Развод по русски! Счастливо жить не запретишь.

Глава 1

Зеркало в золоченой раме беспристрастно отражало результат двухчасовой работы: безупречный тон кожи, высокая прическа, в которой не выбился ни один волосок, и платье цвета пыльной розы, стоившее как годовой бюджет небольшого провинциального музея. Я смотрела на женщину в отражении и не узнавала её. Эта холеная дама была витриной успеха Андрея Павловича Воропаева, его главным инвестиционным проектом, его «лицом».

Мой диплом искусствоведа пылился в нижнем ящике комода уже двадцать один год — ровно столько, сколько длился наш образцово-показательный брак. Андрей считал, что работать должна только голова в его офисе, а моя задача — сиять на приемах и вовремя менять шторы в нашей гостиной в «Изумрудных тенях».

— Марина, ты готова? Мы опаздываем на пятнадцать минут, — голос мужа донесся из прихожей. Густой, уверенный, не терпящий возражений.

Я в последний раз взглянула на свои ноги в туфлях от Jimmy Choo. Кожа ремешков впивалась в подъемы, обещая кровавые мозоли уже через час. Но Андрей любил именно эти лодочки. Они делали мои ноги бесконечными, а походку — летящей.

— Иду, Андрей, — отозвалась я, натягивая дежурную улыбку, как обязательную часть вечернего туалета.

В холле он обдал меня запахом дорогого парфюма и выдержанного коньяка. Андрей выглядел идеально: смокинг сидел на нем так, словно он в нем родился. Он окинул меня коротким, сканирующим взглядом, проверяя, всё ли соответствует его стандартам качества.

— Серьги надень с жемчугом, те, что я дарил на двадцатилетие свадьбы. Эти слишком мелкие, — распорядился он, даже не касаясь меня губами в знак приветствия.

— Но жемчуг не подходит к этому вырезу…

— Марина, — он чуть приподнял бровь, и в этом жесте было всё: и его превосходство, и моё право не иметь собственного мнения. — Надень жемчуг. На благотворительном аукционе будут люди из мэрии. Ты должна выглядеть солидно, а не как восторженная студентка.

Я молча вернулась в гардеробную. Переодела серьги. В ушах возникла тяжесть, зеркальная копия той тяжести, что осела у меня в груди.

Поселок «Изумрудные тени» встретил нас шелестом шин по идеально ровному асфальту и запахом свежескошенной травы. Весенний вечер был теплым, почти ласковым, но я зябко куталась в палантин. Наш сад, мимо которого мы проезжали, выглядел уныло: старые, пожелтевшие туи, которые Андрей запрещал вырубать, потому что они «создавали объем», и пустые клумбы.

— Нам нужно вызвать садовника, Андрей. Сад в запустении, — рискнула я нарушить тишину в салоне автомобиля.

— Сад — это просто фон, Марина. Купи пару новых вазонов с петуниями и успокойся. У меня сейчас сделка века на кону, мне не до твоих лютиков, — бросил он, не отрываясь от экрана смартфона.

Благотворительный вечер проходил в местном клубе — пафосном строении из стекла и бетона. Стоило нам войти, как нас тут же взяли в кольцо.

— Мариночка! Выглядишь… мужественно! — Жанна, моя «лучшая подруга» и по совместительству главная язва поселка, возникла рядом, обдавая ароматом слишком сладких духов. Её рыжие волосы горели в свете софитов, а в глазах-рентгенах читалось нескрываемое любопытство. — Жемчуг? Опять? Андрей Павлович консервативен, как британский лорд.

— Добрый вечер, Жанна. Андрей считает, что классика всегда уместна, — ответила я, чувствуя, как левое плечо сводит от напряжения.

— Ну-ну, — Жанна пригубила шампанское и наклонилась к моему уху. — Ты только не нервничай, дорогая, но твой Андрей сегодня какой-то подозрительно одухотворенный. Ты его чем-то кормишь особенным или он просто нашел новый источник вдохновения?

