда предвещал очередную катастрофу. Я невольно сжала трубку сильнее, чувствуя, как вспотели ладони. Экран телефона, подключенного к черному удлинителю — моему «поводку», — слабо освещал мои испачканные в пыли колени.

— Что тебе нужно, Мурат? — мой голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё дрожало. — Ты забрал всё. Машину, счета, дом. Ты выставил меня посреди Стамбула с одним чемоданом. Чего еще ты хочешь? Моей крови?

На том конце провода раздался тихий, вкрадчивый смешок. Я почти видела, как он откидывается в своем кожаном кресле в офисе из стекла и бетона, поправляет шелковый галстук и смотрит на Босфор.

— Крови? Какая мелодрама, дорогая. Ты слишком много смотрела турецких сериалов, пока жила в моем доме, — в его голосе прорезался металл. — Я позвонил, чтобы поздравить тебя с твоим новым увлечением сельским хозяйством. Хакан рассказал мне о твоем выступлении. Знаешь, он был весьма… впечатлен. Хотя твои сказки про экологическую катастрофу в бухте — это уже перебор. Ты вредишь бизнесу, Лена. А я не люблю, когда мои активы теряют в цене.

— Это не твой бизнес! — почти выкрикнула я. — Это моя половина земли! И я буду делать на ней всё, что захочу!

— Твоя половина? — Мурат снова рассмеялся, и на этот раз в его смехе была неприкрытая угроза. — Ты до сих пор не поняла, в какую игру ввязалась. Послушай меня внимательно, Елена. Сегодня утром я официально передал документы в прокуратуру. Фирма «Эге-Текстиль», генеральным директором которой ты числишься, подозревается в мошенничестве и выводе средств. Как ты понимаешь, государству очень хочется задать тебе пару вопросов.

У меня внутри всё заледенело. Я знала, что Мурат подл, но это…

— И в качестве обеспечительной меры по иску, — продолжил он, смакуя каждое слово, — суд наложил запрет на твой выезд из страны. Yurt dışı çıkış yсаğı. Ты никуда не уедешь, Лена. Ни в свою Москву, ни в свой Саратов. Ты не увидишь родителей, пока дело не будет закрыто. А закрыто оно будет только тогда, когда я получу то, что мне нужно.

— Ты… ты чудовище, — прошептала я, чувствуя, как комната начинает вращаться. — Папа… у него больное сердце. Ты знаешь это!

— Тогда тебе стоит быть благоразумной, — его голос стал ледяным. — Ты подпишешь дарственную на свою долю участка в пользу моего фонда. Безвозмездно. В обмен на это я улажу все вопросы с прокуратурой, и ты получишь свой билет домой. Даю тебе время подумать. Пока что наслаждайся видом на море. Тебе из твоего сарая должно быть его хорошо видно.

Связь оборвалась. Я смотрела на потемневший экран, чувствуя, как стены мельницы начинают медленно сдвигаться, сдавливая мои ребра. Клетка. Это была клетка. Мурат не просто вышвырнул меня, он запер меня в этой стране, лишил единственного пути к спасению. Я представила лицо мамы, её вечно дрожащие руки, папу, который каждый день ждет моего звонка… И я поняла, что не смогу им позвонить. Я не смогу сказать правду, а лгать у меня больше нет сил.

Воздух в помещении стал невыносимым. Он пах плесенью и безнадежностью. Я сорвала телефон с зарядки, споткнулась о черный кабель и выскочила наружу, в ночь.

Алачаты встретили меня пронзительным, соленым ветром. Море гудело в темноте, невидимое и безжалостное. Я бежала по песку, не чувствуя, как колючки царапают мои щиколотки, как песок забивается в сандалии. Мне нужно было пространство. Мне нужно было убежать от этого голоса в трубке, от осознания того, что я — заложница.

Я остановилась только у самой кромки воды. Пена лизала мои пальцы ног, холодная и равнодушная. Небо над бухтой было огромным, усыпанным звездами, которые казались мне холодными бриллиантами из моей прошлой жизни — красивыми, но бесполезными.

Двадцать лет. Я отдала этому человеку двадцать лет своей жизни. Я строила его дом, я создавала его уют, я была его витриной. И теперь он использует мою любовь к родителям как рычаг в тисках. Как я могла быть такой слепой? Когда я превратилась из ландшафтного дизайнера с амбициями в эту жалкую женщину, стоящую на ночном пляже и задыхающуюся от паники?

— А-а-а-а! — мой крик захлебнулся в шуме прибоя.

Я кричала, пока в легких не кончился воздух, пока горло не начало саднить. Я выплескивала в этот ветер всё: обиду за измены, за унижение на парковке, за этот проклятый контракт, за свою глупость. Я упала на колени в мокрый песок, обхватив себя руками. Тьма вокруг казалась живой, она шептала мне, что Мурат победил. Что я никогда не выберусь из этой бирюзовой тюрьмы.

