Развод по-умному: Шах и Мат!

Глава 1. Тень за троном

Пыль. Первое, что я всегда замечаю за кулисами, — это она. Не театральная, благородная пыль веков, а мелкая, нервная взвесь из пудры, лака для волос и человеческого тщеславия. Она висит в луче единственной дежурной лампы, тускло освещающей наше тесное предсценическое чистилище, и оседает на идеальных лацканах смокинга моего мужа. Я машинально протягиваю руку, чтобы смахнуть невидимую пылинку, и замираю. Жест, отточенный тридцатью годами до полного автоматизма. Жест служения.

— Лена, где? Где речь? — шепот Аркадия срывается на панический фальцет. Он хлопает себя по карманам, нарушая безупречную линию ткани, которую я лично отпаривала час назад. — Я же клал ее сюда! Этот идиотский пиджак…

Он никогда не называет меня Анварой, когда мы одни. Лена. Коротко, удобно, как кнопка вызова на старом телефоне. Анвара — это для публики, для обложек, для интервью, в которых нужно подчеркнуть «экзотическую красоту и мудрость» его верной спутницы.

Я молча достаю из своей строгой сумочки Prada, больше похожей на дипломат, сложенный вчетверо лист. Ни слова упрека. Упреки — топливо для скандала, а скандалы отнимают энергию. Я же — энергосберегающий механизм высшего класса, созданный для поддержания бесперебойной работы бренда «Лео Летов».

— Спасибо, — бормочет он, не глядя на меня. Его глаза, которые через пять минут будут с мудрым прищуром смотреть на всю страну, сейчас испуганно бегают по строчкам. Моим строчкам. — Начало… Я опять забыл начало. Первые два предложения, быстро!

— «Литература — это не способ бегства от реальности…» — тихим, ровным голосом начинаю я, словно диктуя нерадивому студенту. — «…а единственный инструмент, чтобы эту реальность постичь».

— Да, точно. Постичь. Красиво. Это я хорошо придумал.

Внутренний смешок, сухой, как осенний лист, застревает у меня в горле. Он «придумал». Это «придумала» я, в три часа ночи, выпив третью чашку остывшего чая, пока он спал сном гения, утомленного дневным ничегонеделанием.

Его взгляд наконец фокусируется на мне. Но не с благодарностью. С требованием.

— Галстук. Поправь.

Я делаю шаг вперед. Прохладный шелк обвивает мои пальцы. Тысячный раз. Я поправляю ему галстук перед выходом на сцену, перед встречей с издателем, перед интервью Forbes. Первый раз это случилось на нашей свадьбе — он тогда тоже паниковал, путаясь в узле. Тогда его руки дрожали от волнения, а мои — от нежности. Сейчас его руки просто лежат по швам, а мои не чувствуют ничего, кроме фактуры дорогой ткани. Ритуал, лишенный содержания. Как и весь наш брак.

— Ведущий уже тянет время, — шепчет он, вглядываясь в щель занавеса. — Пора.

Он делает шаг к свету, оставляя меня в привычной полутьме. «Спасибо» так и не звучит. Оно и не нужно. Я не жду благодарности. Я жду исполнения контракта, пусть и негласного. Я — его мозг, его память, его дисциплина. Он — его лицо, его голос, его харизма. Мы — единый организм. Так было всегда.

***

Я не иду в партер, к VIP-гостям, утопающим в бархате и фальшивых улыбках. Мое место — боковая ложа. Мой командный пункт. Отсюда, из полумрака, сцена видна как на ладони, но что важнее — виден зал. Вот критик Забельский, с которым у Аркадия давняя вражда, — сидит, насупившись, уже готовый писать разгромную рецензию. Я знаю, что после банкета нужно будет подойти и напомнить ему о нашем общем знакомом в министерстве. Вот глава издательства, Марк Борисович, — он улыбается, но слишком напряженно. Контракт на следующие три книги все еще не подписан, и сегодняшняя премия — мой главный козырь в будущих переговорах. Я вижу всех: соперников, союзников, хищников и падальщиков. Я — серый кардинал на своем наблюдательном посту.

Со сцены льется патока комплиментов. Ведущий, лощеный юнец с безупречными зубами, произносит имя моего мужа с придыханием: «Человек, чьи романы заставляют нас заглянуть в самые темные уголки собственной души… Великий и загадочный Лео Летов!»

Камера выхватывает лицо Аркадия, сидящего в первом ряду. Он принимает «загадочный» вид — слегка наклоняет голову и смотрит исподлобья. Прием, который я репетировала с ним перед зеркалом. Работает безотказно. Но что-то в его взгляде не так. Он на долю секунды метнулся в сторону. Не ко мне, в мою ложу, как мы договаривались — наш маленький условный знак, «я помню, кто за всем этим стоит». Нет. Его взгляд скользнул по первому ряду и остановился.

Я прослеживаю траекторию. И натыкаюсь на нее.

Варвара Соловьева, его новая ассистентка. Девочка, переименовавшая себя в «Барбару», потому что это звучит «по-европейски». На ней платье такого кричащего ультрамаринового цвета, что нарушает всю сдержанную палитру вечера. Губы накрашены помадой, которая ей совершенно не идет. Профессиональная ошибка. Впрочем, вся она — одна большая профессиональная ошибка. Активная, пробивная, но абсолютно пустая.

Она ловит его взгляд и посылает ему едва заметный воздушный поцелуй.

Жест, который выходит далеко за рамки служебного этикета. Жест, который в моей системе координат классифицируется как «нарушение протокола». Я чувствую легкий укол беспокойства, но тут же гашу его привычным усилием воли. Амбициозная девочка, метит на место пиар-директора. Хочет выслужиться. Таких было много, и все они рано или поздно разбивались о глухую стену моего спокойствия. Я убеждаю себя, что это профессиональная ревность, а не женская интуиция. Ведь интуиция — слишком иррациональная категория для меня. Я мыслю фактами. А факт пока лишь один: минутный флирт. Несущественно.

— И лауреатом премии «Золотое Перо» становится… — ведущий делает театральную паузу, и зал замирает.

Я не замираю. Я знаю результат с прошлого вторника. Я — тот человек, который организовал этот результат.

— Лео Летов за роман «Осколки заката»!

***

Зал взрывается. Я слышу этот рев не ушами — я чувствую его вибрацию через пол, через бархатную обивку кресла. Аркадий, сияя, поднимается. Он обнимает соседа, пожимает руки, он — само воплощение триумфа. Камера следует за ним, когда он поднимается на сцену. Я вижу его со спины — широкие плечи, уверенная походка. Никто и не догадывается, что пять минут назад этот человек не мог связать двух слов без моей подсказки.

Глава 2. Ужин с привкусом пепла

Шум. После оглушающей тишины в моей ложе банкетный зал обрушивается на меня шумом, похожим на океанский прибой. Он состоит из сотен звуков: звон бокалов, в котором тонет фальшь произносимых тостов; гул светской болтовни, где за каждой фразой о высоком искусстве скрывается прозаичный расчет; шелест дорогих тканей и почти непристойный грохот чьего-то искусственного смеха. Этот шум — саундтрек триумфа. Но не моего.

Я стою у массивной мраморной колонны, держа в руке бокал с нетронутой водой. Мое убежище, мой наблюдательный пункт. В первой главе своего нового романа Аркадий списал меня со счетов, вымарал, словно неудачное прилагательное. Теперь я — читатель, изучающий его замысел со стороны. И то, что я вижу, не предвещает бестселлера.

Для всех в этом зале я по-прежнему Анвара Светлова, безупречное приложение к гению, стильная и незаметная, как дорогая оправа на картине. Никто не заметил, как несколько минут назад в моей персональной вселенной наступил ледниковый период. Тот арктический холод, что сковал меня в ложе, никуда не делся. Он просто превратился из эмоции в новый операционный режим. Чувства — роскошь, которую я не могу себе позволить. Сейчас время для анализа.

Я сканирую зал. Мой взгляд, натренированный годами редактуры, выхватывает из пестрой толпы не людей, а функции. Активы, пассивы, угрозы и возможности. Вон Марк Борисович, глава издательства, — актив, но рискованный. Он уже поглядывает на часы, его улыбка стала более натянутой. Ему нужны гарантии, новый контракт, а не только блеск «Золотого Пера». Рядом с ним критик Забельский — перманентная угроза. Он пьет коньяк, и по тому, как он кривит губы, я понимаю, что разгромная статья уже наполовину написана в его голове.

А вот и эпицентр всего этого землетрясения — мой муж. Аркадий. Он распустил павлиний хвост своей харизмы на полную. Он порхает от одной группы гостей к другой, источая обаяние, цитируя философов (моими заготовками) и пожиная плоды успеха, который он искренне считает своим. Рядом с ним, не отставая ни на шаг, вьется ультрамариновое пятно — Варвара.

Она больше не ассистентка. Она — живой трофей. Она держится так, словно сама только что написала «Осколки заката». Ее рука то «случайно» ложится ему на плечо, то поправляет воображаемую складку на его пиджаке. Это не флирт. Это инстинкты хищника, помечающего территорию. Она смотрит на окружающих женщин — жен издателей, известных критикесс, актрис — с плохо скрываемым превосходством. Она выиграла главный приз. И я, стоящая у колонны, — просто часть списанного фонда, старая мебель, которую скоро вынесут.

Я делаю маленький глоток воды. Она безвкусная и холодная. Как и мои мысли. Я не чувствую ревности. Ревность — это про потерю любви. А то, что было между нами, давно уже не любовь, а сложный бизнес-проект, где я была управляющим партнером, согласившимся остаться в тени. Он не просто изменил мне. Он совершил рейдерский захват нашего общего предприятия. И сейчас празднует победу с новым, молодым и абсолютно некомпетентным советом директоров в лице одной девицы.

— Лена.

Его голос застает меня врасплох. Я так погрузилась в анализ, что не заметила, как он пробился через толпу. Он стоит передо мной, слегка пошатываясь от выпитого шампанского. Щеки раскраснелись, глаза блестят лихорадочным, нездоровым огнем. Он избегает моего взгляда. Лена. Не Анвара. Значит, разговор будет не для публики. Значит, сейчас прозвучит то, что нельзя доверить чужим ушам.

— Пойдем, надо поговорить, — говорит он тоном, каким отдают приказания, а не просят.

В моей внутренней системе учета, где наши отношения были прописаны как «партнерство», только что мигнула красная лампочка. Статус изменен с «партнер» на «подчиненный».