Я проследила за её взглядом. Андрей стоял у окна. Он читал что-то в телефоне, и на его лице блуждала мягкая, почти детская улыбка. Так он не улыбался мне уже лет десять. Это не была улыбка победителя или жесткого бизнесмена. Это была нежность. Настоящая, нефильтрованная. Она обожгла меня сильнее, чем если бы он ударил меня на глазах у всех.

— Наверное, Полина прислала фото из Лондона, — предположила я, хотя знала: наша дочь звонит отцу только когда ей нужны деньги на новый проект.

Полина училась в Лондоне уже три года. Ей было двадцать, и она была единственным, что еще связывало нас с Андреем, кроме общей недвижимости и двадцати одного года привычки.

— Полина? — Жанна хохотнула, заметив, как я вздрогнула. — Ой, Марин, не будь такой наивной. Твоя дочь — кремень, она в отца. А эта улыбка… Она про другое. Иди, тебя зовут на сцену. Твой выход, королева аукциона.

Я вышла к микрофону на негнущихся ногах. Свет софитов ослепил, на мгновение спрятав лица людей. Я начала говорить — ровно, профессионально. Здесь, на сцене, я чувствовала себя в безопасности. Картины не лгали, вазы не заводили любовниц. Я была хороша, и я это знала.

Но мой взгляд то и дело возвращался к Андрею. Он сидел в первом ряду, но не смотрел на меня. Его телефон продолжал вибрировать в руках, и он то и дело опускал глаза к экрану, пряча всё ту же странную улыбку.

Обратно мы ехали в молчании. Андрей был доволен вечером, он насвистывал какой-то мотив, который я никогда раньше от него не слышала. Веселый, легкомысленный мотив.

— Ты сегодня была молодец, Марин. Платье удачное, — бросил он, когда мы зашли в дом. — Я в кабинет, нужно почту проверить. Ложись, не жди меня.

Он быстро чмокнул меня в щеку — мимоходом, как мебель — и скрылся за дверью кабинета. Я слышала, как щелкнул замок. Раньше он никогда не запирался.

Я поднялась в нашу спальню, скинула туфли. Ноги горели. На подъемах красовались багровые полосы. Я смотрела на них и чувствовала какую-то странную, отупляющую боль, которая поднималась выше, к самому сердцу.

Мне нужно было выпить воды. Я спустилась вниз, стараясь не шуметь. В прихожей на банкетке лежал пиджак Андрея — он бросил его там, торопясь в кабинет. Из внутреннего кармана виднелся край белого конверта.

Я подошла к пиджаку. Рука дрожала, в висках набатом била кровь. Я вытянула конверт, ожидая увидеть любовную записку или счет из ювелирного бутика. Но конверт был пуст — лишь тонкая полоска бумаги, пахнущая типографской краской. Зато на самом дне кармана я нащупала что-то тяжелое, холодное и угловатое.

Глава 2(Андрей)

(от лица Андрея)

Щелчок дверного замка отозвался в тишине кабинета коротким, приятным звуком. Это был звук моей свободы. Здесь, за массивной дубовой дверью, мне больше не нужно было играть роль идеального мужа, опоры общества и мецената. Я мог просто быть собой — мужчиной, который взял от этой жизни всё, что хотел, и не собирался извиняться за свой аппетит.

Я опустился в глубокое кожаное кресло, чувствуя, как напряжение в плечах, накопленное за вечер, медленно отпускает. Благотворительный аукцион прошел блестяще, но стоять два часа с прямой спиной, изображая искренний интерес к старым вазам и мазне местных художников — то еще удовольствие.

Телефон в кармане вибрировал, не переставая. Я достал его, и на губах сама собой появилась улыбка. Та самая, которую я так тщательно прятал весь вечер под маской светской вежливости.

