Развод по драконьи

Глава 1. Пробуждение

Холод.

Это первое, что пробивается сквозь черноту, в которой я парила целую вечность. Холод настолько сильный, что моё тело выгибается дугой, ещё до того, как мозг успевает осознать, что происходит.

Я открываю глаза и задыхаюсь.

Ледяная вода обжигает. Она заливает рот, нос, уши. Я барахтаюсь вслепую, не понимая, где верх, где низ, теряя ориентацию в пространстве, пока пальцы не нащупывают скользкий мраморный край. Я вцепляюсь в него мёртвой хваткой и рвусь вверх, выныривая из этого кошмара с хриплым вздохом, от которого лёгкие разрывает на части.

Воздух. Воздух! Я жадно глотаю его, давлюсь, кашляю, каждое движение отдаётся болью в груди.

Сердце бешено колотится. В ушах стоит звон то ли от пережитого ужаса, то ли от того, что я всё ещё не понимаю, жива я или уже нет.

Я трясу головой, разбрызгивая воду, и пытаюсь сфокусировать зрение. Где я? Как я сюда попала? Последнее, что помню — свою уютную квартиру на седьмом этаже, ноутбук на коленях, недопитую чашку кофе. Головокружение. Темнота. И странное чувство полёта...

“Я умерла? Я правда умерла? Тогда почему я здесь?”

Взгляд фокусируется. Я вижу мраморные стены, высокий лепной потолок, золотые светильники, горящие ровным светом без единого фитиля. Ни одной лампочки. Ни одной свечи. Просто свет, льющийся из ниоткуда.

Страх сжимает горло холодными пальцами.

“Где я? Что это за место?”

А потом я опускаю взгляд на свои руки, вцепившиеся в край ванны, и мир останавливается.

Эти руки не мои.

Совсем не мои.

Мои были чуть полнее, с короткими ногтями, без единого колечка. А эти — тонкие, бледные, аристократичные, с длинными пальцами, унизанные перстнями. Красивые руки. Чужие руки!

И на каждом запястье глубокие, страшные порезы.

— Нет... — шепчу я, не узнавая собственный голос. Слишком тихий. Слишком испуганный. Слишком... чужой. — Нет-нет-нет...

Я смотрю вниз и меня выворачивает наизнанку.

Вода в ванне красная.

Алая.

Мертвенно-алая.

И в этой воде, медленно поднимаясь к поверхности, тянутся тонкие нити крови из моих запястий. Из чужих запястий, которые теперь мои.

— Боже... — выдыхаю я, и слёзы наворачиваются на глаза сами собой. — Боже, нет...

Я подношу руки к лицу, чтобы рассмотреть раны, и едва не теряю сознание от ужаса. Глубокие порезы пересекают обе вены. Края размокли и побелели от воды, но кровь всё ещё сочится, окрашивая прозрачную жидкость в новые, ещё более страшные оттенки красного.

Кто-то сделал это с собой. Кто-то, чьё тело я теперь занимаю, перерезал себе вены и лёг умирать в ледяную воду.

“Зачем? Почему? Что довело тебя до этого, незнакомка?”

Но вопросов больше, чем ответов. И самый главный из них , что теперь будет со мной?

“Я умираю.”

Мысль приходит холодная и ясная, как приговор. Я чувствую, как силы утекают вместе с кровью, как темнеет в глазах, как сознание снова проваливается в ту спасительную черноту, из которой я только что выбралась.

И вдруг внутри меня что-то взрывается.

Это не голос, не мысль, это чистый, первобытный инстинкт, который просыпается в самом центре моего существа и орёт так громко, что, кажется, стены дрожат.

НЕТ! Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ! Я НЕ ДЛЯ ТОГО СЮДА ПОПАЛА, ЧТОБЫ СДОХНУТЬ В ПЕРВЫЕ ЖЕ МИНУТЫ!

Откуда-то из глубины, из самых недр моего естества, поднимается волна ярости. Злой, отчаянной, бешеной ярости на весь мир — на того, кто довёл эту несчастную девушку до самоубийства, на того, кто зашвырнул меня в это тело, на саму себя за то, что не могу ничего контролировать.

Я зажмуриваюсь изо всех сил. Я не знаю, что делать. Я не понимаю, как это работает. Я просто сжимаю раны пальцами и представляю. Представляю так сильно, так отчаянно, так исступлённо, что голова идёт кругом, а зубы скрежещут от напряжения.