— Криком ветер не переспоришь. Он сильнее.

Я вздрогнула и резко обернулась. Демир стоял в нескольких метрах от меня, прислонившись к старой лодке, вытащенной на берег. В темноте его силуэт казался частью скалы — массивным, неподвижным. Он не подошел ближе, не пытался меня коснуться или утешить. Он просто был там.

— Как долго ты здесь стоишь? — я вытерла лицо тыльной стороной ладони, стараясь придать голосу хоть какое-то подобие достоинства.

— Достаточно, чтобы понять: у тебя случился очередной сеанс самобичевания, — он медленно подошел и сел на край лодки, глядя в сторону горизонта. — Что на этот раз? Хакан прислал плохой отзыв в соцсетях? Или шелк на твоем платье окончательно испорчен песком?

Его сарказм, который раньше меня бесил, сейчас подействовал как пощечина, приводящая в чувство после обморока.

— Он закрыл мне выезд, — сказала я, глядя в воду. — Мурат. Он возбудил дело о мошенничестве и наложил запрет на выезд из страны. Я не могу уехать к родителям. Я… я заперта здесь, Демир. В этой стране, в этой бухте. У меня нет денег на адвокатов, нет связей, нет ничего.

Я ждала, что он рассмеется или скажет что-то едкое о «стамбульских интригах». Но Демир молчал. Он долго смотрел на темную воду, и его профиль в свете звезд казался высеченным из камня.

Глава 10

Мурат всегда говорил, что я — идеальная рама для его достижений. Дорогая, резная, покрытая сусальным золотом конструкция, чья единственная задача заключается в том, чтобы подчеркивать масштаб полотна. Он ошибался в главном: рама не просто окружает картину, она диктует зрителю, как на неё смотреть. Она определяет границы, создает контекст и может превратить заурядную мазню в шедевр, а шедевр — в безвкусный китч. Теперь, когда «художник» вырезал меня из своей жизни и выбросил на помойку, я решила, что пришло время самой выбирать холст. Даже если этот холст — грубый камень полуразрушенной мельницы, а краски приходится добывать из прибрежной тины и серой дорожной пыли.

Я рассматривала свои руки. Кожа на ладонях стала сухой и шершавой, под ногтями, несмотря на все усилия, виднелась въедливая серая взвесь — пепел веков, смешанный с моим собственным отчаянием. Вчерашняя ночная тренировка оставила после себя ноющую боль в плечах и странное, звенящее чувство в груди. Демир не просто учил меня управлять кайтом. Он взламывал мой панцирь, показывая, что за слоями шелка и привычкой к комфорту всё еще живет женщина, способная чувствовать направление ветра без подсказки навигатора.

Запрет на выезд из страны, о котором так вкрадчиво сообщил Мурат, стал той самой стеной, об которую разбились последние иллюзии. Я не могла сбежать. Не могла укрыться в тихом Саратове под крылом у родителей. Я была заперта в этой бирюзовой тюрьме, и единственным ключом к свободе теперь была прибыль этой сонной, пропахшей соляркой и солью школы. Если Мурат хотел, чтобы я гнила здесь в нищете, он получит прямо противоположное. Я превращу это место в золотую жилу, даже если мне придется выжимать золото из камней голыми руками.

Мельница встретила меня утренним светом, который просачивался сквозь щели в кладке, превращая пылинки в золотой дождь. Раньше я видела здесь только грязь и тлен. Теперь мой глаз — глаз профессионального ландшафтного дизайнера, получившего диплом в Лондоне и отшлифованного годами практики в богатейших садах Стамбула — начал вычленять структуру. Текстура старого камня была великолепна. Глубокие каверны, наслоения лишайника, грубые сколы — это был готовый интерьер в стиле «Rustic Luxe», за который в Нишанташи отдали бы миллионы.

Я не стала ждать Керема или Демира. Моя война началась в шесть утра.

Первым делом я вынесла на улицу весь хлам. Гнилые сети, обломки досок, старые тряпки — всё, что пахло забвением, отправилось в кучу у ворот. Струя воды из шланга теперь бежала бесперебойно — Демир сдержал слово, и это была моя первая маленькая техническая победа. Я драила пол ледяной водой, пока спина не начала протестовать против каждого движения, а мышцы не задрожали от непривычного напряжения. Я работала в каком-то адреналиновом трансе, не замечая, как стираю кожу на пальцах. Это была правильная боль. Очищающая. Когда пыль осела, я начала творить.