На экране светилось сообщение от Юли: «Тёмочка не хотел засыпать, пока не посмотрел на твое фото. Назвал тебя «папой-героем». Мы ждем тебя завтра. Скучаем». И следом — фотография. Маленький мальчик с моими глазами и копной светлых волос, точь-в-точь как у его матери, обнимал экран планшета.

Мой сын. Моё настоящее продолжение.

Я откинулся на спинку кресла, глядя в окно на ночные «Изумрудные тени». Весь этот поселок, эти вылизанные газоны и пафосные особняки внезапно показались мне картонными декорациями. Здесь, в этом доме, всё было стерильно. Марина следила за чистотой и порядком с маниакальной тщательностью, превратив наше жилище в музей собственного вкуса. Но в этом музее не пахло жизнью. Там не было разбросанных игрушек, не было детского смеха, не было той теплой, тягучей радости, которую я находил в небольшой, но уютной квартире Юли в центре города.

Я перевел взгляд на рабочий стол, где в серебряной рамке стояло фото нашей дочери Полины. Она смотрела на мир с тем же холодным достоинством, что и её мать. Двадцать лет. Красавица, умница, студентка престижного лондонского колледжа. Я не жалел денег на её образование — три года в Лондоне стоили целое состояние, но это была долгосрочная инвестиция. Полина должна была вращаться в правильных кругах, завести нужные знакомства и, в конечном итоге, составить партию, которая укрепит мой бизнес.

Она была моей гордостью,прагматичная целеустремленная, как я, но она не была моей радостью. В ней было слишком много от Марины — та же дистанция, та же привычка анализировать чувства, прежде чем их проявить.

Я вспомнил Марину сегодня на сцене. Она была безупречна. Платье, жемчуг, осанка — каждая деталь работала на мой имидж. Я смотрел на неё и испытывал нечто вроде гордости коллекционера, владеющего редким экземпляром антиквариата. Двадцать один год я вкладывал в неё ресурсы. Я оплачивал лучших косметологов, стилистов, учил её манерам, вытравил из неё остатки провинциальной восторженности, превратив в настоящую леди. Марина была моим «золотым стандартом».

Но с картинами не спят. С картинами не смеются до колик в животе. И уж точно картины не дарят тебе сына, когда тебе под пятьдесят и ты вдруг понимаешь, что вся твоя жизнь — это просто длинный список достижений.

Я не считал себя подлецом. Скорее, прагматиком. Разве я обидел Марину? Она жила в роскоши, о которой миллионы женщин могут только мечтать. У неё была безлимитная карта, статус, уважение в обществе. Я обеспечил ей безопасность и комфорт. А то, что у меня была вторая жизнь — так это была справедливая плата за мой успех. Сильный мужчина имеет право на большее. Это закон природы, который не перечеркнуть штампом в паспорте.

Я подтянул к себе ноутбук и ввел сложный пароль. Экран мигнул, открывая скрытый раздел диска. Папка «Проект Феникс».

Цифры, графики, отчеты. Моя настоящая империя, о которой Марина не имела ни малейшего представления. Для неё я был успешным бизнесменом, владельцем строительной фирмы. Она и не подозревала, что большая часть активов уже давно выведена в оффшоры, а наш дом в «Изумрудных тенях» и галерея, которой она так гордилась, заложены под крупный кредит.

Сделка с Виктором Рыбаковым была на финишной прямой. Виктор был отцом Юли и, по иронии судьбы, моим главным конкурентом. Он не знал о нашей связи с его дочерью — Юля была умна и умела хранить секреты. Наша интрижка, начавшаяся два года назад, со временем превратилась в идеальный инструмент. Через Юлю я получал информацию о планах Рыбакова, а он, будучи уверенным в моей лояльности, шел на объединение активов.

Когда сделка закроется, я стану единоличным владельцем крупнейшего холдинга в регионе. А Марина… Марина получит свой «золотой парашют». Я не собирался оставлять её на улице, нет. Я куплю ей квартиру, выделю содержание. Она сможет и дальше заниматься своим искусством, организовывать аукционы и вздыхать над старыми вазами. Только без меня.