“Заживите. Пожалуйста. Заживите! Я не хочу умирать здесь, в чужом теле, в чужом мире, не узнав ничего! Я не хочу! Я НЕ ХОЧУ! Слышите вы там, все? Я БУДУ ЖИТЬ!”

И вдруг происходит то, что я никогда не смогу объяснить.

Кончики пальцев начинают покалывать. Сначала слабо будто мурашки бегут. Потом сильнее будто тысячи иголочек впиваются в кожу. А потом из них вырывается тепло.

Не жар , а именно мягкое , живое тепло.

Я распахиваю глаза и смотрю на свои руки.

Они светятся.

Золотистым, солнечным светом, тёплым и ласковым, как летнее утро. Свет струится от пальцев к запястьям, окутывает раны золотистым коконом, проникает внутрь. Я вижу , я реально вижу своими глазами, как края порезов начинают стягиваться прямо на глазах. Клетки делятся, ткани срастаются, новая кожа розовеет и закрывает то, что минуту назад было смертельной раной.

Я смотрю на это, открыв рот, забыв дышать. Слёзы текут по щекам то ли от облегчения, то ли от шока, то ли от всего сразу.

Через минуту на запястьях не остаётся ничего. Только тонкие белые полоски и те бледнеют с каждой секундой, пока не исчезают совсем.

— Что за... — шепчу я, но договорить не успеваю.

Дверь распахивается с такой силой, что с грохотом бьётся о стену. Золотые светильники вздрагивают, тени пляшут по стенам.

На пороге стоит девушка. Молодая, лет семнадцати, в длинном грубом платье и смешном кружевном чепце. Служанка. У неё круглые глаза размером с блюдце и абсолютно белое лицо. Руки трясутся мелкой дрожью, губы побелели.

Она смотрит на меня. На красную воду. Снова на меня. На мои чистые руки, без единой царапины.

В её глазах отражается такое, от чего у меня самой сердце пропускает удар. Не просто ужас. Не просто шок. Полномасштабное, всепоглощающее безумие.

— ГОСПОЖА! — орёт она так, что стены дрожат. Голос срывается на визг, переходит в ультразвук. — ЛЕДИ ЛИЛИАНА! ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! ЛЕДИ ЛИЛИАНА УБИЛА СЕБЯ! ГОСПО-О-ОЖА!

Лилиана.

Имя врезается в сознание раскалённым железом. Лилиана. Так зовут ту, чьё тело я теперь занимаю. Ту, которая не выдержала жизни и перерезала себе вены. Ту, чью боль я чувствую сейчас каждой клеткой.

Глава 2. Чужая память

Темнота.

Она обволакивает, баюкает, шепчет что-то успокаивающее. Я парю в ней, как в тёплом молоке, без мыслей, без чувств, без боли. Это похоже на состояние между сном и явью, когда тело отдыхает, а сознание дрейфует где-то на границе реальности.

Мне хорошо. Мне спокойно. Мне не хочется возвращаться.

Но кто-то дёргает меня за руку, вытягивая из этого блаженного небытия.

— Лихорадка... сильная... не выживет...

— Травы... отвар... держите!

— Ребёнок... если умрёт мать, ребёнок тоже...

Голоса врываются в темноту чужими, резкими звуками. Я морщусь, пытаясь отгородиться от них, спрятаться обратно в спасительную пустоту, но они становятся всё громче, всё настойчивее.

— Температура растёт! Лёд! Больше льда!

— Господи, спаси и сохрани...

Меня куда-то переворачивают, что-то вливают в рот . Брррр, горькое, противное, обжигающее горло. Я пытаюсь выплюнуть, но меня держат, зажимают нос, заставляют глотать.

“Отстаньте, – хочу крикнуть я, но из горла вырывается только слабый стон. — Дайте мне покоя.”

Но они не дают. Они что-то делают со мной, говорят, суетятся, от этого шума голова раскалывается. Я хочу провалиться обратно, спрятаться, исчезнуть и вдруг понимаю, что не могу.

Потому что темнота больше не пустая.

В ней что-то есть.

Кто-то есть.

Я вижу свет.

Сначала слабый, едва различимый будто кто-то зажёг свечу в самом конце длинного коридора. Потом свет приближается, разрастается, обретает форму, и вдруг я перестаю быть собой.

Я становлюсь ей.

...

Свадьба.

Я стою посреди огромного зала, залитого солнечным светом, который льётся сквозь витражные окна. На мне тяжёлое белое платье, расшитое жемчугом и серебряными нитями, такое красивое, что дух захватывает. Фата ниспадает до самого пола, закрывая лицо тончайшей вуалью.

Рядом со мной он.