На берегу, чуть в стороне от основного пляжа, я нашла залежи дрифтвуда — выбеленных солью и солнцем коряг, которые море выбрасывало здесь годами. Для Демира это был мусор. Для меня — бесплатный антиквариат. Я притащила несколько массивных изогнутых веток, которые напоминали скелеты фантастических существ. Одна из них, похожая на оленьи рога, идеально вписалась над проемом двери, став естественной вешалкой. Другую, плоскую и широкую, я превратила в консоль у стены, закрепив её на двух больших валунах.

Из остатков старых сетей, которые я тщательно отмыла в море и высушила на солнце, получилась стильная драпировка для оконных проемов. Они смягчали жесткий свет, отбрасывая на стены причудливые тени, похожие на кружева. Я собрала в роще охапки сухих веток оливы и колючего кустарника с мелкими, серебристыми листьями. В пустых бутылках из-под вина, которые я нашла за баром, эти сухие букеты смотрелись как инсталляции в современной галерее.

К девяти утра моя мельница изменилась до неузнаваемости. Это больше не был сарай. Несмотря на оставшийся в углах запах сырости, теперь это был «Art-Hideaway», тайное убежище эстета. Я расставила свечи в самодельных подсвечниках из ракушек и плоских камней, и когда зажгла их, помещение наполнилось мягким, теплым сиянием, скрывающим несовершенства и подчеркивающим достоинства старой кладки.

Закончив с «офисом», я перешла к ревизии своей внешности. Пуччи был окончательно принесен в жертву труду — я безжалостно обрезала подол длинного парео, превратив его в короткую набедренную повязку, которая больше не мешала ходить. Белая льняная рубашка, закатанные рукава, волосы, убранные в тугой, деловой узел. Никакой косметики, кроме капли блеска на губах. Я выглядела не как жертва развода, а как женщина, которая знает, чего хочет. И которая готова это взять.

В баре царила привычная летаргия. Керем лениво протирал стаканы одной и той же серой тряпкой, а Демир стоял у эллинга, перебирая стропы кайтов. Воздух дрожал от жары, пахло мастикой и остывшим кофе.

— Доброе утро, партнеры, — я вошла на террасу, и звук моего голоса, четкий и энергичный, разрезал тишину, как нож — масло.

Керем вздрогнул, едва не выронив стакан. Демир медленно поднял голову. В его взгляде читалось легкое удивление, которое он тут же попытался скрыть за маской привычного безразличия. Но я видела — он заметил перемену. Он оценил и мою осанку, и то, как решительно я положила на стойку блокнот.

— С этого момента, — начала я, не давая им вставить ни слова, — правила меняются. Мы перестаем быть «школой серфинга для бродяг» и становимся «Destination Point». Местом, куда люди будут ехать не просто покататься, а за атмосферой.

— Елена-ханым, — Керем расплылся в своей обычной заискивающей улыбке, — но у нас и так отличная атмосфера. Тишина, море, Демир-бей...

— У вас не атмосфера, Керем. У вас бардак, — отрезала я. — То, что ты называешь кофе, в Стамбуле используют для прочистки труб. Меню, написанное мелом на обломке доски, не читабельно. А расстановка столов… я её вчера исправила, но это лишь верхушка айсберга.

Глава 11

Рёв мотора разорвал предрассветную тишину так бесцеремонно, что, казалось, даже цикады в кустах бугенвиллии поперхнулись и замолчали. Это был не звук автомобиля — это был боевой клич раненого зверя.

Я стояла у ворот с блокнотом в руках, одетая в свою новую униформу «антикризисного менеджера» — белые льняные шорты и простую рубашку, завязанную узлом на талии, — и с ужасом наблюдала, как из облака сизого дыма выплывает транспортное средство моего бизнес-партнера.

Это был Land Rover Defender времен, кажется, высадки союзников в Нормандии. Тёмно-зеленый, угловатый, с открытым верхом и отсутствующими дверями. Он выглядел как ведро с болтами, которое держится вместе исключительно на честном слове и турецком «иншалла».

Демир сидел за рулем, положив локоть на то место, где у нормальных машин находится оконная рама. На нём была выцветшая футболка и неизменные солнцезащитные очки-авиаторы, несмотря на то что солнце едва показалось из-за горизонта.

— Карета подана, мадам, — прокричал он, перекрывая рокот дизеля. — Запрыгивай, пока он не заглох. Стартер капризничает, если заглушу — будем толкать до самого шоссе.

Я скептически осмотрела высокий порог. Никакой подножки.

— Ты серьезно? — прокричала я в ответ. — Мы повезем продукты на этом… антиквариате? А где кондиционер? Где ремни безопасности? Где, в конце концов, гарантия, что мы не развалимся на первом же повороте?

— Кондиционер — это ветер Эгейского моря, Елена. А гарантии в этой жизни дает только страховая компания, и то не всегда. Садись. Или ты предпочитаешь идти до рынка пешком с корзинами на голове, как местные бабушки сто лет назад?