Я закрою этот скучный, затянувшийся на двадцать лет проект под названием «Первый брак» и начну новую жизнь. С Юлей, которая смотрит на меня как на бога, и с сыном, который продолжит моё дело.

Марина никогда ничего не заподозрит. Она была слишком возвышенной, слишком далекой от реального мира цифр и банковских проводок. Она жила в своем коконе из эстетики и светских приличий. Иногда мне казалось, что если я завтра объявлю, что мы разорены, она в первую очередь спросит, не пострадает ли её коллекция картин.

Я выключил ноутбук и потер глаза. Часы на стене показывали два часа ночи. Пора было идти.

Выходя из кабинета, я бросил взгляд на банкетку в прихожей, где оставил свой пиджак. Завтра нужно не забыть отдать его в чистку. И еще…«Я нахмурился, вспоминая. Кажется, я заезжал в бутик моделей за тем «Порше» для Тёмы. Лимитированная серия, я полгода за ней охотился. Был уверен, что сунул коробку во внутренний карман пиджака...

Я подошел к банкетке, пошарил в карманах. Пусто. Странно. Видимо, выронил в машине, когда парковался. Или оставил на сиденье. Ну и черт с ней, куплю завтра новую, еще лучше.

Я поднялся в спальню, стараясь не шуметь. Марина лежала на своей стороне кровати, отвернувшись к окну. Её дыхание было ровным, тяжелым. Спит.

Глава 3

Красный «Порше» на моей ладони казался раскаленным, хотя металл был ледяным. В предрассветных сумерках нашей спальни, где каждый предмет мебели стоил дороже, чем квартира моих родителей, эта игрушка выглядела инородным телом. Опухолью, которая начала разрушать мой выверенный, идеально отреставрированный мир.

Я сидела в глубоком кресле, подобрав под себя ноги, и слушала ровное, безмятежное дыхание Андрея. Мой муж спал так, будто за его плечами не было двадцати одного года изощренной лжи. Наверное, совесть — это тоже роскошь, которую он решил себе не позволять ради экономии ресурсов.

Двадцать один год. В реставрации есть такое понятие — «пентименто». Это когда сквозь верхние слои краски начинают проступать первоначальные замыслы художника, которые он пытался скрыть. Мой «художник» слишком долго накладывал лессировки, создавая образ идеального брака. Но теперь лак пошел кракелюром, и сквозь него проглянуло нечто уродливое.

Я медленно встала, стараясь, чтобы шелк сорочки не шуршал слишком громко. Мои шаги по ковру были бесшумными. Подойдя к туалетному столику, я открыла верхний ящик своей ювелирной шкатулки. Среди нитей тяжелого жемчуга, бриллиантовых «гвоздиков» и платиновых браслетов — всех этих меток, которыми Андрей обозначал свою территорию и мою стоимость, — я положила красную машинку. Металл звякнул о жемчуг, и этот звук показался мне оглушительным.

Пусть лежит там. Среди моей «платы» за молчание и покорность.

Когда через час Андрей проснулся, я уже стояла у окна, одетая в строгий брючный костюм цвета слоновой кости. Маска была наложена безупречно: ни покрасневших глаз, ни дрожащих рук.

— Доброе утро, Марин, — он потянулся, демонстрируя идеальный загар и мускулы, за которые его персональный тренер получал больше, чем учитель младших классов. — Ты сегодня рано. Всё еще под впечатлением от вчерашнего триумфа?

Он подошел сзади, его руки легли мне на плечи — привычный жест обладания. Я почувствовала запах его кожи, знакомый до каждой поры, и меня едва не вывернуло наизнанку.

— Аукцион прошел удачно, Андрей. Есть о чем подумать, — ответила я, глядя в окно на серый утренний сад.

— Кстати, — он развернул меня к себе, заглядывая в глаза с той самой «заботливой» миной, которую я раньше принимала за любовь. — Ты не видела в прихожей… небольшую коробочку? Или, может, я что-то выронил из пиджака?

