Развод. Подкидыш командира

Глава 1

— Дышите, — командую я, прикладывая холодную трубку фонендоскопа к спине рядового Смирнова. — Не дышите. Еще раз дышите.

Смирнов — молодой, конопатый, с шеей, которая еще не доросла до воротника военной формы, и с легким пушком над губой, что бритье ему явно пока только снится. Пришел с жалобой на боль в пояснице. Скорее всего, просто застудился на утренних марафонах, но осмотреть надо.

— Ой, холодно-то как, товарищ фельдшер, — тянет он, но улыбается при этом до ушей. — А у вас руки всегда такие теплые, приятные?

— Всегда, — сухо отвечаю я, записывая что-то в карту. — Одевайтесь. Я выпишу направление на анализы.

— А может, вы меня просто своими ручками согреете, Василиса Юрьевна? — не унимается он, натягивая тельняшку. Глаза блестят, дурак молодой, совсем жизни не знает. — Говорят, у медиков руки лечебные. Особенно у таких красивых...

Я поднимаю глаза. Можно подумать. Тьфу ты.

— Смирнов, я замужем, — говорю я максимально спокойно. Спокойствие — наше всё в работе с личным составом.

— Так я ничего такого, — он снова лыбится, складывая руки на груди. — Я просто комплимент. А муж у вас, говорят, страшный человек? Сам начальник базы?

Я усмехаюсь про себя. Страшный человек. Если бы он знал.

Семь лет, три гарнизона, бесконечные коробки при переездах.

Облезлые стены квартир, которые мы с Яриком каждый раз, переезжая, красим сами, и этот запах. Запах нашей кочевой жизни.

Даже не знаю кто страшнее… Ярослав Георгиевич или я, когда мне сообщают об очередном задании у черта на куличках.

Криво ухмыляюсь.

— Работа у него такая — быть страшным, — отвечаю уклончиво. — А вы, Смирнов, меньше комплименты раздавайте, лучше форму носить учитесь правильно. Вон ремень болтается, как на корове седло.

Смирнов хихикает, явно принимая мой выговор за кокетство. Ну что за наказание?

И тут дверь распахивается с такой силой, что ручка входит в стену, оставляя в ней приличную вмятину.

На пороге стоит мой Ярик.

Ярослав Мудренко, подполковник, начальник базы, а в прошлом — старший сержант ВДВ с двумя чеченскими кампаниями за плечами. Сейчас он в полевой форме, руки в карманах, плечи занимают весь дверной проем, а взгляд... Ох, этот взгляд.

Он смотрит на Смирнова.

Не на меня. На него.

В глазах у Ярика — черная, полярная ночь. Та самая, которая бывает только в Заполярье, где мы в прошлую зиму мерзли. Там, где не бывает солнца полгода.

— Ты чего скалишься, салага? — голос низкий, хриплый, с металлическими нотками. Командирский. Тот самый, от которого шеренга новобранцев подскакивает на месте.

Смирнов открывает рот, но не успевает издать ни звука.

Ярик в три шага пересекает медпункт — кабинет-то крошечный, для него тут вообще развернуться негде.

Хватает Смирнова за шкирку одной рукой, а второй за поясной ремень, и буквально выносит его в коридор. Смирнов только ногами болтает в воздухе, как щенок, которого мамка за холку тащит.

— Яр! — кричу я, вскакивая. — Ты что творишь?!

Дверь за ним захлопывается. Слышно, как в коридоре что-то глухо падает, потом топот сапог, потом снова тишина.

Ярик возвращается.

Тяжело дышит. Грудь ходуном ходит, кулаки сжаты, на скулах желваки пляшут. И глаза... В них уже не ночь, там пожар.

— Ты... — начинаю я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты с ума сошел, Мудренко?! Ты зачем врываешься?! У меня прием! Этот солдат, он по делу пришел! У него спина болит!

— Сейчас у него болеть будет не спина, — цедит Ярик сквозь зубы. — А то место, которым он на тебя пялился.

— Что-о?! — я уже почти кричу. — Он ребенок! Ему восемнадцать лет, у него усы еще толком не растут, а ты его чуть не покалечил!

— Ничего ему не будет, — Ярик пожимает плечами так, что форма на плечах трещит. Прямо буквально трещит, я слышу, как расходятся нитки. — Восемнадцать лет, а туда же. Комплименты. Скалится. Я ему покажу, как на чужих жен заглядываться.

Я делаю шаг к нему и прищуриваюсь, хотя злость давно прошла. Люблю этого увальня.

