Развод. Позывной "Свобода"

Глава 1

Иногда так мало нужно для счастья -- просто принадлежать себе.

Просто стать свободной...

Я стянула кроссовки с ног, и они шлепнулись у двери с каким-то унылым звуком, будто разделяли мою усталость после изнурительной смены в больнице. Хотелось только тишины, темноты и чая.

Но прихожая встретила меня не тишиной, а атмосферой напряженных сборов. Воздух был густ от дорогого, резковатого парфюма, который Глеб считал своим амплуа — аромат силы, контроля. От его раздражения было неуютно. Оно, казалось, висело в воздухе, как статическое электричество, того и гляди норовя ужалить молнией.

Он уже был почти собран. Безупречные темные брюки, уложенные волосы. Он всегда выглядел с иголочки, никак ведущий хирург одной из передовых клиник области.

Но сейчас он метался по прихожей короткими, энергичными шагами хищника в клетке, не глядя на меня. Его внимание было сфокусировано на сборах в дорогу.

— Где моя шелковая рубашка? Я же говорил, чтобы ты ее приготовила.

Его голос не повысился ни на децибел. Он был ровным, холодным, лишенным интонации. Именно таким, каким он отдавал указания в операционной.

Звучало как упрек, заранее вынесенный приговор за халатность. Сердце у меня сжалось знакомым, тупым спазмом — и так устала, еще он начинает!

Я сделала глубокий вдох, переводя дух, как перед сложной манипуляцией, и просто подняла руку, указав пальцем на спинку стула у консоли. Там, аккуратно разложенная, наглаженная, лежала та самая рубашка. Безукоризненная. Каждая складка, каждый шов — результат моих двадцати минут у гладильной доски сегодня утром, пока он спал.

Он бросил взгляд, быстрый, оценивающий. И фыркнул:

— Сам вижу!

Это «сам вижу» прозвучало как плевок. Я почувствовала, как по спине пробежала волна жара — стыдливая, нелепая злость на саму себя. Зачем я вообще это сделала? Зачем показала? Надо было молчать, пусть бы дальше искал, раз такой умный!

Я разделась, умылась и вернулась в комнату.

Он возился с кожаной папкой, пытаясь запихнуть туда пачку бумаг. Механически, почти рефлекторно, я сделала шаг вперед, рука сама потянулась помочь, аккуратно подравнять листы.

— Ну что ты лезешь!

Он резко отдернул папку, будто мои пальцы были грязными. Его взгляд, наконец, упал на меня — короткий, раздраженный, сверлящий.

— Я сам знаю, что мне нужно.

Я отпрянула. Проглотила комок, который встал в горле. Мы еще с утра повздорили на работе. Видимо он до конца не отошел, да и не хотелось в дорогу ссориться.

Тишина стала невыносимой, давящей. Мне нужно было ее разбить, заполнить чем-то.

— А ты знаешь, кто-то еще из наших будет на конференции? — спросила я, и мой голос прозвучал еле слышно. Просто чтобы сказать что-то. Просто чтобы напомнить, что я здесь.

Он не отрывался от поисков чего-то в ящике комода, выгребая оттуда зарядные устройства и бросая их обратно с легким металлическим лязгом.

— Да кто там будет? Пердуны одни, — выдохнул он с таким презрением, — Ты же знаешь, если бы мог, я бы не ехал!

Его раздражение не было направлено на меня, оно не имело конкретного адресата, оно сочилось из него, отравляя все вокруг. Я наблюдала за ним, за его собранным, идеальным чемоданом на колесиках — символом его упорядоченного мира.

И стало невыносимо жаль себя. Жаль этого тихого вечера одиночества, которого я вдруг испугалась.

Слова сорвались сами, раньше, чем мозг успел их заблокировать:

— Может, мне тоже в пятницу приехать? — Голос дрогнул. Я выдавила улыбку, которая должна быть легкой, безобидной, но, скорее, вышла вымученной, — Тут всего-то сто километров. В выходные погуляем по городу, к Свете со Степкой в гости зайдем.

В глубине души я уже видела эти выходные — узкие улочки чужого города, запах кофе из новой пекарни. Простая, глупая, человеческая радость — сменить обстановку. Сбежать от этих стен, от расписания, от постоянного недовольства.