Я поднимаю глаза и вижу мужчину, от которого невозможно оторвать взгляд. Высокий, статный, с хищными чертами лица и глазами цвета расплавленного золота. Чёрные волосы падают на плечи, тронутые сединой на висках но седина эта не старит, а делает его ещё более величественным. Дракон. Настоящий дракон в человеческом обличье.

Он берёт меня за руку и по коже бегут мурашки от его прикосновения. Тёплая, надёжная ладонь накрывает мои дрожащие пальцы.

— Я беру тебя в жёны, Лилиана, — говорит он, голос его звучит глубоко и проникновенно. — Отныне ты — моя драгоценность, моя избранная, моя единственная.

Он смотрит на меня с такой нежностью, что сердце заходится в бешеном ритме. В его золотых глазах отражается моё счастье , и оно такое огромное, что, кажется, разорвёт грудь.

— А ты будешь любить меня вечно? — спрашиваю я шёпотом, по-девичьи наивно, но в этом вопросе вся я, вся моя вера в сказку, которая наконец-то сбылась.

Он улыбается медленно, красиво, одними уголками губ.

— Вечно, — отвечает он. — Обещаю.

Толпа вокруг ликует. Крики, поздравления, лепестки роз, летящие в воздухе. Музыка играет так громко, что, кажется, стены дрожат. А мы кружимся в танце — я и мой дракон, мой муж, моя судьба.

Я счастлива.

Так счастлива, как никогда в жизни.

...

Картинка сменяется.

Мы в саду. Он ведёт меня по дорожкам, усыпанным белым песком, и показывает редкие цветы, которые цветут только раз в сто лет.

— Это для тебя, — говорит он, срывая один и вплетая в мои волосы. — Ты достойна всего самого прекрасного.

Я краснею, как девчонка, и прячу лицо у него на груди. Он пахнет кожей, ветром и чем-то неуловимо-драконьим — дымом и небом.

— Я так тебя люблю, — шепчу я. — Иногда мне кажется, что это сон. Что я проснусь, а тебя нет.

— Я здесь, — его рука гладит меня по спине. — Я всегда буду здесь. Обещаю.

...

Ещё картинка.

Ночь. Мы лежим в огромной кровати, укрывшись одним одеялом. За окном воет ветер, а нам тепло и уютно вдвоём. Я провожу пальцем по его груди, очерчивая линии мышц, и чувствую, как он улыбается.

— Лилиана, — говорит он вдруг серьёзно. — Я должен тебе кое-что сказать.

Сердце замирает. Я боюсь поднять глаза.

— Что?

— Ты сделаешь меня самым счастливым драконом на свете, если согласишься стать матерью моего наследника. Когда-нибудь. Не сейчас, когда будешь готова.

Я выдыхаю с облегчением и смеюсь.

— Глупый, — я целую его в плечо. — Я хочу твоего ребёнка. Уже хочу. Прямо сейчас.

Он приподнимается на локте, заглядывая мне в глаза.

— Правда?

— Правда.

И мы снова целуемся, и мир перестаёт существовать.

...

А потом картинка взрывается болью.

Я лежу в той самой ванне. Холодной. Красной. Смертельной.

И смотрю на свои запястья, с которых течёт кровь.

Зачем? Почему?

Я не понимаю. Я только что была счастлива. Я только что танцевала на своей свадьбе. Я только что обещала родить ему ребёнка.

Что пошло не так?

Почему я здесь?

Почему я умираю?

...

— Лилиана!

Меня трясут за плечи. Голос пробивается сквозь лихорадочный бред, выдёргивая из чужих воспоминаний в реальность.

— Лилиана, очнитесь! Пейте!

Что-то мокрое и холодное ложится на лоб. Я чувствую запах трав, слышу треск огня в камине, ощущаю, как кто-то держит меня за руку.

Открываю глаза.

Надо мной склонилась пожилая женщина в тёмном платье и белом переднике, видимо, местная целительница или повитуха. Рядом суетится та самая молоденькая служанка, что кричала в ванной. Мила, кажется?

— Очнулась, слава богам, — выдыхает женщина. — Мила, ещё отвара!

Меня приподнимают, подносят к губам чашку. Горькая жидкость обжигает горло, но я послушно глотаю, потому что сил сопротивляться нет.

Воспоминания всё ещё кружатся в голове, как обрывки киноплёнки. Свадьба. Танец. Обещания. Любовь. А потом — боль и кровь.

Лилиана.

Так вот кто ты, девочка. Ты была так счастлива. Ты верила в сказку. Ты любила его всем сердцем.