Я молча киваю. Не потому, что согласна, а потому, что это часть моего нового плана, который формируется прямо сейчас, в реальном времени, без черновиков и правок. Я должна услышать все условия капитуляции, которые он мне предложит. Чтобы затем выставить свои.

Он идет впереди, я — на два шага сзади. Привычная дистанция. Он ведет меня прочь от шума и света, через весь зал, к неприметной служебной двери в конце коридора. Наш путь — это путь на эшафот, и он — мой конвоир. Проходя мимо группы, где хохочет Варвара, я на долю секунды встречаюсь с ней взглядом. Она видит, куда Аркадий меня ведет. И на ее лице мелькает неприкрытое, хищное торжество. Это не взгляд соперницы. Это взгляд гиены, которая видит, как старую львицу уводят на заклание. Я фиксирую этот взгляд. Он будет учтен при вынесении приговора.

***

Дверь за нами закрывается, и шум банкета отсекается, словно его выключили тумблером. Мы оказываемся в безликой VIP-комнате. Низкий диван из холодной черной кожи, полированный стол, на котором нет ни единой пылинки, стерильный запах кондиционера. Здесь нет жизни. Идеальное место для убийства тридцатилетнего брака.

Аркадий проходит к столу и опирается на него руками, словно оратор на трибуну. Он все еще не смотрит на меня.

— Лен, ты же умная женщина… — начинает он.

Я мысленно достаю красный карандаш. Штамп. Банальное, снисходительное начало, призванное сразу поставить меня в позицию «понимающей» и не задающей лишних вопросов.

— Ты все видела сама. Ты видела, как зал аплодировал. Это новый уровень. Новая жизнь.

Еще один штамп. «Новая жизнь» — эвфемизм для «новой женщины».

— Последние годы мы… мы были скорее партнерами, чем мужем и женой. Ты занималась делами, я — творчеством. Это был хороший симбиоз, но он себя исчерпал.

Мой внутренний редактор усмехается. Он даже здесь использует мои слова. «Симбиоз». Я когда-то объясняла ему суть наших отношений этим термином. Но он, как всегда, путает причину и следствие. Он не занимался творчеством. Он был фасадом, вывеской, на которую я вешала гирлянды из метафор.

Наконец, он собирается с духом и выпаливает главную, самую избитую фразу из арсенала всех неверных мужей мира:

— Мы просто выросли друг из друга.

Глава 3. Я — Лео Летов (Аркадий)

Щелчок.

Сухой, безжизненный щелчок дверного замка прозвучал в стерильной тишине VIP-комнаты громче выстрела. Я физически вздрогнул, словно пуля только что просвистела у виска. Но пули не было. Была лишь пустота, оставшаяся на том месте, где еще секунду назад стояла Анвара.

Я смотрел на дверь, и ее безликий цвет венге вдруг показался мне оглушительно окончательным. Дверь, в которую она вышла, не проронив ни слезы, не дав мне ни единого шанса разыграть партию великодушного победителя, утешающего поверженного врага.

«Документы пришлите моему адвокату».

Эта фраза, произнесенная ее ровным, бесцветным голосом, до сих пор висела в воздухе, как дым от погасшей сигареты. Адвокату. Не «ты пожалеешь», не «давай поговорим утром». Адвокату. Словно мы не делили постель, жизнь и творчество тридцать лет, а просто расторгали договор аренды.

В моем тщательно выстроенном сценарии эта сцена должна была выглядеть иначе. Я готовился к потоку обвинений, к слезам, которые я, с тяжелым вздохом, утирал бы, объясняя ей, несмышленой, законы творческого полета. Я был бы трагической, непонятой фигурой, вынужденной принести в жертву своему дару старую привязанность. Я бы вышел из этой комнаты опустошенным, но благородным. Вместо этого я чувствовал себя… одураченным. Оратором, который произнес патетическую речь перед пустым залом.

— Котик…

Теплые руки обвили меня со спины. Запах ее духов — что-то приторно-сладкое, с нотками ванили и амбиций — ударил в ноздри, вытесняя стерильный запах кондиционера. Варвара. Я чуть не забыл, что она здесь.

— Ты видел? — ее голос, обычно звонкий, сейчас был приглушенным, заговорщическим. — Просто развернулась и ушла. Как будто ей все равно.

Я молчал, все еще глядя на проклятую дверь. Ее спокойствие пугало, но слова Варвары были спасательным кругом. Я ухватился за них.

— Аркаша, это же лучшее доказательство! — продолжала она, и в ее голосе зазвенели торжествующие нотки. — Ты все правильно сделал. Ты мучился, думал, что разбиваешь ей сердце. А у нее нет сердца! Там давно уже все умерло. Она была с тобой просто по привычке.

Ее слова были бальзамом. Густым, целебным бальзамом, который я с жадностью впитывал. Конечно. Ну конечно же! Это не я был бесчувственным, это она! Ее ледяное спокойствие — это не сила духа, как я на секунду испугался. Это равнодушие. Полное, тотальное равнодушие ко мне, к моему триумфу. Я вдруг вспомнил, как на прошлой неделе взахлеб рассказывал ей о новом замысле, а она, не отрываясь от правки, просто сказала: «Хорошо. Запиши основные тезисы, чтобы не забыть». Тогда меня это взбесило, я воспринял это как пренебрежение. А теперь понял — это было не пренебрежение. Это была пустота.

Остатки вины испарились. Это был не поступок предателя. Это был отчаянный, праведный побег узника.

Я медленно развернулся в ее объятиях. На смену замешательству пришло спасительное, чистое раздражение.

— Ты права, — сказал я, и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал твердо. — Ты абсолютно права. Тридцать лет я жил с ходячим калькулятором.

— Именно! — Варвара посмотрела на меня снизу вверх своими огромными, подведенными черным глазами. В них плескалось такое искреннее обожание, что я окончательно уверился в своей правоте. — Тебе нужна муза, а не бухгалтер в юбке. Тебе нужен огонь, а не… — она поморщилась, — …не отчет по расходам.

Я благодарно кивнул. Как точно. Как метко она все подмечает. Огонь. Именно огня мне и не хватало. Лена… Анвара… она была водой. Холодной, пресной водой, которая исправно поддерживала жизнь в организме, но гасила любую искру. Я смотрел на Варвару — ее пылающие щеки, блестящие губы, молодую, упругую энергию — и чувствовал, как этот огонь перекидывается на меня.

— Пойдем отсюда, — сказал я, беря ее за руку. — Этот вечер принадлежит нам.

— Да, котик, — прошептала она, прижимаясь к моему плечу. — Только нам.

Мы вышли из комнаты, и я плотно прикрыл за собой дверь, за которой остался призрак моего прошлого. На этот раз щелчок замка прозвучал для меня как победный салют.

***

Возвращение в банкетный зал было похоже на выход на сцену на бис. Шум, свет, звон бокалов — теперь это была музыка моего триумфа. Я шел через толпу, и мне казалось, что само пространство расступается передо мной.

Варвара висела на моей руке, ее ультрамариновое платье было знаменем моей новой жизни. Я ловил на себе взгляды. Вон критик Забельский, который весь вечер сидел с кислой миной, проводил меня долгим, задумчивым взглядом. «Завидует, — подумал я. — Завидует моей смелости. Сам-то он уже тридцать лет живет со своей мегерой и боится пикнуть». Рядом с ним известная актриса, с которой у меня когда-то был легкий флирт, смотрела на меня с ленивым любопытством. Она подняла бокал, словно салютуя мне, и я увидел в ее глазах немой вопрос и толику уважения к моей дерзости.

А вот Марк Борисович, глава издательства, — он смотрел на меня и Варвару с какой-то странной, оценивающей ухмылкой. «Считает будущие барыши, — усмехнулся я про себя. — Понимает, что теперь, на новой волне, я выдам ему такой бестселлер, что он озолотится».

В моей голове, пьяной от шампанского и успеха, картины прошлого стремительно переписывались, обретая истинный смысл. Вот мы с Леной в нашей первой квартире. Она, как всегда, с красным карандашом, правит мою рукопись. Раньше я вспоминал это с благодарностью, теперь — с праведным гневом. Она не правила. Она кастрировала мой текст. Выхолащивала, убирала все острое, все живое, приводя его в соответствие со своими мещанскими представлениями о «хорошей литературе». А я, молодой, неуверенный, слушал ее! Сколько гениальных метафор было убито ее безжалостной рукой!

А вот она на встрече с издателем. Ведет переговоры. Раньше я думал, что она помогает мне. Какая чушь! Она просто упивалась властью, ей нравилось быть «серым кардиналом», контролировать финансы. Она была не помощницей. Она была тюремщиком.

— Аркадий, дорогой! Какая речь! «Литература — это единственный инструмент, чтобы постичь реальность». Гениально!

Глава 4. Черный архив

Гонка началась. Только я еще не до конца понимала, в какой дисциплине предстоит состязаться: в спринте на выживание или в марафоне на полное уничтожение противника.

Я зашла домой, но свет не включила. Глаза, привыкшие к полумраку театральной ложи, легко ориентировались в пространстве, подсвеченном лишь холодным сиянием уличных фонарей, проникавшим сквозь панорамные окна. Дом встретил меня молчанием. Не тем умиротворяющим, которое бывает, когда спит любимый человек, а звенящим, музейным. Словно я была не хозяйкой, вернувшейся домой, а ночным посетителем, проникшим в хранилище чужой, застывшей жизни.

Воздух пах остывшим камнем, дорогой кожей и едва уловимой нотой парфюма Варвары — приторно-сладкого, как леденец на палочке, который она, должно быть, распылила здесь во время одного из своих визитов «для консультации». Этот запах был чужеродным, как помада на воротнике, — вульгарное и неоспоримое доказательство.

Я прошла в гостиную. Здесь все кричало о статусе, об успехе, который еще час назад я считала нашим общим. Итальянский диван, на обивку которого Аркадий боялся ставить даже чашку без подставки. Картина модного современного художника, которую я купила на аукционе как «выгодную инвестицию», понимая, что это просто цветное пятно, призванное впечатлять гостей. Стеллажи с книгами, расставленными не по алфавиту, а по цвету корешков — идея дизайнера, которую Аркадий с восторгом принял, потому что «это концептуально». Он никогда не читал и половины этих книг. Он их использовал как реквизит.