Я вздохнула, сунула блокнот за пояс шорт и, ухватившись за раскаленную уже с утра раму, неловко вскарабкалась на пассажирское сиденье. Оно было жестким, обтянутым потрескавшимся кожзамом, который тут же прилип к ногам. Внутри пахло соляркой, старой пылью, морской солью и самим Демиром — смесью табака и какого-то терпкого мыла. Запах был настолько густым и мужским, что я на секунду растерялась. В стерильном салоне моего «Мазерати» пахло только дорогой кожей и ароматизатором «Альпийская свежесть». Здесь же пахло жизнью. Грубой, непричесанной жизнью.

Демир резко дернул рычаг коробки передач, машина взревела, дернулась и покатилась по гравийной дороге, поднимая клубы пыли.

— Держись крепче, — бросил он, не поворачивая головы. — Подвеска здесь жесткая.

Это было мягко сказано. На первой же кочке меня подбросило так, что я клацнула зубами. Я инстинктивно вцепилась в поручень на передней панели, побелевшими пальцами сжимая металл.

— Нам нужно купить много, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал от тряски. — Я составила список. Инжир, только черный, сорта «Бурса». Козий сыр, но не тот резиновый, что в супермаркете, а домашний, выдержанный в шкуре. Свежая мята, базилик, тимьян. И рыба… Демир, ты меня слушаешь?

Он молчал, уверенно крутя огромный руль на крутых поворотах серпантина. Наши плечи периодически соприкасались, когда машину качало, и каждый раз меня словно било током. Его рука, лежащая на рычаге переключения передач, была совсем рядом с моим коленом. Слишком близко. Непозволительно близко для деловых партнеров, которые еще вчера готовы были друг друга убить.

— Я слушаю, — наконец отозвался он. — Только не командуй. Рынок — это не супермаркет «Макроцентр». Там списки не работают. Там работает чутьё.

Мы въехали в город. Алачаты просыпался. Узкие мощеные улочки уже начали заполняться людьми. И тут я увидела нечто, что заставило меня прикусить язык.

Пока мы медленно пробирались сквозь утреннюю суету, каждый второй встречный приветствовал нас. Точнее, не нас, а его.

— Доброе утро, капитан! — крикнул старик, раскладывающий свежие газеты у киоска.
— Демир-бей, салам! Заезжай на чай, привезли отличный сбор с гор! — махал рукой владелец чайной.
— О, Демир! Как твой генератор? Починил? — орал парень с тележкой, полной симитов.

Демир кивал, иногда коротко поднимал руку в приветствии, иногда бросал пару слов в ответ. Он вел эту громыхающую развалину с таким достоинством, словно это был королевский кортеж. Здесь, на этих улицах, он был не просто владельцем убыточной школы серфинга. Он был своим. Он был частью фундамента этого города, как тесаные камни в стенах старых домов.

А я… Я сидела рядом, пряча глаза за темными очками, и чувствовала себя самозванкой. Чужеродным элементом. В Стамбуле, когда я ехала на машине мужа, на меня смотрели с завистью или подобострастием, но это было уважение к деньгам, к статусу, к лейблу на капоте. Здесь же на меня смотрели с любопытством, смешанным с легким недоверием. «Кто эта городская фифа рядом с нашим Демиром?».

Это уязвляло. И одновременно вызывало странное, предательское чувство гордости. Я ехала рядом с королем этого маленького мира.

— Приехали, — Демир резко затормозил у входа на рынок, прямо под знаком «Остановка запрещена».
Тут же к нам подбежал молодой паренек-парковщик.
— Демир-бей! Для вас место всегда есть, вон там, в тени платана!

Мы вышли из машины. Шум рынка накрыл меня с головой. Это была какофония звуков и запахов, от которой у неподготовленного человека могла закружиться голова. Крики зазывал, звон ножей мясников, запах жареной рыбы, свежего хлеба, острых специй и сладких фруктов.

Я расправила плечи, поправила очки и включила режим «стамбульской хозяйки». Я умела выбирать продукты. Я делала это для приемов Мурата, когда хотела проконтролировать поваров. Я знала, как отличить свежую рыбу от размороженной.

— Идем, — скомандовала я, направляясь к овощным рядам. — Нам нужны помидоры. Для брускетты и салата. Они должны быть идеальными.

Я уверенно лавировала в толпе, не обращая внимания на толчки. Демир шел сзади, неся две большие плетеные корзины. Его молчаливое присутствие за спиной ощущалось как скала, прикрывающая от ветра.

Я остановилась у большого прилавка, где горой были навалены помидоры. Красные, блестящие, один к одному, как бильярдные шары. Идеальные.

Глава 12

Голова раскалывалась, словно ее медленно сжимали в раскаленные тиски. Это была не просто мигрень, а тягучая, пульсирующая боль, которая начиналась где-то в затылке и разливалась свинцом за глазами.