— Я твоя жена. Твоя. Я вообще ни на кого не смотрю, понял? А ты врываешься, как медведь в посудную лавку, пугаешь людей, двери ломаешь! Ярик!

Он смотрит на меня. Огонь в глазах медленно гаснет, превращаясь в пепел. Вину? Стыд? Как бы не так! Там играет хитринка.

— Вась... — голос ломается. Он делает шаг ко мне, но я выставляю руку.

— Не подходи. Я зла, как черт.

— Васенька моя, ну прости, — он все равно подходит. Потому что он никогда не слушается, когда дело касается меня. Сгребает в охапку, прижимает к себе. От него чуть пахнет табаком, едва уловимым парфюмом и чем-то еще, родным до спазмов в горле. — Вспылил. Увидел, как он на тебя смотрит, улыбается... И все. Башню снесло.

— Сносит тебе башню через день, — бурчу я ему в грудь, пытаясь вырваться. Бесполезно. Руки у него как тиски. — Я устала, Яр. Я не могу так. Ты на всех кидаешься. На прапорщиков, на офицеров, теперь на срочников. Мне скоро будет некого лечить, ты всех распугаешь.

— Прости, родная, — он гладит меня по спине огромной ладонью. — Ну прости дурака. Сам не знаю, что находит. Как представлю, что кто-то на тебя смотрит, что ты кому-то улыбнешься... Убью ведь.

— Вот именно, — я поднимаю голову и смотрю ему в глаза. — Убьешь. И сядешь. И я останусь одна. Тебе это надо?

— Без тебя мне ничего не надо, — говорит он тихо. И целует.

Целует так, что я забываю, где нахожусь. Что я злюсь. Что в коридоре, возможно, ковыляет травмированный Смирнов. Что дверь висит на одной петле.

Что за окном — этот унылый гарнизон, эти казармы, этот бесконечный день сурка.

Я таю. Потому что он мой. Мой Ярик. Мой огромный, нелепый, бешеный медведь.

Он отрывается от моих губ, но не выпускает из рук. Смотрит сверху вниз, и в глазах уже не пожар, не ночь, а тепло. Только для меня.

— Дурак ты, Мудренко, — шепчу я.

— Твой дурак, — усмехается он, касаясь губами моего виска. — Простишь?

Глава 2

На следующее утро Ярослав уехал спозаранку. Совещание в штабе округа, сто километров по разбитой трассе в одну сторону. Его ворчание я слышала еще сквозь сон: «В такую погоду сидеть в духоте, ироды».

Чмокнул в висок, сгреб в охапку, чуть не задушил, как всегда, и укатил. Обещал вернуться лишь к вечеру.

Я вышла на крыльцо медпункта, подставила лицо солнцу. Май. Теплынь. Сирень уже на подходе, почки набухли, скоро гарнизон утонет в ароматах цветущих деревьев. Хорошо.

День тянулся лениво. Приходили двое срочников с насморком. Одному выдала витамины, второму посоветовала пить чай с лимоном. Заполнила журналы, протерла пыль, прибрала инструменты. Обычная рутина, от которой даже не устаешь — просто плывешь по течению.

Я как раз собиралась заварить себе чай, когда дверь распахнулась.

На пороге стоял сержантик с КПП. Тот самый шустрый парнишка, который всегда козырял мне при встрече. Сейчас он был красный, запыхавшийся, и глаза у него были такие, будто он привидение увидел.

— Василиса Сергеевна! — выпалил он, хватая ртом воздух. — Там... это... пойдемте скорее!

У меня сердце оборвалось. Ярик! Дорога! Авария!

— Что случилось? Говори толком! — я уже срывала халат, хватая легкую куртку.

— Ребенок! — выдохнул он. — Маленький! На КПП! Пришел!

Я замерла на секунду.

— Какой ребенок? Откуда?

— Не знаю! Один! Сам пришел! — сержант уже развернулся и побежал обратно, я за ним.

Мы пересекли плац, обогнули казармы. Майское солнце припекало совсем по-летнему, где-то щебетали птицы, и этот щебет казался диким в сочетании с моим колотящимся сердцем.

Ребенок. Один. На военную базу. Где родители? Что случилось?

На КПП, возле шлагбаума, стояла небольшая группа. Двое солдат с автоматами навыпуск выглядели растерянными, а между ними... Я замедлила шаг.

Мальчик.

Лет четырех, может, пяти. Маленький, ладный, в синих штанишках и легкой кофточке, которая когда-то была чистой, но сейчас была серая от пыли. Русые волосы торчали в разные стороны, на щеке грязная полоса, будто он плакал и вытирал лицо ладошкой.