Мой взгляд скользнул по семейным фотографиям в тяжелых серебряных рамках. Вот мы на фоне Эйфелевой башни — я смотрю в объектив, он — на свое отражение в витрине соседнего бутика. Вот мы на его юбилее — я с вежливой улыбкой поправляю ему бабочку, он произносит тост, который я написала для него утром. Десятки замерших мгновений, которые должны были символизировать счастливую жизнь, а на деле оказались лишь раскадровкой хорошо срежиссированного спектакля.

Я не почувствовала укола ностальгии. Ничего. Ледяная пустота, что сковала меня в ложе, никуда не делась. Она просто стала фоном, операционной системой. Эмоции — это роскошь, которую можно позволить себе, когда есть время и безопасное пространство. У меня не было ни того, ни другого.

Вместо того чтобы пройти в спальню и рухнуть на кровать, я направилась на кухню. Механически, как робот, выполняющий программу, я наполнила чайник, щелкнула кнопкой. Пока вода закипала, я открыла один из верхних шкафчиков, где стояли ряды бокалов, и достала коньячную рюмку. Не для себя. Я достала ее, поднесла к носу, вдохнула. Едва заметный аромат, тот самый, что был на Варваре. Значит, она была здесь не просто «для консультации». Они пили. Пили за его успех. За мое списание со счетов. Я аккуратно поставила рюмку в посудомоечную машину и нажала кнопку «Старт». Уничтожение улик. Только в данном случае уликой была не она, а моя минутная слабость — желание удостовериться в очевидном.

Чайник вскипел. Я залила кипятком пакетик самого дешевого черного чая, который держала для курьеров и рабочих. Без сахара. Без молока. Просто горькая, горячая жидкость. Топливо. Напиток не для утешения, а для работы. Ночь предстояла долгой.

Сделав несколько обжигающих глотков прямо стоя, я поставила чашку на столешницу и направилась в сердце нашей империи. В его кабинет.

***

Здесь «творческий беспорядок» был возведен в культ. Стопки книг на полу, исписанные листы на столе, несколько пустых чашек, которые горничной было строжайше запрещено трогать, «чтобы не спугнуть музу». Раньше я видела в этом милую эксцентричность гения. Сейчас — лишь инфантильную неряшливость человека, который никогда не убирал за собой сам.

Я села в его массивное кожаное кресло. Оно было еще теплым, или мне так показалось. Кресло-трон, с которого он правил своей вымышленной вселенной. Я окинула взглядом поле предстоящей битвы, и во мне проснулся не призрак оскорбленной жены, а профессиональный редактор, аудитор, кризис-менеджер.

Нужно было составить план.

Я не стала рыться в ящиках в поисках любовных записок или чеков из отелей. Это мелко, унизительно и, главное, неэффективно. Компромат на неверного мужа — это оружие для кухонных скандалов. Мне же нужно было оружие для войны в зале суда, в кабинете издателя и на страницах прессы.

Я достала из сумочки свой рабочий блокнот и ручку. Не план мести. План эвакуации активов.

Исходники. Все версии до моих правок. Расположение: внешний HDD LaCie (серебристый, 3 ТБ), папка «ARCHIVE_RAW».

Аудио. Диктофонные записи обсуждений сюжетов. Расположение: цифровой диктофон Olympus в нижнем ящике стола + резервные копии на том же HDD, папка «AUDIO_BRAINSTORM».

Бумажные рукописи. Самые показательные, с наибольшим объемом правок. Расположение: дальняя полка в шкафу, папки с названиями романов.

Синопсисы. Нереализованные идеи (включая «Тень»). Расположение: мой личный ноутбук + бумажная копия в сейфе.

Мой личный архив. Тетрадь. Расположение: нижний ящик моего стола в малой гостиной.

Список был коротким, но в каждом его пункте содержался заряд огромной разрушительной силы. Это был не перечень обид. Это был перечень прав собственности.

***

Я начала методично, пункт за пунктом.

Первым делом — жесткие диски. На полке их стояло с десяток, Аркадий любил их коллекционировать. Черные, серые, красные. Я безошибочно взяла тот самый серебристый LaCie. На соседних хранились его любимые фильмы в высоком разрешении, коллекция джаза и тысячи фотографий из путешествий. Все это я оставила. Меня не интересовала его жизнь. Меня интересовала моя работа. Я отсоединила кабель и положила тяжелый металлический брусок в сумку. Первый и главный актив был изъят.

Далее — диктофон. Я выдвинула нижний ящик его стола. Среди скрепок, старых визиток и засохшего маркера лежал маленький черный Olympus. Аркадий презирал его, считая «устаревшим барахлом», но исправно пользовался, потому что надиктовывать «гениальные мысли» было проще, чем записывать. Я включила его. Экранчик загорелся тусклым светом. Последняя запись была сделана три месяца назад. Я нажала «Play».

Глава 5. Пункт 14.2 (Ким)

от лица Кима

Шестьдесят седьмой этаж башни «Империя». Отсюда, из моего офиса, ночная Москва казалась не городом, а геологическим разломом, заполненным раскаленной лавой огней. Внизу, в микроскопическом масштабе, кипела жизнь: машины-светлячки ползли по артериям проспектов, окна жилых домов мерцали тысячами историй, а где-то там, в одном из пафосных банкетных залов, шампанское лилось рекой в честь нового триумфатора. Лео Летова.

Мне не было дела до их праздника. Праздники — для потребителей. Для меня, как для юриста издательского холдинга, любое подобное событие — лишь маркер, триггер, активирующий определенные протоколы. Сегодняшняя премия «Золотое Перо» для Аркадия Светлова, выступающего под брендом «Лео Летов», означала одно: актив резко вырос в цене. А когда актив дорожает, его нужно не праздновать, а препарировать. Изучить под микроскопом на предмет скрытых дефектов, структурных уязвимостей и потенциальных рисков. Особенно перед тем, как вложить в него еще восемь нулей.

Мой офис был антиподом того мира, что бурлил внизу. Никакого показного блеска. Матовый черный стол из композитного материала, который не отражал ничего. Кресло Herman Miller Aeron, идеальное с точки зрения эргономики и лишенное какого-либо намека на статус. Два монитора с разрешением 5К, откалиброванные до идеальной цветопередачи. На столе — только клавиатура, мышь, белая керамическая чашка с остывающим черным кофе и стопка бумаги. Ни фотографий, ни сувениров, ни беспорядка. Беспорядок в мыслях начинается с беспорядка на столе. Мой отец, инженер-кореец, учивший меня в детстве играть в го, говорил: «Камень, поставленный без цели, — это не ход, а мусор на доске». Я ненавидел мусор.

Стопка бумаги была проектом нового контракта с Летовым. Три книги. Астрономический аванс, проценты от продаж, права на экранизацию. Сегодняшняя премия автоматически активировала пункт о бонусе, сумма которого могла бы обеспечить безбедную старость паре десятков обычных людей. Моя задача — завизировать этот документ. Поставить свою подпись, которая означала бы: «Рисков нет. Актив чист».

Я не читал. Я сканировал. Взгляд, натренированный годами вычитывания тысяч страниц юридического текста, скользил по строчкам, выхватывая ключевые слова: «неисключительная лицензия», «сублицензирование», «гарантии», «ответственность сторон». Все было стандартно. Типовой договор для автора высшего эшелона. Слишком стандартно. Как идеально вымытая машина, под капотом которой может скрываться треснувший блок цилиндров.

Я сделал глоток остывшего кофе. Горький, без сахара. Он помогал сосредоточиться. Что-то в бренде «Лео Летов» давно вызывало у меня подсознательное беспокойство. То самое чувство, когда ты видишь на доске для го красивую, но слишком сложную форму, и интуиция подсказывает, что внутри у нее — ложная жизнь, мертвый глаз. Она выглядит сильной, но стоит ткнуть в нужную точку — и вся конструкция рассыплется.

Я отодвинул бумажный договор и повернулся к мониторам. Пора было ткнуть.

***

Я разделил левый экран на два окна. Зрелище, которое открылось, было почти комичным, если бы за ним не стояли миллионы.

В левом окне я открыл архив рабочей переписки с Аркадием Светловым за последний год. Его письма были похожи на записки, нацарапанные в спешке на салфетке.

«Марк вы че там савсем? роман готов. не надо мне ваши правки. издавайте как есть. гений не терпит суеты».

«Я не буду переписывать финал. он идеален. если ваш редактор не понял глубины это его проблемы а не мои».

«где деньги??? вы обещали перевод еще во вторник».

Ни одного знака препинания, кроме вопросительных и восклицательных знаков, расставленных хаотично. Стиль — рубленый, примитивный, высокомерный. Уровень лексики — как у рассерженного подростка. Орфография и пунктуация — как после взрыва на складе боеприпасов. Каждое письмо сочилось пренебрежением и почти детской обидой на мир, который смеет сомневаться в его, Аркадия, величии.

В правом окне я открыл файл с текстом «Осколков заката». Того самого романа, за который он сегодня получил «Золотое Перо». Я наугад выбрал абзац из середины.

«…память — это не архив, не стройные ряды папок с аккуратными ярлыками. Это болото. Трясина, где под обманчиво твердой поверхностью вчерашнего дня скрываются вязкие, засасывающие пустоты забвения. И каждый раз, когда ты пытаешься вытащить на свет одно-единственное воспоминание, ты рискуешь потревожить ил, поднять со дна гниющие обрывки того, что давно хотел похоронить, и они, эти темные фрагменты, липнут к твоему чистому, отмытому образу прошлого, навсегда меняя его цвет и запах…»

Я несколько раз перевел взгляд с левого окна на правое. И обратно.

Голос из писем. И Голос из книги.

Это не была разница между разговорной речью и литературным языком. Это не было даже разницей между черновиком и отредактированным текстом. Это была пропасть. Пропасть между двумя разными интеллектуальными вселенными. Человек, пишущий «вы че там савсем», физически, на нейробиологическом уровне не способен породить конструкцию «аллюзия на парадокс Ферми», которая встретилась мне в аудиозаписи одного из обсуждений.

Я откинулся на спинку кресла. Версии, которые мог бы выдвинуть обыватель, я отмел сразу.

«Хороший редактор»? Редактор исправляет стиль, убирает лишнее, предлагает варианты. Редактор не может взять примитивную мысль и облечь ее в сложную, многослойную метафору. Редактор — это огранщик. Он не может превратить кусок угля в алмаз.