— Лодос, — буркнул Керем, проходя мимо меня с охапкой диванных подушек, которые он спешно уносил с открытой веранды. — Южный ветер. Он приносит песок из Африки и дурное настроение. Местные говорят, что во время лодоса даже судьи дают подсудимым более суровые приговоры.

Я скептически посмотрела на небо. Оно было отвратительного цвета — смесь старой синяков и серы. Воздух стал густым, липким и желтоватым, в нем висела мельчайшая взвесь, которая скрипела на зубах. Море, еще утром бирюзовое и приветливое, теперь потемнело, превратившись в бурлящий котел цвета свинца. Волны с глухим рокотом били в берег, выбрасывая на песок пену, похожую на грязную мыльную воду.

— У меня нет настроения слушать народные приметы, Керем, — отозвалась я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Убери эти шезлонги подальше под навес. Если их сдует, вычитать буду из твоей зарплаты.

Парень испуганно кивнул и убежал. Я осталась стоять посреди пустеющего бара, чувствуя, как ветер треплет подол моей рубашки, но не приносит облегчения. Он был горячим, как дыхание больной собаки.

Демир был повсюду. Я видела его фигуру то у эллинга, где он проверял крепления лодок, то на крыше технического помещения, где он прибивал какой-то лист железа. Он двигался быстро, собранно, без лишних слов. Командир, готовящий корабль к бою.

Я старательно избегала смотреть в его сторону. Утренний звонок «Зейнеп» всё еще звенел у меня в ушах. «Родная», «маленькая», «целую». Эти слова, произнесенные его низким, бархатным голосом, который я по глупости начала считать предназначенным только для меня, стали отличной прививкой от романтических иллюзий.

Я — наемный менеджер. Партнер по бизнесу. Женщина, которой нужны деньги. Всё остальное — блажь, вызванная кислородным голоданием и переизбытком солнца.

— Ты все еще здесь?

Я вздрогнула. Демир подошел неслышно, заглушаемый шумом прибоя. На нем была простая серая майка, уже влажная от пота, и рабочие перчатки. Очки-авиаторы он снял, и я увидела его глаза — темные, серьезные, без тени той утренней улыбки.

— А где мне быть? — я демонстративно поправила стопку меню на стойке. — У меня рабочий день. Я пересчитываю запасы вина.

— Оставь вино, — он кивнул на небо. — Через час здесь начнется ад. Лодос усиливается, барометр упал так низко, что стрелка скоро погнется.

— И что? — я пожала плечами. — Я закрою ставни бара и пойду к себе.

— К себе? — он усмехнулся, но как-то невесело. — Лена, твоя мельница — это груда живописных камней, скрепленных честным словом и птичьим пометом. Крыша там течет, как решето. При таком ветре туда может занести воду горизонтально.

— Я справлюсь, — отрезала я, глядя мимо него. — Мой «дизайнерский ремонт» вполне надежен. Я укрепила окна.

— Ты завесила их старыми сетями, — парировал он. — Это красиво для Инстаграма, но против шторма это ничто. Переходи в дом. В гостевой комнате есть диван.

В дом. Туда, где он, возможно, говорит по телефону со своей «родной»? Туда, где каждый угол будет напоминать мне о том, что я здесь чужая?

— Нет, спасибо, — я выдавила из себя вежливую, ледяную улыбку, которой научилась на приемах у жен послов. — Я ценю твою заботу, Демир, но я предпочту остаться на своей территории. Не хочу стеснять тебя. Вдруг тебе захочется… позвонить кому-то без свидетелей. Или принять гостей. Побереги свое гостеприимство для более близких людей.

Я увидела, как его челюсти сжались. Он понял намек.

— Ты ведешь себя как ребенок, — тихо, но жестко произнес он. — Это не вопрос принципов, это вопрос безопасности.

— Я взрослая женщина, Демир. И я сама решаю, где мне спать. Если меня смоет в море — это будет моя проблема. А теперь извини, мне нужно закончить инвентаризацию.

Я развернулась к нему спиной и уткнулась в бумаги, делая вид, что меня невероятно интересует количество бутылок «Шардоне». Я чувствовала его взгляд на своей спине — тяжелый, обжигающий. Он стоял еще несколько секунд, потом резко выдохнул, выругался себе под нос по-турецки и ушел.

Я осталась одна. И только тогда позволила себе опустить плечи. Гордость — дорогое удовольствие. Надеюсь, она согреет меня ночью.

***

Шторм не начался. Он обрушился.

Сначала наступила тишина — ватная, плотная, неестественная. Птицы замолчали, даже море на секунду затаило дыхание. А потом небо просто рухнуло на землю.