Но глаза...

Глаза у него были серьезные. Насупленные, даже хмурые. Он смотрел на солдат исподлобья, сжав кулачки, и во всей его позе читалось: не подходите, я сам по себе, я справлюсь.

У меня внутри все перевернулось.

— Где нашли? — спросила я, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Да сам пришел, — развел руками один из солдат, молодой конопатый парень. — Идет по дороге, один. Мы сначала подумали, может, из поселка кто, заблудился. А он к шлагбауму прямиком. Стоит, молчит. Мы его спросить, а он ни слова. Испугался, наверное.

— Привет, малыш, где твои родители? — я смотрела на мальчика. Он перевел на меня взгляд — и не отвел. Смотрел пристально, изучающе.

— Не знаем. В поселок звонили, никто не терялся. В городской розыск передали, пока тишина.

— Как тебя зовут? — спросила я как можно мягче.

Мальчик молчал. Губы сжал в тонкую ниточку, бровки нахмурил. Упрямый какой. И красивый, до невозможности. Щеки круглые, ресницы длинные, нос курносый. Я смотрела на него, и в груди что-то сжималось в тугой комок.

Как же я хотела бы такого. Своего. Нашего с Яриком.

Мы столько лет мечтаем. Сколько врачей обошли, сколько свечек в церквях поставили. Я уже начала привыкать к мысли, что не судьба. Что будем жить вдвоем, любить друг друга, и этого достаточно. Но когда я видела таких вот малышей... Сердце разрывалось.

— Он есть хочет, наверное, — сказала я вслух, чтобы отогнать накатившую тоску. — Ты голодный?

Мальчик моргнул. И чуть заметно кивнул. Один раз, будто нехотя.

— А в столовой у нас булочки пекут, — улыбнулась я. — Сладкие, с маком. Хочешь?

Он снова кивнул. Но с места не двинулся.

— Пойдем со мной, — я протянула руку. — Меня Василиса зовут. А тебя?

Молчание. Но маленькая ладошка легла в мою. Чумазая, теплая, пальчики сжались доверчиво.

У меня по коже мурашки. Целая армия мурашек, от ладони до самого затылка. Я осторожно сжала его ручку, и почувствовала, как в груди разливается что-то теплое, почти болезненное.

Мы прошли через плац к столовой. Я специально замедлила шаг, чтобы он поспевал. Он шагал рядом, серьезный, насупленный, но руку не отпускал.

И я ловила себя на мысли, что мечтаю сейчас только об одном — чтобы этот путь никогда не кончался. Чтобы я могла вот так идти, держать эту маленькую ладошку, чувствовать, как он доверяет мне. Как бы я хотела прижать его к себе, вдохнуть запах его макушки, почувствовать, как он обнимает меня в ответ.

Я хотела бы родить Ярику целую толпу. Мальчишек и девчонок, шумных, веселых, чтобы дом гудел, чтобы жизни без них не было. Но жизнь, видно, решила иначе.

В столовой пахло щами и свежим хлебом. Мы сели за крайний стол, я поймала взгляд буфетчицы — тетки Зины, грузной, громкой, с вечно недовольным лицом.

— Зин, дай ребенку булочку и сока, — попросила я.

Зина вышла из-за прилавка, неся тарелку с румяной булкой. Уставилась на мальчика, и глаза у нее стали квадратные.

— Ох ты ж господи... — выдохнула она. — А это чей же такой? Ты глянь, Василиса, на него. Ну вылитый наш Ярослав Георгич!

У меня внутри все похолодело.

— Чего мелешь-то? — я старалась говорить ровно, но голос предательски дрогнул.

— Да ты посмотри! — Зина всплеснула руками. — Те же глаза, нос тот же! И хмурится так же, как наш подполковник, когда рапорта опаздывают! Ты глянь, ну копия! Может, подкидыш? А, Василиса? С неба свалился?

— Зина! — рявкнула я так, что она отшатнулась. — Ребенка накорми, и чтоб я больше таких глупостей не слышала!

Зина поджала губы, поставила тарелку на стол, отошла, но я спиной чувствовала ее взгляд. И сама смотрела на мальчика по-новому. Присматриваясь.

Глаза. Форма бровей. Упрямо сжатые губы.

Господи, Зина права. Не может быть. Это просто совпадение. Просто бывает же похожесть. Ярик тут ни при чем. Ярик у меня с утра уехал, он вообще в другую область поехал, он...