«Литературный негр»? Возможно. Но это слишком рискованно для автора такого калибра. Слишком много людей было бы вовлечено. Слишком высока вероятность утечки. И потом, «литературные негры» обычно работают по четкому синопсису, по заданному вектору. Они — ремесленники. А в текстах Летова чувствовалась не ремесленная работа, а единая, цельная авторская воля. Один и тот же создатель.

Но этот создатель был не Аркадий Светлов.

Глава 6. Картонная коробка

Двигатель моего «Мерседеса» урчал ровно и басовито. Это был единственный звук, нарушавший кокон тишины, в котором я неслась сквозь ночной город. Огни Москвы, которые еще несколько часов назад казались мне частью враждебного, чужого праздника, теперь превратились в абстрактный узор, смазанную акварель на гигантском черном холсте. Они больше не имели ко мне никакого отношения. Они были просто светом, а я — просто телом, перемещающимся в пространстве из точки А в неизвестную пока точку Б.

Мои руки лежали на руле уверенно, без единой дрожи. Костяшки пальцев не были сжаты добела, ладони не вспотели. Я вела машину так же, как вела ее последние двадцать лет: сосредоточенно, плавно, с полным контролем над ситуацией. На соседнем сиденье покоилась тяжелая кожаная сумка и портфель. Мой «черный архив». Мой золотой запас, мой ядерный чемоданчик, моя единственная настоящая ценность, накопленная за тридцать лет. Время от времени я бросала на них быстрый взгляд, словно мать, проверяющая, дышит ли ее ребенок. Они были здесь. Значит, все было в порядке.

Я не думала о его лице в тот момент, когда закрывала за собой дверь. Не думала о торжествующем взгляде Варвары. Анализировать их эмоции было все равно что изучать окрас ядовитых змей после укуса — познавательно, но уже совершенно неважно. Мой мозг, привыкший работать в режиме проектного управления, уже переключился на следующую фазу.

Этап 1: Изъятие ключевых нематериальных активов. Статус: Завершено.
Этап 2: Обеспечение безопасной временной локации. Статус: В процессе.
Этап 3: Полное прекращение несанкционированных коммуникаций. Статус: Требует немедленного исполнения.

Я съехала с гудящего проспекта в тихий, почти сонный «карман» у небольшого сквера. Заглушила мотор. Тишина стала абсолютной, густой, почти осязаемой. Я сидела несколько секунд, глядя на темные деревья, на которых дрожали оранжевые отсветы фонарей. Слезы не приходили. Истерика не подкатывала к горлу. Я не чувствовала себя ни жертвой, ни мученицей. Я чувствовала себя хирургом после сложной, но успешной ампутации. Больно, страшно, но необходимо для выживания всего организма.

Я достала телефон. Экран холодно осветил мое лицо. Пальцы, не колебляся, нашли в списке контактов запись: «Аркадий». Я смотрела на это имя, которое было центром моей вселенной целую вечность. Теперь это был просто набор букв, обозначавший источник проблемы, которую следовало изолировать. Мой палец навис над кнопкой «Заблокировать контакт». Никакой сентиментальности. Это была не месть, не эмоциональный жест. Это была гигиеническая процедура. Как удаление вируса из системы. Я нажала. Телефон переспросил, уверена ли я. «Вы больше не будете получать звонки и сообщения от этого абонента». Я усмехнулась. Какая точная, какая благая формулировка. Я нажала «Заблокировать».

Затем я прошла в мессенджеры, в социальные сети. Блок. Блок. Блок. Я отрезала его от себя методично, безжалостно, как садовник отсекает больные, засыхающие ветви. Он привык, что я всегда на связи. Что я — его круглосуточная служба поддержки, его справочное бюро, его внешний жесткий диск с функцией напоминания. Эта привычка скоро причинит ему первые фантомные боли. И это будет только начало.

Закончив, я положила телефон на приборную панель. Положила руку на сумку с архивом. Все. Теперь я была одна. По-настоящему. Впервые за тридцать лет. И это чувство было не страшным. Оно было… чистым. Как пустая комната, в которой еще только предстоит расставить мебель.

***

Апарт-отель «Тишина» полностью оправдывал свое название. Он прятался в глубине старых арбатских переулков, вдали от шумных туристических троп. Никакой кричащей вывески, никакого пафосного лобби. Просто строгое, отреставрированное здание XIX века, внутри которого скрывались современные, полностью оборудованные студии. Я присмотрела это место полгода назад, когда Аркадий впервые обмолвился, что нам нужно «вдохнуть в брак новую жизнь». Я тогда перевела это с его языка на человеческий как «я завел интрижку и подсознательно ищу пути отхода». И начала готовить свой собственный «запасной аэродром». Я всегда была лучшим стратегом, чем он.

Молоденькая девушка за минималистичной стойкой ресепшена скользнула по мне профессионально-оценивающим взглядом. Она видела женщину в дорогом, но неброском плаще, без макияжа, с усталым лицом, но с абсолютно прямой спиной. Видела статусные часы на запястье и сумку, которая стоила больше ее годовой зарплаты. Она, должно быть, мысленно перебирала стандартные сценарии: сбежала от мужа, приехала на тайное свидание, скрывается от проблем. Она улыбнулась мне вежливой, ничего не выражающей улыбкой.

— Доброй ночи. Я бронировала студию на имя Анны Волковой.

Я всегда считала, что лучшая маскировка — это не ложь, а полуправда. Волкова — моя девичья фамилия. Анна — производное от моего настоящего имени. Если кто-то случайно услышит, как меня назовут, он не обратит внимания.

— Да, конечно, Анна Петровна. Ваш номер готов. Тринадцатый этаж. Вот ваш ключ-карта.

Она протянула мне пластиковый прямоугольник. Я взяла его. Холодный, гладкий, безликий. Ключ от моей новой жизни.

Лифт двигался вверх бесшумно, как призрак. Зеркальные стены отражали меня. Я посмотрела на свое отражение. Женщина средних лет. На лице — сетка тонких морщин, которые Аркадий называл «интеллектуальными». В глазах — ни страха, ни отчаяния. Только бездонная, всепоглощающая усталость. И еще что-то. Что-то новое. Твердость. Решимость, которую я годами прятала за маской мягкой, понимающей супруги.

Щелчок электронного замка. Дверь открылась. Я вошла и закрыла ее за собой, повернув дополнительный механический засов. Этот звук — сухое, металлическое клацанье — показался мне самым успокаивающим звуком за весь вечер. Я отрезала себя от внешнего мира.

Студия была небольшой, метров тридцать. Но идеально спланированной. Небольшая кухонная зона, кровать с высоким изголовьем, рабочее место у окна, пара удобных кресел. Никаких золотых вензелей, никаких тяжелых портьер, никакого «концептуального» искусства на стенах. Только светлые тона, простые линии, функциональность. После гигантских, гулких залов нашего особняка, заставленных мебелью, которая должна была кричать о статусе, а на деле лишь давила своей претенциозной пустотой, эта комната казалась глотком свежего воздуха.

Глава 7. Фантомные боли (Аркадий)

от лица Аркадия

Глубокий, нутряной, системный холод исходил от простыней — незнакомых, скользких, с сатиновым блеском, который казался враждебным. Он исходил от воздуха, стерильного, отфильтрованного мощной системой климат-контроля, лишенного каких-либо запахов жизни.

В нашей старой спальне воздух всегда был живым: пах книжной пылью из кабинета, слабым ароматом лавандового саше, которое Анвара прятала в шкафу, и, конечно, кофе, который она начинала варить ровно в семь тридцать, и его аромат служил мне самым нежным и естественным будильником.

Я открыл глаза. Гигантское, от пола до потолка, окно во всю стену. За ним — серое, жемчужное небо просыпающейся Москвы. Вид, за который я заплатил целое состояние. Вид, который должен был вдохновлять, наполнять ощущением полета, власти над этим муравейником. Но сейчас он казался просто огромным, безразличным экраном, транслирующим пустоту.

Рядом, на второй половине необъятной кровати, никого не было. Только вмятина на подушке и оставленный ею след — приторно-сладкий, настойчивый запах ее духов. Ваниль и что-то еще, какая-то кондитерская нота, похожая на карамель. Запах праздника, успеха, юности. Но утром он бил в нос, как дешевый освежитель воздуха. Я вдруг с почти физическим отвращением вспомнил аромат духов Анвары — терпкий, сложный, с нотами бергамота и мха. Он меня всегда подспудно раздражал своей «интеллектуальностью», своей нежеланием нравиться всем подряд. Но он никогда не был навязчивым. Он был фоном. Частью пейзажа. А этот ванильный туман был не пейзажем, а афишей, кричащей о себе.

Голова гудела. Вчерашнее шампанское — река шампанского — напоминало о себе тупой, пульсирующей болью в висках. Триумф всегда требовал жертв, и похмелье было самой незначительной из них. Я сел, свесив ноги с кровати. Пол, покрытый светлым деревом, был холодным. Никакого привычного мягкого ковра, который ждал мои ступни. Никаких тапочек, аккуратно поставленных у кровати.

Я встал и, пошатываясь, побрел на кухню, совмещенную с гостиной. Огромное, залитое утренним светом пространство. Белые стены, белый диван, черный глянцевый кухонный остров. Все это выглядело как декорация из будущего, в которой забыли поселить людей.

Кофе. Мне нужен был кофе. Крепкий, черный, сваренный в турке. Анвара знала идеальные пропорции. Две с половиной ложки с горкой, щепотка соли, довести до пенки, но не дать закипеть. Ритуал, который начинал мой день, запускал мой мозг.

Я открыл один из глянцевых фасадов. Внутри, в идеальном порядке, стояли бокалы. Другой — тарелки. Я растерянно огляделся. Никакой турки. Никакой плиты в привычном понимании. Только гладкая стеклокерамическая панель. И еще… вот это. Блестящий хромированный агрегат, похожий на деталь космического корабля. Кофемашина. Рядом — коробка с разноцветными капсулами, как патроны для бластера.

Я взял одну, наугад. Синяя. Повертел в руках. Попытался вставить ее в машину. Она не лезла. Я нажал какую-то кнопку. Агрегат угрожающе загудел и плюнул в подставленную чашку струйкой горячей воды.

— Черт бы тебя побрал, — прошипел я, чувствуя, как раздражение, мелкое и липкое, начинает затапливать меня.

— Котик, ты уже проснулся?