Но жизнь, как всегда, играла свой сценарий. Вместо того чтобы развеяться, мне на эту неделю, будто по злому умыслу, наставили смен под завязку. И начальство только развело руками: «Что поделать, Виктория Андреевна, форс-мажор, все заняты».

Обычно так не ставили. Никогда. Чувствовалась в этом какая-то мелкая, но оттого не менее гадкая, преднамеренность судьбы.

Я будто попала в ловушку, где стенами была эта квартира, а решеткой — мое собственное расписание. И эта мысль — что я заперта здесь, пока он… пока он будет там — делала горечь во рту еще острее.

Он замер.

Потом, очень медленно, повернулся ко мне всем корпусом. Его движение было плавным, почти хищным. Он оторвал взгляд от вещей и уставился на меня. Это был уже не взгляд раздраженного мужа.

Это был взгляд хирурга, столкнувшегося с неожиданным осложнением. Ледяной, аналитический, изучающий. Он смотрел на меня как на досадную оплошность. Проблему, которая досадливо вторглась в его безупречно спланированный график.

Я почувствовала, как по телу побежали мурашки, и сжала пальцы, впившись ногтями в ладони, чтобы они не дрожали.

— Если ты забыла, я работать еду, а не развлекаться. И я устану. Я не хочу никаких прогулок. Я после всей этой нервотрепки хочу выспаться. У меня на следующей неделе операции одна за одной. Ты это прекрасно знаешь.

Я вздохнула.
Все-то я понимала, но…

— Такси через десять минут. В субботу буду. Может даже поздно, если в клинику заехать придется. Все. Давай. Не жди.

Сухой поцелуй в щеку. Щелчок двери.

Глава 2

Письмо было стандартным, шаблонным, но детали...

«Уважаемый Глеб Михайлович! Рады подтвердить ваше бронирование: Люкс «Каминный» с 10 по 13 апреля. Заезд с 14:00, выезд до 12:00...»

Я сидела и тупо смотрела на строки.

Лю-юкс??? Не стандартный одноместный номер, который всегда оплачивала клиника. Люкс! В бутик-отеле, а не в скучном «Мариотте» при конгресс-центре.

Первой пришла простая, бытовая досада, горькая и щемящая. Вот так, значит. Классно он устроился. Видимо, очень устал, раз решил побаловать себя. Клиника, конечно, покроет только базовый тариф, разницу он доплатит сам — для него это мелочь.

И легкая, едкая зависть тут же накрыла с головой. Я могла бы сейчас быть там. Не на скучных докладах, а просто гулять по этому городу, спать до полудня в этом шикарном «люксе», дышать другим воздухом. Устроить себе маленькие, уютные выходные.

Вместо этого — смены под завязку, эта пустая квартира и эта... непонятная, липкая тоска.

Я закрыла почту резким движением мышки, как будто могла таким образом закрыть и само это знание, и чувство легкого предательства, которое оно всколыхнуло. Не предательства с его стороны — нет. А словно предательства самой жизни. Та самая ловушка, решеткой которой было мое собственное расписание и мои же невысказанные желания.

С чувством тяжелой, бессильной досады я потушила свет и пошла спать. Завтра в шесть утра на смену! Реальность была неумолима и расписана по минутам.

Показалось, что только я коснулась щекой подушки, как тут же прозвенел будильник.

Будь он не ладен!

Утро встретило меня хмурой, промозглой хмарью и тянущей болью в висках от недосыпа. Больница, как гигантский улей, уже гудела своим специфическим гулом — скрипом каталок, приглушенными голосами по трансляции, запахом антисептика и сладковатым, тошнотворным духом столовской пригоревшей каши.

Едва я переступила порог главного коридора отделения, на меня, как коршун, спикировала Валентина Семеновна, наша старшая медсестра. Ее маленькое лицо с кулачок, вечно напоминавшее насупленную мышку, сегодня было искажено праведным гневом.

— Виктория Андреевна! Наконец-то! — ее высокий голос, способный пребить даже гул аппарата ИВЛ, заставил вздрогнуть даже пару санитаров в дальнем конце коридора. — Это что за безобразие?! Где отчеты по палатам 307-312? Я вчера ждала их до семи! Мне их в статистику сдавать! Я теперь из-за вас просрочу, мне за вас краснеть?! Я напишу докладную, я не позволю так работать!