— Что именно? — мой голос был ровным, как гладь замерзшего пруда.

— Да так, безделушка. Подарок для сына моего партнера, Игоря Самойлова. У него вчера был день рождения, я совсем замотался, забыл завезти. Коллекционная модель, редкая штука.

Ложь лилась из него так естественно, словно он читал по нотам. Игорь Самойлов был холост и убежденным чайлдфри, о чем Андрей прекрасно знал. Но он даже не потрудился придумать более правдоподобную версию. Зачем? Ведь Марина «проглотит» всё, как делала годами.

— Нет, ничего не видела, — я чуть улыбнулась. — Наверное, оставил в машине.

— Да, скорее всего, — он заметно расслабился. — Ладно, я в душ. Сегодня важный день, Рыбаков ждет финальный отчет.

За завтраком он был необычайно весел. Наливал кофе, рассуждал о том, что нам пора сменить машину, и вскользь упомянул, что перевел мне на счет «небольшой бонус».

— Купи себе что-нибудь для души, Марин. И найди уже нормальную ландшафтную фирму. Сад — это лицо дома. Негоже жене Воропаева смотреть на пожухлую хвою.

Я заглянула в телефон. СМС от банка подтвердило зачисление суммы, на которую можно было бы купить небольшую квартиру на окраине.

«Бонус». Тридцать сребреников в современной упаковке. Он думал, что покупает моё спокойствие, но на самом деле он покупал время. Моё время.

Когда его «Мерседес» скрылся за воротами поселка, я не пошла в сад. Я пошла в гостиную.

На центральной стене висел пейзаж девятнадцатого века — моя гордость, «Вид на залив». Мы купили его на юбилей нашей свадьбы шесть лет назад. Я подошла вплотную, почти касаясь носом холста. Свет из панорамного окна падал на поверхность, обнажая текстуру.

Я была профессионалом. Я могла по памяти восстановить расположение каждого мазка. Но сейчас… что-то было не так. Тон мазков в левом углу казался слишком свежим, слишком… плоским. В профессиональной среде это называют «уставшей живописью», когда копия пытается имитировать возраст, но проигрывает в деталях.

Мои пальцы коснулись рамы. Сердце забилось где-то в горле. Неужели он…

Я резко отшатнулась. Нет, сейчас не время для этого. Нужно проверить всё, но не сразу. Сначала — ниточки.

Я ушла в свой небольшой кабинет на втором этаже — единственное место в доме, где не было «дизайнерского контроля» Андрея. Здесь стояли мои книги по искусству и старый мольберт, за которым я не сидела уже вечность.

Телефон на столе ожил. Полина.

— Привет, мам, — голос дочери звучал отстраненно, на фоне слышался шум лондонской улицы.

— Здравствуй, родная. Как ты? Как учеба?

— Нормально. Сдала проект по градостроительству. Мам, ты только не обижайся, у меня мало времени, — она, как всегда, спешила. Полина была плоть от плоти Андрея: прагматичная, жесткая, целеустремленная. — Слушай, отец звонил на днях. Спрашивал про мои банковские счета в Лондоне. Интересовался, всё ли там «в безопасности». Ты не знаешь, к чему это? У него проблемы?

Я похолодела.

— Не думаю, Полина. Наверное, просто заботится. А зачем ему счета?

— Сказал, хочет перевести туда часть семейных резервов «на всякий случай». Типа, сейчас в бизнесе неспокойное время. Ладно, мне пора, куратор идет. Пока.

Трубка ответила короткими гудками. «Семейные резервы». «На всякий случай».

Пазл складывался пугающе быстро. Андрей не просто завел любовницу и сына. Он готовил почву для масштабного отступления. Он выводил деньги, закладывал дом и, судя по всему, даже подменял мои картины копиями, продавая оригиналы втихую. Он собирался оставить мне выжженную землю, упакованную в красивый фасад.