Из ванной, окутанная облаком пара, выпорхнула Варвара. На ней был мой шелковый халат, который был ей безнадежно велик и выглядел скорее как тога римской матроны. Свежая, розовая, энергичная. Она подлетела ко мне, чмокнула в щеку и, увидев мои манипуляции, звонко рассмеялась.

— Ой, Аркаша, ну ты как из прошлого века! Это же элементарно. Смотри.

Она ловко открыла какой-то отсек, щелкнула, вставила капсулу, закрыла, нажала на мигающую кнопку. Машина снова загудела, но на этот раз в чашку полилась тонкая струйка темной жидкости.

— Вуаля! — провозгласила она. — Эспрессо «Арабика из Коста-Рики».

Она с гордостью протянула мне чашку. Я взял. На дне плескалось не больше двух глотков. Я попробовал. Горькая, кислая отрава. Ничего общего с густым, обволакивающим напитком, который был моим утренним наркотиком.

— Спасибо, — выдавил я.

— Пустяки, котик. Ты просто еще не привык к цивилизации.

Она взяла свой телефон, который, казалось, был продолжением ее руки.

— О, замри! Так, стань у окна. Да, вот так, задумчиво смотри на город. Идеальный свет! Снимаю сториз!

Прежде чем я успел возразить, она уже наставила на меня объектив.

— Подпись будет… «Утро гения». Или лучше… «Так рождаются замыслы». Как думаешь?

Я застыл у окна с жалкой чашкой в руке, чувствуя себя не гением, а восковой фигурой. Я заставил себя улыбнуться, изобразить глубокую задумчивость, пока она ворковала в телефон, комментируя каждый свой шаг для невидимых подписчиков.

«А вот и завтрак для моего гения! Легкий, полезный, чтобы не перегружать мозг перед работой!»

Она достала из холодильника упаковку йогурта и насыпала в него какие-то семена из пакетика. Семена чиа. Я ненавидел семена чиа. Они застревали в зубах. Анвара готовила мне сырники. Или омлет с помидорами. Она знала, что мой мозг работает на углеводах, а не на «полезных жирах».

— Зай, ты чего такой кислый? — спросила она, наконец оторвавшись от телефона. — Не выспался? Вечер был тяжелый, понимаю. Но это же был твой триумф! Наш триумф!

Она прижалась ко мне, обвив руками за талию. Ее тело было молодым, упругим, полным энергии. И абсолютно чужим. Я погладил ее по волосам, изображая нежность.

— Просто устал, — соврал я. — Все в порядке.

И тут меня пронзило. Как удар тока.

Интервью.

Сегодня. В одиннадцать. Для «Ведомостей». Телефонное. Самое важное интервью месяца. Не про литературу, а про «бренд Лео Летова как успешный коммерческий проект».

Кровь отхлынула от лица.

Обычно, в день такого интервью, на моем столе с самого утра лежала папка. Синяя папка. В ней — распечатанные тезисы, ключевые фразы, цифры, которые нужно упомянуть. И, что самое важное, — краткое досье на журналиста. Его предыдущие статьи, его любимые темы, его слабые места. Все это готовила Анвара. Она называла это «домашней работой». Я называл это «моим спасательным кругом».

Глава 8. Встреча у нотариуса

Сегодняшний день в моем старом ежедневнике был обведен красным. «12:00. Нотариус. Развод». Раньше такая запись вызвала бы у меня паническую атаку, приступ жалости к себе, желание спрятаться под одеяло и проплакать до вечера. Но женщина, которая писала эти ежедневники, умерла два дня назад в бархатной полутьме театральной ложи. Я была лишь ее преемницей, кризис-менеджером, получившим в наследство руины и четкую задачу: провести аудит, эвакуировать активы и ликвидировать убыточное предприятие под названием «брак».

Я не суетилась. Вся моя прошлая жизнь была посвящена чужой суете. Я была гасильщиком панических атак Аркадия, укротителем его творческих истерик, диспетчером его хаотичного расписания. Моя собственная жизнь, как я теперь понимала, всегда была организована с военной точностью. И сегодня я готовилась не к семейной драме, а к решающей битве.

Первым делом — выбор униформы. Я открыла дверцу шкафа, где на вешалках висело несколько вещей, которые я успела перевезти. Маленькое черное платье, которое всегда выручало на внезапных приемах? Слишком предсказуемо, слишком «женственно». Оно кричало о слабости, о попытке понравиться. Шёлковая блуза и юбка-карандаш? Слишком мягко, слишком по-секретарски. Я слишком долго играла роль ассистента, чтобы явиться в этом образе на собственный развод.

Мой выбор пал на то, что висело в самом дальнем углу, в плотном тканевом чехле. Брючный костюм, который я сшила на заказ три года назад у одного старого портного-еврея на Сретенке. Аркадий его ненавидел. «Лен, ну это же униформа стервы из американского кино, — морщился он. — Где твоя мягкость? Твоя женственность?» Он не понимал, что этот костюм и был моей истинной женственностью. Не той, что кокетливо хлопает ресницами, а той, что способна управлять корпорацией.

Ткань была тяжелой, темно-графитового цвета, почти черного, но на свету отливающего сталью. Идеально строгий крой, четкая линия плеч, ни одной лишней детали. Это была не одежда. Это была броня. Под него я надела простую белую футболку из плотного хлопка — не шелк, не кашемир. Простота, доведенная до абсолюта, пугает больше, чем показная роскошь.

Я убрала волосы в низкий, тугой пучок. Ни одной выбившейся пряди. Макияж — только ровный тон и бесцветный бальзам для губ. В уши — маленькие платиновые пусеты, единственное украшение. Они не блестели, а лишь сдержанно мерцали, как далекие холодные звезды.

Я посмотрела на свое отражение. Из зеркала на меня смотрела незнакомая женщина. Нет, не так. Из зеркала на меня впервые за много лет смотрела я сама. Анвара Волкова, выпускница филфака МГУ с красным дипломом. Девочка, которая когда-то мечтала стать главным редактором крупного издательства. А стала тенью «гения».

Я вспомнила, с какой тщательностью я всегда готовила к встречам его. Как подбирала ему запонки под цвет галстука, как отпаривала его пиджаки, как в сотый раз напоминала имена и должности людей, с которыми ему предстояло говорить. Я создавала его образ, лепила его из ничего, как скульптор. А теперь, впервые, я лепила свой. И материалом служили не лесть и иллюзии, а холодный расчет и стальная воля.

Из сумки я выложила все лишнее. Внутри остались только паспорт, телефон, тонкий кожаный блокнот, дорогая, но строгая ручка «Parker» с черными чернилами и бутылка воды без газа. Я не собиралась пить их кофе. Я не собиралась принимать от них ничего.

В одиннадцать сорок пять я вышла из номера. Никаких слез. Никакой жалости к себе. Только пульсирующая в висках, кристально ясная мысль: «Война — это не эмоции. Война — это стратегия».

***

Нотариальная контора располагалась в старинном особняке в районе Патриарших прудов. Дорого, пафосно, с претензией на аристократизм. Внутри — евроремонт, убивший душу старого дома. Стерильное, безликое пространство, где пахло полиролью для мебели, озоном от кондиционера и чужими, расторгнутыми жизнями. Я представила, сколько драм, сколько слез и проклятий впитали эти стены, покрытые безвкусной венецианской штукатуркой.

Я пришла ровно в двенадцать. Не раньше, не позже. Пунктуальность — вежливость королей и тактика генералов. Опоздание — признак слабости или неуважения. Приход заранее — признак нервозности.

Они уже были там, в переговорной комнате с прозрачными стенами, похожей на аквариум. Мой взгляд, натренированный годами выхватывать детали, сделал моментальный скан.

Аркадий. Он сидел вполоборота к двери, пытаясь изобразить непринужденность. На нем был дорогой кашемировый джемпер нежно-голубого цвета — явная уступка вкусам Варвары. Он хотел выглядеть моложе, расслабленнее, но выглядел просто нелепо, как стареющий плейбой. Его выдавали мелочи. Он то и дело потирал мочку уха — его старая привычка, когда он нервничал. И на полированном столе под его стулом виднелась едва заметная потертость от ботинка — он явно качал ногой под столом. Он ждал меня. Готовился к спектаклю, где ему отводилась роль великодушного, но несчастного мужа, вынужденного пойти на этот шаг.

Рядом с ним — его оружие, его наемный убийца. Адвокат. Фамилию я знала — Резников. Один из самых дорогих и циничных «разводящих» Москвы. Он был полной противоположностью Аркадию. Костюм в тонкую полоску сидел на нем как влитой. Идеально начищенные оксфорды. Дорогие часы, которые он небрежно демонстрировал, поправляя манжету. Лицо хищника, сытое, холеное, с легкой ухмылкой, которая говорила: «Я съел на завтрак сотню таких, как ты». Он излучал ауру тотального превосходства.

Третьей в комнате была нотариус — женщина лет пятидесяти с усталым, ничего не выражающим лицом и высокой прической, залакированной до состояния шлема. Функция. Человек-печать.

Я толкнула тяжелую стеклянную дверь. Вошла тихо, почти бесшумно.

Их разговор оборвался. Три пары глаз уставились на меня. В глазах Аркадия я увидела смесь облегчения и разочарования. Он ждал драмы, а получил… меня. В глазах адвоката промелькнуло ленивое любопытство хищника, разглядывающего жертву. В глазах нотариуса — ноль эмоций.

Глава 9. Пересечение орбит

Я сидела за небольшим рабочим столом, который еще вчера казался мне островком безопасности, а сегодня — командным пунктом. На идеально гладкой поверхности стояли всего три предмета: ноутбук, тонкий кожаный блокнот и чашка с остывающим черным чаем из пакетика. Напротив, прислоненный к стене, как солдат, вернувшийся на пост, стоял мой красный диплом. Его золотое тиснение «С отличием» тускло поблескивало в косых лучах утреннего солнца. Аркадий был прав: эта «казенщина» действительно не вписывалась в концепцию. Только не в концепцию минимализма, а в концепцию его мира, где единственным документом, подтверждающим интеллект, должна была быть обложка его книги.

Моя рука методично выводила в блокноте строки. Не эмоции. Не рефлексию. Пункты плана.

Открыть счет в другом банке (не Сбер, не ВТБ).

Связаться с риелтором. Найти постоянную квартиру для аренды.

Ручка замерла над третьим пунктом. В ушах до сих пор звучали мои собственные, ледяные слова, брошенные вчера в лицо Резникову: «Я передам эти документы моему юристу».