Она стояла, уперев руки в бока, ее белый халат на выпяченной груди трепетал от возмущения. Все вокруг старались не смотреть, ускоряя шаг, чтобы ее гнев не перекинулся на них.

Я остановилась, медленно выдохнула. Утренний кофе еще не начал действовать, а эта сцена высасывала последние силы.

— Валентина Семеновна, срок сдачи — сегодня, до 12:00. Я все сдала вчера электронно, — мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Кроме бумажной копии сводной таблицы. Вот она. Я сняла с плеча сумку, достала аккуратную синюю папку и положила ее на стойку регистрации рядом с ней. — Между прочим, пришлось дома распечатать. Потому что в нашем принтере, за состоянием которого следите вы, закончилась краска еще в понедельник, а вы не позаботились ее пополнить.

Ее глаза округлились. Она захватала воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег, губы беззвучно зашевелились, перемалывая начавшуюся тираду.

Я не стала ждать продолжения. Развернулась и пошла по коридору к своему кабинету, оставив ее давиться собственным негодованием.

Выяснять отношения с этой злобной фурией с утра не было ни малейшего желания. Впереди был долгий день, и энергия мне требовалась для другого.

У двери моего кабинета меня ждала Таня, моя медсестра-помощница. Молодая, обычно жизнерадостная девушка, сегодня она выглядела потерянной и ошарашенной. Ее глаза были широко раскрыты, а пальцы теребили край халата.

— Виктория Андреевна… — прошептала она, кивнув на дверь. — Там… там…

— С расписанием что-то не так? — наморщилась я, снимая куртку.

— Нет, просто… Он пришел сам. И, кажется, он… не совсем в себе.

Ее смущение было таким явным, что я, забыв на мгновение все невзгоды этого утра, быстро открыла дверь.

Кто это хозяйничает в моем кабинете в мое отсутствие?

Визуалы

Приветствую!

А вот и наши герои! Классные... и не очень!

Виктория Олеговна Соколова, 29 лет.

Врач-реабилитолог, еще не ведущий специалист, но подающая надежды. Талантливая, вдумчивая, эмпатичная. На работе — обязательная и перфекционистка, что выматывает ее еще больше.

В браке последние годы жила в режиме «предугадывания настроения»: старалась не раздражать, угождала, гасила конфликты.

Глеб Михайлович Соколов, 37 лет.

Ведущий хирург-кардиохирург, восходящая звезда, медийное лицо клиники. Нарцисс, карьерист, педант до занудства. В работе — гениальный тактик, безжалостный к ошибкам, блестящий оратор на конференциях.

В быту — эмоциональный скряга: раздражителен, пренебрежителен, считает свои время и комфорт абсолютным приоритетом.

Валентина Семеновна Крючкова, 38 лет.

Старшая медсестра отделения реабилитации.

Власть над графиками и младшим персоналом — смысл ее жизни. К молодым врачам, особенно женского пола, относится с предвзятостью, считая их «недоучками». Ненавидит беспорядок и инициативу, не согласованную лично с ней. Она еще сыграет свою "Главную роль с выходом..."

Татьяна Валерьевна Мохова, 22 года

Медсестра в отделении реабилитации, помощница Виктории Олеговны.

Энергичная, прямая, немного рассеянная, но по-хорошему сентиментальная внутри. Искренне предана Вике, которую считает умным и честным специалистом.

Ненавидит лицемерие и ханжество, за что постоянно попадает в немилость к Валентине Семеновне.

НО!!!

Вы спросите: что же тогда за красавчик-военный на обложке?

И я вам расскажу!

Вот теперь-то и начнется новая история...

(Друзья! Будет классно, если поддержите книгу звездочкой, репостом, комментарием!

Мне это очень важно! Заранее спасибо!)

Глава 3

В моем кабинете пахло морозным воздухом, принесенным мой с улицы, дорогим табаком и… перегаром. В кресле для пациентов сидел, раскинувшись, как мешок с костями, наш общий с Глебом семейный друг, Лева.

Лев Борисович. Паталогоанатом.