Я сидела в своей мельнице, при свете одинокой лампочки, подключенной к тому самому черному удлинителю, и пыталась читать книгу на телефоне. Но буквы прыгали перед глазами. Снаружи начался апокалипсис. Ветер взвыл так, словно тысяча голодных волков одновременно увидели луну. Стены мельницы, казавшиеся мне такими монументальными и надежными, вдруг задрожали.

Первый удар грома заставил меня подпрыгнуть на месте. Он прозвучал не в небе, а будто прямо у меня над головой, раскалывая череп. И тут же хлынул дождь.

Это был не дождь. Это была стена воды. Казалось, кто-то наверху перевернул океан. Струи били в старую кладку с такой силой, что мне казалось, камни сейчас начнут вылетать внутрь.

Мои красивые драпировки на окнах — те самые сети и льняные шторы, которыми я так гордилась — мгновенно намокли и повисли жалкими, грязными тряпками. Через минуту я поняла, что Демир был прав. Вода просачивалась везде. По стенам потекли темные ручейки. С потолка закапало — сначала робко, потом уверенно, в трех разных местах.

— Черт, — прошептала я, вскакивая.

Я схватила пластиковый таз, который использовала для стирки, подставила под самую крупную струю. Потом нашла ведро. Но капало отовсюду.

Ветер снаружи ревел, заглушая мои мысли. В какой-то момент раздался треск, и кусок старой доски, закрывавший верхнюю часть оконного проема, с грохотом влетел внутрь, впустив вместе с собой мокрый, холодный вихрь. Свечи, которые я зажгла для уюта, мгновенно погасли.

Глава 13

Стекло вибрировало под моими пальцами, отзываясь на каждый порыв ветра глухим, тревожным гулом. Я стояла у окна гостиной, не в силах оторвать взгляд от чернильной темноты снаружи, где разыгрывалась драма, по сравнению с которой мои душевные терзания казались детской игрой в песочнице. Луч мощного фонаря метался в хаосе дождя и веток, выхватывая из мрака то кусок черепицы, то вздыбленную землю.

Там, в эпицентре шторма, был Демир.

Несколько минут назад мы сидели у этого самого камина, и воздух между нами был наэлектризован так, что, казалось, достаточно одной искры, чтобы спалить этот дом дотла. А теперь он боролся со стихией, спасая то, что было ему дороже любых интриг и денег — свою землю.

Грохот, который нас прервал, не был громом. Это была смерть гиганта. Луч фонаря на секунду замер на груде искореженной древесины, и я ахнула, прижав ладонь ко рту. Старая олива. Та самая, с раздвоенным стволом, которую он называл Эмине. Дерево, посаженное его дедом, дерево, которое видело больше, чем мы оба вместе взятые, теперь лежало на боку, вывороченное с корнем. Его крона, еще вчера дававшая тень столикам кафе, сейчас рухнула на крышу хозяйственной пристройки, проломив шифер.

Мне стало физически больно. Не за себя, не за свой комфорт, а за него. Я знала, что для Демира это не просто "зеленые насаждения". Это была потеря члена семьи.

Дверь распахнулась с таким натужным скрипом, словно дом застонал от боли. В прихожую ворвался вихрь из воды, листьев и холода. Демир ввалился внутрь, тяжело дыша. С его дождевика ручьями стекала грязная вода, смешиваясь на полу с лужами, которые мы натекли раньше.

— Чертов ветер, — прохрипел он, срывая с себя капюшон.

Его лицо было серым от напряжения, мокрые волосы прилипли к лбу, а в глазах, обычно спокойных и насмешливых, сейчас плескалась темная, глухая ярость. Он даже не посмотрел на меня.

— Офис, — бросил он коротко, стягивая тяжелые ботинки, не развязывая шнурков. — Окно в кабинете выбило. Там все документы.

Он рванул по коридору вглубь дома. Я, не раздумывая ни секунды, побежала за ним. Мои босые ноги шлепали по холодному полу, я путалась в слишком длинных штанинах его спортивных брюк, но не отставала.

В кабинете царил хаос. Ветер, ворвавшийся через распахнутую, перекошенную раму, устроил здесь свой безумный танец. Шторы бились о стены, как пойманные птицы, с полок попадали книги, а пол был усеян белыми листами бумаги, которые намокали на глазах. Дождь хлестал внутрь, заливая стол, компьютер, ковер.

— Держи раму! — рявкнул Демир, бросаясь к окну.

Я подскочила и вцепилась в скользкое дерево, помогая ему притянуть створку. Ветер сопротивлялся, толкая нас в грудь, швыряя в лицо пригоршни ледяной воды. Мы навалились вдвоем, плечом к плечу, и с громким щелчком шпингалет наконец встал на место. Гул стихии сразу стал тише, глуше.

— Собери бумаги, — скомандовал он, не оборачиваясь. Он возился с замком, пытаясь закрепить его надежнее. — Всё, что найдешь на полу. Пока чернила не потекли.