Моему юристу.

Легкая, горькая усмешка тронула мои губы. Фантомный юрист. Кресло для него в моей армии было еще пустым. Вчерашний блеф, рожденный из чистого инстинкта самосохранения, сработал безупречно. Я видела по их лицам — они поверили. Этот ход купил мне время, драгоценное время. Но теперь часы тикали в обратную сторону. Блеф нужно было срочно превращать в реальность. И не просто в реальность, а в тяжелую артиллерию.

Я твердо вывела на бумаге:

Юрист. Найти лучшего по авторскому праву. Срочно.

Забрать личные вещи из издательства.

На последнем пункте моя ручка снова замерла. Издательство. «Эпоха». Место, которое последние двадцать лет было для меня вторым домом, полем битвы, храмом и каторгой одновременно. Возвращаться туда сейчас, после вчерашнего демарша у нотариуса, было все равно что добровольно заходить в клетку с голодными львами, которые только что упустили добычу. Аркадий наверняка уже обзвонил всех, кого мог, представив ситуацию в выгодном для себя свете: бывшая жена сходит с ума от горя, пытается шантажировать, ведет себя неадекватно. Меня там ждали косые, сочувствующие или злорадные взгляды. Меня ждал воздух, пропитанный сплетнями.

Соблазн вычеркнуть этот пункт был велик. Просто оставить все, что там было. Сжечь последний мост. Разве эти вещи так важны? Старая настольная лампа, несколько книг, стопка блокнотов… Но память, эта безжалостная архивариус, тут же подсунула мне более детальный список. В нижнем ящике стола, в картонной папке, лежали три фотографии матери, которых у меня не было в цифровом виде. На полке стояла потрепанная книга стихов Цветаевой с дарственной надписью от отца. В другом ящике — документы по старой медицинской страховке, которые могли понадобиться.

Это были не просто вещи. Это были осколки моей личной, до-аркадьевской истории. Артефакты, доказывающие, что я существовала и до того, как стала его тенью. Оставить их — значило позволить ему поглотить и эту, последнюю часть меня.

Решение было принято. Это не отступление. Это тактическая операция по эвакуации последних материальных активов с оккупированной территории. Я обвела четвертый пункт в кружок.

Нужно было продумать тактику. Время — обеденный перерыв. С часу до двух. В это время коридоры и лифты наиболее загружены, а внимание людей рассеяно. Я смогу затеряться в толпе, стать невидимкой. Униформа — максимальное камуфлирование. Я открыла шкаф. Брючный костюм, моя вчерашняя броня, сегодня был неуместен. Он кричал о конфронтации. Моя задача — проскользнуть, а не атаковать. Я выбрала то, что меньше всего ассоциировалось с «женой великого писателя». Простые, идеально сидящие темно-синие джинсы. Серый кашемировый свитер с высоким горлом. Никаких украшений, кроме едва заметных платиновых пусет. Волосы я собрала в небрежный, но крепкий узел на затылке. Я надела очки в тонкой оправе, хотя зрение у меня было идеальным. Очки — это не только +0.5 к интеллигентности, но и легкая маска, психологический барьер.

Я посмотрела на себя в зеркало. Получился образ, который можно было бы охарактеризовать как «научный сотрудник на грани дедлайна» или «переводчик-фрилансер». Никто бы не узнал во мне хозяйку светского салона, женщину, чье лицо мелькало на фотографиях рядом с Летовым. Я собиралась стать призраком.

***

Издательский дом «Эпоха» занимал несколько этажей в сталинской высотке на Кудринской. Монументальное, давящее своей имперской мощью здание. Я вошла в громадный холл, отделанный мрамором и гранитом, и меня тут же окутал знакомый, родной и ненавистный запах. Смесь типографской краски от свежих сигнальных экземпляров, дорогого парфюма главных редакторов, пыли из книжных архивов и легкого аромата кофе из корпоративной кофейни. Этот запах был саундтреком моей прошлой жизни.

Охранник за массивной стойкой, пожилой майор в отставке, который знал меня двадцать лет, на мгновение замер. Его мозг явно пытался сопоставить меня, вошедшую с улицы в одиночестве, с привычным образом — женщиной, которая всегда появлялась под руку с Аркадием, как неотъемлемая часть его свиты.

— Анвара Петровна? — в его голосе было искреннее недоумение.

— Добрый день, Семен Игнатьевич, — я мягко улыбнулась. — Забыла вчера кое-какие бумаги.

Ложь была незначительной, но необходимой. Она создавала видимость рутины, снимала напряжение. Он кивнул, все еще выглядя озадаченным, и нажал на кнопку турникета.

Я пошла по гулким коридорам, и каждый шаг отзывался эхом в моей памяти. Вот этот поворот — здесь я когда-то полчаса успокаивала Аркадия, у которого случилась паническая атака перед встречей с голливудскими продюсерами. Вот эта стеклянная дверь переговорной — в ней я провела сотни часов, ожидая его, пока он раздавал интервью, и правила, правила, правила бесконечные страницы его рукописей.

Глава 10. Точка невозврата

Впервые за эти бесконечные, рваные дни я не почувствовала с утра привычный холодный узел в животе. На его месте было странное, почти забытое ощущение ровной пустоты. Не опустошенности, а именно пустоты — как чистый лист, на котором еще только предстоит что-то написать. Вчерашняя встреча в лифтовом холле, короткая, почти беззвучная, сделала для моего душевного равновесия больше, чем могли бы сделать часы у психотерапевта.

Ким Устинов. Он не просто узнал меня. Он опознал. Как криминалист опознает ключевую улику, которая меняет весь ход расследования. В его взгляде не было ни капли того, чего я подсознательно ждала и боялась: ни снисходительной жалости к «брошенной жене», ни светского любопытства, ни мужского интереса. В нем было нечто гораздо более ценное и редкое. Узнавание. Как будто он смотрел не на меня, а на сложную шахматную позицию, и вдруг понял, какая из фигур на самом деле является ферзем.

Я села на кровати. Воздух в студии был прохладным, пахнущим чистотой и ничем больше. Не было фантомного аромата кофе, который Аркадий никогда не варил, но требовал, чтобы его запах витал в доме к его пробуждению. Не было запаха его дорогого одеколона, который, казалось, въелся в саму ткань нашего брака.

Я встала и, накинув простой махровый халат, который купила позавчера, прошла на кухню. Механически достала из коробки пакетик самого дешевого черного чая. Щелкнул чайник. Пока он закипал, я смотрела в окно. Внизу, в тихом дворе, дворник в оранжевой жилетке лениво подметал палую листву. Мама с коляской пересекала детскую площадку. Обычная, ничем не примечательная жизнь, которая текла по своим законам, совершенно не интересуясь драмами «великих писателей».

Впервые за много лет я почувствовала себя не частью спектакля, а зрителем. И это давало странное, пьянящее чувство свободы. Я больше не должна была думать, какое выражение лица мне следует сохранять, что говорить, как выглядеть. Я могла просто быть.

Чайник выключился. Я залила пакетик кипятком. Горький, терпкий аромат ударил в нос. Это был не «изысканный улун с нотками персика», который мы заказывали в специальном магазине для наших приемов. Это было просто топливо. Горячее, честное, без претензий. Я сделала глоток, обжигая губы.

В моей голове начал выстраиваться план. Спокойный, деловой, лишенный вчерашней паники. Первое — юрист. Встреча с Кимом Устиновым, хоть и была случайной, дала мне четкое понимание: мне нужен не просто хороший адвокат по разводам. Мне нужен специалист по интеллектуальному праву. Хирург, а не терапевт. Второе — постоянное жилье. Эта студия была прекрасным убежищем, но не домом. Третье… Я отпила еще чая. Третье — начать жить. Не выживать, не обороняться, а именно жить.

И эта мысль, такая простая и очевидная, показалась мне самой сложной. Тридцать лет я жила чужой жизнью, чужими графиками, чужими амбициями. Мои собственные желания атрофировались, как мышцы, которыми долго не пользуются. Что я люблю? Что мне нравится? Я не знала ответов. Пришло время их найти.

***

Эта новая миссия — найти себя — показалась мне настолько увлекательной, что я решила начать немедленно. С малого. С еды. Я оделась в то, что еще вчера казалось мне униформой невидимки, а сегодня — удобной одеждой свободного человека: джинсы, серый кашемировый свитер. Захватила сумку, кошелек и вышла на улицу.

В паре кварталов от апарт-отеля пряталась небольшая продуктовая лавка с вывеской «Сыры и вина». Она выглядела уютно, не по-московски, словно ее перенесли сюда откуда-то из старой Европы. Я толкнула тяжелую дверь, и на меня пахнуло ароматами, от которых голова пошла кругом: пряным духом твердых сыров, винными парами, запахом свежеиспеченного хлеба и вяленых томатов.

Аркадий ненавидел такие места. «Пафосная самодеятельность, — морщился он. — И антисанитария. Мы закупаемся только в „Глобус Гурмэ“, там все проверено». На самом деле он просто боялся мест, где его не узнавали, где он не мог щелкнуть пальцами и потребовать к себе «особого отношения».

Я медленно пошла вдоль прилавка, разглядывая сырные головы, как экспонаты в музее. Вот этот, с синей плесенью, — Аркадий говорил, что от него пахнет «старыми носками». А я, кажется, его любила. Вот твердый, как камень, пармезан. Вот козий, в золе. Я чувствовала себя археологом, раскапывающим погребенный под руинами чужого вкуса свой собственный.

— Вам помочь? — спросил молодой парень за прилавком, с бородкой и татуировками на руках.

— Да, — неожиданно для себя ответила я. — Я хочу что-нибудь… с характером.

Он улыбнулся, оценив формулировку.

— Тогда попробуйте вот это. Швейцарский Тет-де-Муан. «Голова монаха». Его не режут, а скоблят специальным ножом. Получаются вот такие „лисички“.

Он ловко провернул ручку на специальном приспособлении, и с сырной головы снялась тончайшая, почти кружевная стружка. Он протянул ее мне на кончике ножа.

Я попробовала. Ореховый, пряный, сложный вкус взорвался на языке. Это было божественно. Это был вкус, о котором не нужно было читать в винных гидах. Его нужно было просто чувствовать.

— Беру, — сказала я. — Граммов сто. И еще багет. И баночку вот тех оливок.