Человек, обычно отличавшийся циничным, ледяным спокойствием, сейчас же он напоминал выброшенную на берег медузу. Лицо землисто-зеленого оттенка, глаза заплывшие, рука, подпирающая лоб, слегка дрожала.

— Вик… — хрипло произнес он, даже не пытаясь подняться. — Делай что хочешь, но к десяти мне надо быть как огурчик. Срочный консилиум. Важный.

Я тяжело вздохнула и прикрыла дверь, отсекая любопытные взгляды из коридора, и прислонилась к ней спиной, скрестив руки на груди.

— Так может нажираться так не следовало с вечера?

— Так я и не планировал, — простонал он. — Но вчера комиссия была из Минздрава. Пришлось встречать и провожать. До утра.

Я вздохнула, подошла к шкафу с медикаментами.
— Нет, я никогда не пойму этих ваших… мужских традиций. Пить после каждой проверки. Это же мазохизм чистой воды.

— Никто не понимает. И тебе не понять, — буркнул Лева, зажмуриваясь от яркого света лампы. — Там своя атмосфера. Свои правила. В общем… спасай.

— Ну конечно, — я уже доставала систему для капельницы. — Ложись на кушетку. Капельницу поставлю, от обезвоживания и интоксикации. И щадящую магнитотерапию на область печени подключу, если хватит сил лежать спокойно. Больше я ничего придумать не могу. Волшебной таблетки от твоего героизма не существует.

Он, кряхтя, перебрался на кушетку. Я готовила растворы, машинально совершая привычные действия, и мысленно уже перебирая планы на день…

В этот момент дверь с грохотом распахнулась.

На пороге стояла Валентина Семеновна — старшая медсестра. Раскрасневшаяся, всклокоченная, с тем самым отчетом в чуть подрагивающей руке. Она явно несла мне дурные новости, но увидела Льва и осеклась на полуслове.

Ее глаза, полные ярости, метнулись от меня к распростертому на кушетке Льву Борисовичу, к приготовленной капельнице. Ее мозг, всегда ищущий повод для скандала, с видимым трудом обрабатывал поступающую в него информацию: патологоанатом отделения в состоянии, близком к клинической смерти, и реабилитолог, готовящий ему частную капельницу в рабочее время.

— Виктория Андреевна! — завопила она, и ее визг, казалось, заставил вздрогнуть даже стекла в шкафу. — Это что еще происходит?! Прием пациентов без записи?! Личные процедуры в кабинете?! И это… — она трясущимся пальцем указала на Леву, который лишь безнадежно прикрыл глаза ладонью, — это уже переходит все границы! Я немедленно…

— Валентина Семеновна, — холодно, перебивая ее, сказала я, не отрываясь взглядом от шприца, в который набирала из ампулы лекарство. — Это срочная медицинская помощь коллеге в состоянии острой интоксикации. По протоколу, который, я уверена, вы знаете. Лев Борисович участвовал в экстренном вскрытии ночью и, видимо, получил токсическое отравление от… биоматериала. Консилиум в десять. Вы хотите, чтобы представитель нашей больницы пропустил его из-за бюрократии? Или чтобы мы вызывали «скорую», ребят, которые находятся в соседнем здании, и устроили спектакль для всей больницы?

Я посмотрела на нее прямо. Сочиняла я гладко, почти не моргнув. В моем голосе звучала та самая профессиональная, не терпящая возражений интонация, которую я так часто слышала от самого Глеба.

За нашу долгую совместную жизнь, я начала замечать, что иногда копировала его поведение. И, отдать, должное, с такими скандальными людьми — арктический холод в голосе и несгибаемая уверенность работали.

Валентина Семеновна замерла с открытым ртом, ее гнев столкнулся с каменной стеной формальной логики и намека на служебный проступок с ее стороны, если она помешает. Она тяжело дышала, ее взгляд метался.

С кушетки донесся слабый, хриплый голос Левы:

— Валя… ради бога… не ори. У меня череп трещит. Докладную потом напишешь. Что хочешь делай, уйди только.

Старшая медсестра, побагровев еще больше, фыркнула, развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что дрогнули стекла в шкафу.

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь бульканьем пузырьков в системе.

— Спасибо, — тихо сказал Лева, не открывая глаз. — Вот же курица…

— Не за что, — отозвалась я, вводя иглу в вену на его руке. Мои пальцы работали точно, автоматически. А мысли уже были далеко.