Я опустилась на колени прямо в лужу. Вода пропитала ткань штанов мгновенно, но мне было все равно. Я ползала по ковру, хватая мокрые листы. Карты ветров, графики приливов, какие-то накладные на оборудование, счета за электричество с пугающими суммами.

Бумаги липли к рукам, рвались. Я складывала их в стопку на единственном сухом стуле.

— Быстрее, Лена, — торопил он, проверяя, не залило ли системный блок компьютера.

Я потянулась за очередным листом, который занесло под массивный дубовый стол. Это был плотный конверт казенного желтоватого цвета. От влаги он расклеился, и содержимое частично вывалилось наружу.

Я машинально потянула за уголок документа, чтобы отряхнуть его от налипшего мусора.

Сверху был штамп. Красный, расплывшийся от воды, но все еще читаемый. «Belediye». Муниципалитет.

Глаза сами выхватили жирный шрифт заголовка.
«Уведомление о приостановке действия лицензии №...»

Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, гулко и больно.

Я знала этот язык. Канцелярский турецкий, сухой и безжалостный. Я читала сотни таких бумаг, когда Мурат оформлял свои сделки.

«...в связи с нарушением норм зонирования... некапитальные постройки, используемые в коммерческих целях без надлежащего разрешения... предписание о сносе в срок до...»

Дата внизу стояла трехмесячной давности.

Школа работала незаконно. Бар, навесы, эллинг — всё это, с точки зрения бюрократической машины, было самостроем, подлежащим сносу. Лицензия была просрочена, а предписания игнорировались.

Мои руки дрожали. Я держала не просто мокрую бумажку. Я держала в руках бомбу. Атомную бомбу, способную уничтожить этот маленький мир, который Демир так отчаянно защищал.

Если этот документ попадет в нужные руки... Если кто-то "сигнализирует" о том, что предписание не выполнено, а деятельность продолжается... Штрафы будут космическими. Счета арестуют. Школу опечатают уже завтра.

У Демира не будет выхода. Ему понадобятся деньги. Срочно. Много. И единственный актив, который у него есть, — это земля.

Я подняла глаза. Демир стоял ко мне спиной, вытирая лицо краем футболки. Его широкие плечи поникли. Он выглядел уставшим, бесконечно уставшим человеком, который держит небо на своих плечах и вот-вот сломается.

— Ну что там? Много испорчено? — спросил он глухо.

Во мне боролись два чувства. Одно кричало: "Спрячь! Покажи ему! Помоги ему решить это!". Другое, холодное и расчетливое, шептало голосом Мурата: "Это твой шанс, Лена. Твой билет домой. Твоя свобода".

Я быстро, вороватым движением сунула документ под футболку, прижав холодную, мокрую бумагу к животу. Сверху накрыла стопкой бесполезных графиков.

— Вроде бы нет, — мой голос предательски дрогнул, но Демир списал это на холод. — В основном старые чертежи.

— Ладно, — он повернулся. В тусклом свете аварийной лампы его лицо казалось маской. — Оставь их сохнуть. Пойдем на кухню. Нужно выпить чего-то горячего, иначе мы оба свалимся с лихорадкой.

Глава 14

Эмине сопротивлялась.

Старая олива, поваленная вчерашним штормом, стонала под натяжением тросов так, словно ей было больно. Звук этот — сухой, надрывный треск древесины — перекрывал даже натужный рев дизельного двигателя старого трактора, который Демир одолжил у кого-то из соседей.

Я стояла в стороне, прижимая к груди пустую корзину для белья, и смотрела на это безумие. Земля вокруг корней была взрыта, превращена в грязное месиво. Демир, по пояс голый, перемазанный глиной и мазутом, командовал Керемом и еще двумя местными парнями.

— Еще! Тяни! — его голос срывался на хрип. — Осторожнее с левой стороной, не порви корни!

Трос натянулся, зазвенел, как гитарная струна перед разрывом. Трактор выпустил облако черного дыма, его колеса пробуксовали в жидкой грязи. Дерево дрогнуло и неохотно, сантиметр за сантиметром, начало подниматься.

Это было величественно и глупо одновременно.

Я знала, сколько стоит аренда такой техники. Я видела, как утром Демир отсчитывал мятые купюры водителю трактора — последние наличные из кассы бара, которые мы заработали потом и кровью за эту неделю. Он вкладывал все ресурсы в спасение одного-единственного дерева, когда весь его бизнес висел на волоске.

— Она встанет, Демир-бей! — радостно закричал Керем, когда ствол принял почти вертикальное положение. — Смотри, встала!

Демир не улыбнулся. Он бросился к яме, начал руками, без лопаты, закидывать корни мокрой землей, утрамбовывая её ногами. Он двигался как одержимый. В этом было столько яростной жизни, столько любви к своей земле, что у меня защемило сердце. И одновременно проснулась холодная, злая досада.