Я стояла у кассы, чувствуя себя ребенком, который потратил карманные деньги на что-то запретное и восхитительное. Маленький пакет с моими личными сокровищами грел руку. Это был первый кирпичик в фундаменте моей новой жизни.

— С вас тысяча четыреста двадцать рублей, — объявил парень.

Я достала из кошелька карту. Ту самую, основную, привязанную к нашему общему счету, который на самом деле был его счетом, куда капали гонорары за мою работу. Я пользовалась ей столько лет, что она казалась продолжением моей руки.

Я вставила ее в терминал.

Парень нахмурился, глядя на экранчик.

— Что-то не проходит. Давайте еще раз.

Он провел картой. Секундная пауза, показавшаяся мне вечностью. Короткий, унизительный писк.

— Отклонено. Может, у вас другая есть?

Глава 11. Инста-муза (Варвара)

от лица Варвары

Первое, что я делаю, открывая глаза, — тянусь к телефону. Не потому, что я зависима, как думают всякие хейтеры. А потому, что я — менеджер своей жизни. И жизни моего гения. Нужно проверить пульс мира: лайки, комменты, утренние новости в телеграм-каналах. Я — палец на этом пульсе.

На экране — мое вчерашнее селфи с Аркашей. Мы в ресторане, он с бокалом вина, я прижимаюсь к его плечу. Подпись: «С моим главным вдохновением. #leletov #love #newlife». Уже тысяча двести лайков. Отлично. Движ пошел.

Я перевожу камеру в режим фронталки. Свет из панорамного окна просто божественный, как в студии. Мягкий, рассеянный, «вкусный». Волосы растрепаны ровно настолько, чтобы выглядеть соблазнительно, а не неряшливо. Я чуть-чуть прикусываю губу, делаю сонные, томные глаза. Щелк. Идеально. В сториз! Подпись: «Доброе утро, мир! ☀️ Когда просыпаешься абсолютно счастливой…».

Рядом недовольно кряхтит Аркаша. Он зарывается лицом в подушку, пытаясь спрятаться от света, который я так обожаю. Бедный мой котик. Совершенно не умеет наслаждаться моментом. Весь вчерашний вечер после ухода от нотариуса он был какой-то дерганый. Я ему сто раз сказала: «Аркаша, расслабься! Ты сбросил балласт! Ты поступил как благородный мужчина, оставил ей всё!». А он все бубнил про каких-то «юристов» и «недооценку». Классический пост-стрессовый синдром. Ничего, я его вылечу. Моей любви и позитивной энергии хватит на двоих.

— Зай, ты чего? — шепчу я, проводя рукой по его плечам. — Голова болит?

— Угу, — мычит он в подушку. — И свет…

— Свет — это жизнь! Это энергия! — Я встаю с кровати, одним движением распахивая шторы на полную. — Посмотри, какой день! Он создан для великих свершений!

Аркадий стонет так, будто я вонзила в него кинжал. Ох уж эти гении. Такие чувствительные.

Я накидываю его шелковый халат — он на мне как роскошное кимоно — и иду на кухню. Не готовить, конечно. Готовка — это прошлый век, это вайб тех самых «хранительниц очага», от которых мужчины сбегают. Моя задача — вдохновлять, а не борщи варить. Я делаю ему детокс-смузи: шпинат, банан, семена чиа. Очень фотогенично получается в высоком стакане. Снимаю бумеранг, как нажимаю на кнопку блендера. #healthyfood #заботаогении.

Аркаша выползает из спальни, похожий на растревоженного медведя. Он смотрит на зеленый стакан с таким подозрением, будто я предлагаю ему яд.

— А кофе?.. — спрашивает он жалобно.

— Кофе — это токсины, котик. И желтые зубы. А у тебя скоро фотосессия для «Vogue». Пей, это полезно.

Он морщится, но делает глоток. Я с умилением смотрю на него. Мой большой, капризный ребенок. Как же он жил тридцать лет с этой своей… Анварой? Я даже представить боюсь. Наверняка она пичкала его котлетами и заставляла пить корвалол. Классический абьюз через гиперзаботу. Она не давала ему дышать. А я — его кислород.

Пока он цедит свой смузи, я решаю, что пора заняться главным. Его работой. Точнее, пространством для нее. Я захожу в кабинет, и меня охватывает тихий ужас.

Это не кабинет. Это склеп. Темный, как медвежья берлога. Тяжелый дубовый стол, заваленный какими-то бумажками. Громоздкие полки до потолка, уставленные тысячами книг, которые стоят тут, кажется, со времен динозавров. Пыль. Я физически чувствую, как здесь застаивается энергия. Как она гниет, не находя выхода. В таком месте можно писать только некрологи.

— Так, — говорю я вслух, доставая телефон. — Это надо срочно менять.

На экране моего айфона уже рождается картинка. Свет. Воздух. Белый цвет. Минимализм. Здесь будет не кабинет, а контент-студия «Le Letov Production». Идеальное место для прямых эфиров, для съемок нашего будущего YouTube-шоу «Завтрак с гением», для записи подкастов.

— Аркаша, иди сюда! — кричу я.

Он заходит, потирая виски.

— У меня для тебя сюрприз! Точнее, план сюрприза. Мы полностью переделываем эту комнату!

— В смысле? — он непонимающе хлопает глазами. — Зачем? Это мой кабинет.

— Котик, это не кабинет, это склад макулатуры. Это место с мертвой энергетикой. Я чувствую здесь фантомное присутствие твоей бывшей. Она словно оставила тут свои токсичные якоря. Нам нужно все это вычистить. Сделать детокс пространства!

— Но… тут мои книги. Архивы…

— Аркаша, — я подхожу к нему, заглядываю в глаза и включаю весь свой шарм. — Гений творит из головы, а не из пыльных бумажек. Вся информация мира есть в интернете. А эти книги… они держат тебя в прошлом. Мы же договорились — новая жизнь! Ты хочешь писать как модный, современный автор или как старый дед?

Последний аргумент, кажется, работает. Он ненавидит, когда ему намекают на возраст.

— Ну… не знаю, — неуверенно тянет он. — Может, просто переставить?..

— Нет! Только радикальные меры! Доверься мне. Я знаю, как лучше. Я чувствую тренды. Я твой креативный продюсер, помнишь?

Он кивает. Сдался. Умница мой. Он просто еще не понимает, какое благо я для него творю.

***

Операция «Детокс» начинается в тот же день. Аркадий, под предлогом «поиска вдохновения», сбегает на прогулку, и я остаюсь полной хозяйкой положения. Сначала — клининг. Две шустрые девушки в униформе начинают безжалостно паковать книги в коробки.

— Эти на выброс? — спрашивает одна из них, указывая на стеллаж.

— Нет-нет, что вы! — спохватываюсь я. — Это же… наследие. Просто уберите на балкон. Или в кладовку.

Я снимаю короткое видео для сториз: горы коробок с книгами, и я на их фоне с веником, в кокетливом фартучке. Подпись: «Расхламляемся! Очищаем пространство для новых идей! А вы часто делаете детокс дома? #minimalism #newvibe».

Пока они работают, я, сидя на диване, заказываю новую мебель. Все, как я и представляла. Белый глянцевый стол из IKEA — лаконичный и стильный. Никакого пафосного дуба. Прозрачный стул из поликарбоната Philippe Starck Ghost — икона дизайна, маст-хэв! Вместо громоздких полок — легкий белый стеллаж с хаотично расположенными ячейками. Туда я поставлю статуэтку «Золотого Пера», несколько самых фотогеничных книг (корешками в тон интерьеру, конечно) и, может быть, диффузор с модным ароматом.

Глава 12. Первое свидание с собой

Воздух в номере пах чистотой, кондиционером и ничем больше. Ни фантомного аромата свежесваренного кофе, который я начинала варить ровно в семь тридцать, подчиняясь чужому расписанию. Ни въедливого запаха дорогого парфюма Аркадия, который, казалось, пропитал саму ДНК нашего брака.

Я села на кровати. Солнечный свет, бледный, но настойчивый, пробивался сквозь легкие шторы, рисуя на полу пыльные дорожки. Впервые за много лет я проснулась не потому, что сработал внутренний будильник «пора-обслуживать-гения», а потому, что мой организм просто выспался.

Механически, по привычке, выработанной десятилетиями, я прошла на мини-кухню и щелкнула чайником. Взгляд упал на небольшой бумажный пакет из продуктовой лавки, одиноко стоявший на столешнице. Сыр. Багет. Оливки. И память, услужливая и безжалостная, тут же подсунула мне вчерашний кадр. Короткий, унизительный писк терминала. Недоуменно-сочувствующий взгляд бородатого продавца. Моя натянутая, как тетива, улыбка. Шелест пятитысячной купюры, извлеченной из потайного кармана кошелька.

Вчера это было унижение. Горячая волна стыда, затопившая сознание. Но за ночь, в тишине и одиночестве, это чувство перегорело, переплавилось, как руда в доменной печи. Оно остыло, кристаллизовалось и превратилось в нечто иное. В холодную, как сталь, определенность. В доказательство теоремы, которую я и так знала: я на войне. И враг не будет соблюдать Женевскую конвенцию.

Чайник выключился. Я залила кипятком пакетик самого простого черного чая. Горький, терпкий аромат ударил в нос. Топливо. Не удовольствие.

Я сделала глоток, обжигая губы. И вдруг, на фоне этой звенящей тишины, на фоне вкуса этого честного, без претензий, чая, в голове прозвучал вопрос. Простой, как щелчок выключателя, и оглушительный в своей сути.

А что дальше?

Я выстроила оборону, эвакуировала активы, объявила войну. Но это все — тактика. А какова стратегия моей новой, отдельной жизни?

Я попыталась заглянуть в себя, как в чужой, незнакомый дом. И с удивлением обнаружила, что внутри пусто. Не в смысле опустошенности. А в смысле отсутствия мебели. Я знала, какой кофе любит Аркадий (крепкий, из турки, со щепоткой соли), но не могла с уверенностью сказать, какой люблю я. Я знала, что он предпочитает рыбу на пару, а от устриц его тошнит. Но что насчет меня? Я знала, что он обожает французские комедии и презирает скандинавские нуарные сериалы. А я?

Тридцать лет я была его гастрономическим диетологом, его персональным стилистом, его киногидом, его менеджером по настроению. Я с такой тщательностью изучала и обслуживала вкусы другого человека, что полностью забыла свои собственные. Они атрофировались, как мышцы, которыми долго не пользуются.

Кто такая Анвара Волкова, которую я не видела почти тридцать лет? Что она любит? О чем мечтает?

Эта мысль не испугала. Она заинтриговала. Это было похоже на получение в наследство таинственного запертого сундука. Что внутри? Прах и тлен? Или сокровища?

И тут, из глубины этой новой, звенящей пустоты, родилась ироничная, почти абсурдная идея. А что, если… пригласить эту незнакомку на свидание? На настоящее. С ухаживаниями, с выбором места, с попыткой понравиться. Пригласить на свидание саму себя.

Я усмехнулась в свою чашку с чаем. Что ж, Анвара Петровна. Кажется, сегодня вечером вы заняты.

Идея, такая смелая и ясная на рассвете, к вечеру начала тускнеть. Я уже выбрала ресторан, забронировала столик по телефону, даже начала готовиться, но, стоя перед зеркалом, вдруг почувствовала приступ паники. Нелепость. Какая же это все нелепость. Взрослая, пятидесятипятилетняя женщина, наряжается, чтобы в одиночестве посидеть в ресторане. Это не свобода, это клиника.

Я села на край кровати, уже готовая все отменить. Готовая сдаться. Что я делаю? Зачем этот маскарад? Нужно звонить юристам, искать квартиру, строить планы обороны, а не играть в игры. Но именно в этот момент мой взгляд упал на рабочий стол. Там, прислоненный к стене, стоял мой красный диплом. И рядом — тонкая синяя тетрадь с надписью «Тень». Артефакты моей прошлой, настоящей жизни. Жизни Анвары Волковой.

И я поняла. Это не игра. Это и есть план. Это и есть главный пункт стратегии. Прежде чем отвоевывать у врага внешние территории, нужно вернуть себе внутренние. Я встала. Решительно. Бой с собственными демонами — тоже часть этой войны. И я не собиралась его проигрывать.

***

Ритуал подготовки к свиданию всегда был для меня работой. Я была интендантом, готовящим генерала к решающему смотру. Я подбирала Аркадию запонки, следила, чтобы цвет его носков идеально совпадал с цветом платка в нагрудном кармане, часами отпаривала его костюмы. Теперь же поле боя переместилось. И главным действующим лицом была я.

Я открыла шкаф. Несколько вещей, которые я успела перевезти, висели сиротливо, не занимая и четверти пространства.

Брючный костюм графитового цвета. Моя броня. В нем я ходила к нотариусу. Он кричал о силе, о конфронтации. Не подходит. На свидание не ходят в доспехах.

Незаметное серое платье-футляр. Униформа «тени». В нем я могла часами сидеть в углу на презентациях, сливаясь с интерьером. Оно было удобно, как старые тапочки, и так же безлико. Сжечь. Мысленно, конечно.

И вот оно. Платье, которое я купила два года назад в маленьком шоуруме во время поездки в Милан. Память мгновенно подкинула картинку, яркую, как вспышка. Номер в отеле Four Seasons. Вечерний свет заливает комнату. Аркадий лежит на кровати с ноутбуком, отвечает на «важные» письма. А я, только что вернувшись с одинокой прогулки, с замиранием сердца достаю из пакета эту темно-синюю шелковую мечту. «Аркаш, смотри, что я нашла!» — говорю я, прикладывая платье к себе. Он отрывает взгляд от экрана на три секунды. Не на меня. На платье. «М-м-м, — тянет он. — Простое какое-то. Не брендово. В чем тут понт, Лен?». И все. Он снова утыкается в экран. А я, чувствуя, как радость покупки съеживается до размеров горошины, молча вешаю платье в шкаф. Оно так и провисело там, немым укором моему безволию.

Глава 13. Черновик раздора (Аркадий)

от лица Аркадия

Голова гудела тупым, монотонным колоколом. Вчерашнее шампанское — ручьи, реки шампанского, выпитого «за новую студию», «за новую жизнь», «за нас», — мстило мне изнутри, превращая черепную коробку в вибрирующий резонатор. Я сел, свесив ноги с кровати. Пол, покрытый безупречно белым, искусственным деревом, обжег ступни ледяным равнодушием. Никакого привычного мягкого ковра. Никаких тапочек, заботливо поставленных у кровати.

Варвара спала. Ее золотистые волосы разметались по подушке, губы были приоткрыты, а на лице застыло выражение абсолютного, детского блаженства. Она была прекрасна, как отфотошопленная картинка в глянцевом журнале. И так же далека от реальности. Я сбежал от нее сюда, на огромный белый диван в гостиной, еще среди ночи. Не смог выносить ее приторно-ванильный парфюм, который, казалось, забивал поры и мешал дышать. Мне отчаянно не хватало едва уловимого, терпкого аромата духов Анвары, запаха бергамота и мха, который я подсознательно всегда считал слишком сложным, «интеллектуальным», но который был таким же неотъемлемым фоном моей жизни, как запах старых книг.

Кофе. Эта мысль была спасательным кругом. Крепкий, черный, сваренный в турке. Две с половиной ложки с горкой, щепотка соли, довести до пенки, но не дать закипеть. Анвара… Она знала. Этот утренний ритуал запускал мой мозг, прогонял похмельный туман, превращал меня из ноющего мешка с костями в Лео Летова.

Пошатываясь, я побрел на кухню. Точнее, в ту часть стерильного белого пространства, которая по замыслу дизайнера должна была ею являться. Я растерянно огляделся. Никакой турки. Никакой плиты. Только гладкая, черная, как антрацит, стеклокерамическая панель. И еще… вот это. Блестящий хромированный агрегат, похожий на деталь космического корабля. Кофемашина. Рядом, в специальной подставке, — россыпь разноцветных капсул, похожих на патроны для игрушечного бластера.

— Котик, ты уже проснулся?

Из ванной, окутанная облаком пара и ароматов чего-то фруктового, выпорхнула Варвара. На ней был мой шелковый халат, безнадежно ей великий. Свежая, розовая, полная энергии, она подлетела ко мне, чмокнула в щеку и, увидев мои манипуляции, звонко рассмеялась.

— Ой, Аркаша, ну ты как из прошлого века! Это же элементарно. Смотри.

Она ловко открыла какой-то отсек, щелкнула, вставила синюю капсулу, закрыла, нажала на мигающую кнопку. Агрегат угрожающе загудел, и в подставленную чашку полилась тонкая струйка чего-то темного.

— Вуаля! — провозгласила она. — Эспрессо «Арабика из Коста-Рики».

Она с гордостью протянула мне чашку. Я взял. На дне плескалось не больше двух глотков. Горькая, кислая отрава. Ничего общего с густым, обволакивающим напитком, который был моим утренним наркотиком.

— Зай, ты чего такой кислый? — спросила она, наконец оторвавшись от телефона, в который уже успела что-то запостить. — Не выспался? Но это же был наш триумф! Мы избавились от всего старого!

Она приготовила «завтрак для гения». Ярко-зеленое смузи в высоком стакане. Шпинат, банан и семена чиа, которые я ненавидел, потому что они застревали в зубах. Я с отвращением попробовал это месиво и, дождавшись, пока она отвернется, чтобы сделать очередной селфи, вылил остатки в раковину.

— Ну все, котик, — она чмокнула меня в макушку. — Я побежала на маникюр и к косметологу. Вечером у нас светский ужин, ты должен сиять, а твоя муза — тем более! А ты… — она сделала театральную паузу, — твори! Я создала для тебя идеальные условия. Чистый лист. Вдохновляйся!

Дверь за ней захлопнулась, оставив меня наедине с этой звенящей, стерильной пустотой. «Твори». Легко сказать.

Я прошел в свой новый «кабинет». Или, как назвала это Варвара, в «контент-студию Le Letov Production». Вчерашний шок никуда не делся. Он просто превратился в тупую, ноющую боль, как от ампутированной конечности. Комната была пуста. Белые стены, белый глянцевый стол из IKEA, лаконичный и стильный, как надгробная плита. Прозрачный стул из поликарбоната, на который было страшно садиться. Легкий белый стеллаж, на котором одиноко стояла статуэтка «Золотого Пера», окруженная пустотой.

И над всем этим, на стене, — выключенная, но оттого еще более зловещая неоновая вывеска с моей, то есть, ее, цитатой. «…единственный инструмент, чтобы эту реальность постичь».

Я сел на этот стул-призрак. Он неприятно скрипнул. Я провел рукой по столу. Холодный, безжизненный глянец. Я вспомнил свой старый дубовый стол, весь в царапинах, в кольцах от кофейных чашек, в пометках карандашом. Он был как старый боевой товарищ. А это… это была мебель из морга.

Варвара считала, что, выкинув мои книги и архивы, она совершила «детокс пространства». Она не понимала, что она совершила осквернение храма. Она ампутировала мою память. Я не читал эти книги, но их молчаливое присутствие, их корешки, их запах создавали тот самый «кокон», внутри которого рождались идеи. Или, как я теперь с ужасом начинал понимать, внутри которого работала Анвара, а я лишь присваивал результат.

Нет. Бред. Старик, не раскисай. Ты — Лео Летов. Ты — гений. Ты можешь творить где угодно. Я — могу.

Я открыл ноутбук. Девственно-белый лист Word. Мигающий курсор. Он отбивал ритм, как метроном, отсчитывающий секунды до моей казни. Издательство требовало первые главы. Марк Борисович звонил вчера, его голос был медовым, но под медом чувствовалась сталь. «Аркадий, страна ждет. Мы запустили пиар-кампанию. Не подведи».

Я должен был работать. Я должен был написать начало «Тени» — романа, идею которого я, как мне казалось, нашел в своих старых архивах. Это была моя идея, моя! Просто забытая. Я уверен.

Пальцы замерли над клавиатурой. В голове — вакуум. Я попытался вспомнить, с чего обычно начинала Анвара. Она всегда говорила: «Начни с героя. Кто он? Что он чувствует прямо сейчас?».

Что чувствует мой герой? Он — тень. Значит, ему темно и грустно. Логично.

Руки сами начали печатать.

«Мрак, словно бархатный саван, окутал уснувший город. Лишь одинокая луна, подобно бриллианту в шкатулке вдовы, бросала свой печальный свет на мокрый асфальт. Он стоял у окна, и его душа была такой же темной, как эта ноябрьская ночь. Он был тенью… тенью самого себя. Ее тенью. Тени не чувствуют, думал он. Но почему тогда внутри него так холодно? Словно в его груди поселился осколок полярной льдины».