Я подошла ближе, стараясь не запачкать свои единственные приличные кеды.

— Демир, — позвала я.

Он не обернулся, продолжая трамбовать землю.

— Демир! — крикнула я громче, перекрывая шум остывающего двигателя.

Он замер, выпрямился, вытирая пот со лба тыльной стороной грязной руки. Его грудь тяжело вздымалась. Он посмотрел на меня сквозь спутанные мокрые волосы, и в его глазах я увидела не торжество победы, а бездонную усталость.

— Что?

— Ты отдал все деньги из кассы, — это был не вопрос. — Нам нечем платить поставщику вина завтра.

— Я разберусь, — буркнул он, отворачиваясь к дереву. Он погладил кору Эмине так нежно, как гладят любимую женщину. — Вино подождет. Эмине ждать не могла. Корни начали сохнуть.

— Это просто дерево, Демир! — не выдержала я. — Одно старое дерево! Ты рискуешь всем ради символов!

Он медленно повернулся ко мне. В его взгляде появилась та самая сталь, о которую я разбивалась в первые дни нашего знакомства.

— Для тебя это дрова, Лена. Актив. А для меня это свидетель. Она стояла здесь, когда моего деда еще не было на свете. Если мы не можем спасти тех, кто нас кормит и дает тень, мы не заслуживаем этой земли.

Он спрыгнул в яму, снова берясь за лопату. Разговор был окончен. Я стояла, чувствуя себя мелкой, меркантильной и… правой. Абсолютно, чудовищно правой. Его благородство было прекрасным, но оно не оплачивало счета. И оно точно не могло оплатить операцию на сердце моему отцу.

Я сунула руку в карман шорт, сжимая телефон. Слава богу, я успела зарядить его на кухне Демира до ста процентов, пока он искал сухие полотенца. Теперь этот кусок пластика был моей единственной связью с реальностью, где люди умирают не от тоски по корням, а от нехватки денег на стенты.

Я развернулась и пошла прочь, к воротам. Мне нужно было выдохнуть. Мне нужно было уйти подальше от этого фанатичного блеска в глазах Демира, который заставлял меня чувствовать себя предателем еще до того, как я что-либо сделала.

***

Дорога за воротами школы была пустынна. Ветер после шторма стих, но воздух все еще был влажным и тяжелым. Я шла вдоль каменной ограды, сжимая в руке телефон, боясь взглянуть на экран.

Черный седан стоял в тени раскидистого платана, метрах в ста от въезда. Это был не «Гелендваген» хамов-мажоров и не пафосный лимузин Мурата. Строгий, дорогой, хищный «Мерседес» с тонированными стеклами.

Я замедлила шаг. Инстинкт самосохранения кричал: «Беги обратно!». Но ноги сами несли меня к машине. Я знала, зачем она здесь.

Заднее стекло плавно опустилось.

Из прохладной темноты салона на меня смотрел мужчина лет пятидесяти. Седой, с аккуратной стрижкой, в безупречном костюме, который стоил дороже всей нашей школы вместе с оборудованием. Ведат-бей. Главный конкурент Мурата на строительном рынке побережья. Акула, которая ест других акул.

— Доброе утро, Елена-ханым, — произнес он мягким, почти отеческим голосом. — Выглядите уставшей. Климат Алачаты вам не подходит?

— Что вам нужно? — спросила я, останавливаясь в паре метров от машины. — Если вы от Мурата…

— О, помилуйте, — он поморщился. — Мурат — истеричный любитель. Я предпочитаю профессиональный подход. Садитесь, Елена. В ногах правды нет, а кондиционер у меня отличный.

Я колебалась секунду, оглянулась на ворота школы. Демир был занят деревом. Никто меня не видел. Я открыла дверь и села на край кожаного сиденья.

Внутри пахло дорогой кожей и сандаловым деревом. Ведат-бей протянул мне планшет.

— Ознакомьтесь. Это счет из клиники в Саратове. Кардиологический центр. Срочное стентирование, реабилитация, палата люкс. Сумма внушительная. И срок оплаты — вчера.

У меня перехватило дыхание. Он знал. Он знал всё.

— Откуда…

— У меня хорошие аналитики, — перебил он. — Я знаю, что ваш отец в реанимации. Знаю, что ваш бывший муж заблокировал вам выезд. И знаю, что вчера ночью, во время шторма, вы нашли в кабинете господина Аслана один очень интересный документ.

Я похолодела. Моя рука непроизвольно прижалась к животу, туда, где вчера под мокрой футболкой я прятала желтый конверт.

— Предписание о сносе, — продолжил Ведат, не сводя с меня цепких глаз. — Просроченная лицензия. Нарушение водоохранной зоны. Этот документ — смертный приговор для школы «Бухта Ветров».