Дверь снова распахнулась, прежде чем я успела что-то ответить Льву Борисовичу. Валентина Семеновна стояла на пороге, отдышавшись после своей гневной вспышки. Но выражение на ее лице изменилось. Злость сменилась на откровенное, жадное любопытство, смешанное с торжеством. Она сделала два шага вперед, окинула взглядом Леву на капельнице и меня с телефоном в руке, и ее губы растянулись в ехидную улыбку.

— А ты знаешь, — начала она сладким, ядовитым шепотом, который был страшнее ее крика, — что твой благоверный, наше светило, укатил на конференцию отнюдь не в гордом одиночестве? Его видели... в сопровождении. И сопровождение было весьма… элегантным. Некая мадам в норковой шубке, между прочим. Уж очень они к друг дружке льнули, говорят.

Она произнесла это, не сводя с меня глаз, ожидая реакции — слез, истерики, оправданий. Ее взгляд был заносчивым и победоносным. Она пришла смаковать мое падение, упиваться сплетней, которая наконец-то давала ей моральное превосходство над молодой женой успешного врача.

У меня внутри что-то оборвалось и упало в ледяную пустоту. Потом волна жгучего жара ударила в лицо. Шок. Резкий, парализующий.

Я шумно сглотнула и посмотрела ей в глаза.

Глава 4

— Не может быть, — вырвалось у меня само собой, голос звучал глухо. — Глеб не мог. Вы что-то перепутали или вам наговорили.

Она фыркнула, наслаждаясь моментом.
— Да уж, куда нам, простым смертным, против такой пары! Конечно, перепутали. Коллега, наверное, в норковой шубке. В наше-то время!

Я собрала всю остаточную гордость, какая у меня еще была, выпрямила спину. Мой взгляд стал таким же ледяным, как у Глеба в его лучшие (или же худшие) моменты.

— Валентина Семеновна, он действительно уехал с коллегой-кардиологом, доктором Светланой Петровой, для совместного выступления. И если вы закончили с фантазиями, у нас здесь пациент нуждается в покое. Или вы хотите, чтобы я доложила главврачу, как вы мешаете оказанию неотложной помощи ради пересказа базарных сплетен?

Ее торжество на минуту сменилось растерянностью. Мой тон, моя уверенность (блеф, сплошной блеф!) сработали. Она что-то буркнула себе под нос, бросила последний взгляд на Леву, который притворно храпел, и, разочарованно фыркнув, удалилась, на этот раз закрыв дверь тихо.

Как только щелкнул замок, вся моя напускная твердость испарилась. Ноги подкосились, и я тяжело опустилась на край свободной кушетки, спиной к Льву Борисовичу. В ушах гудело. «Норковая шубка… льнули…»

С кушетки донесся хриплый вздох.

— Ну, Викуль… — протянул Лева, не открывая глаз. — Мужики они… словно кошаки мартовские. Нагуляется, яйца проветрит и вернется к кормушке. А твой еще и породитсый. Не сердчай ты так.

Его циничное, пьяное утешение стало последней каплей. Оно не успокоило, а, наоборот, вогнало в белую ярость. От такой участи — быть «кормушкой» — меня затрясло.

— Что ты такое говоришь! — резко обернулась я к нему. Голос сорвался. — Это мой муж! Признавайся, что тебе известно? — прошипела я, нависая над ним. Капельница качнулась, игла едва не выскочила из вены. — О чем ты говоришь? Что значит «нагуляется»? Ты что-то знаешь про Глеба?

Мне хотелось кричать, трясти его, вытрясти ответ. Но я лишь сжала его свободную руку выше локтя так, что костяшки пальцев побелели. Внутри все тряслось, как в лихорадке. Я не хотела этого слышать. Я боялась. Но бежать было уже некуда.

Он выдержал паузу, смотря куда-то в потолок, будто собираясь с мыслями сквозь похмельный туман.

— Вика, — его голос стал тихим и невыносимо четким. — Я патологоанатом. Я вижу то, что люди тщательно прячут. Не только на вскрытии. В бумагах, в историях болезней, в служебных записках. И в случайных репликах в курилке, когда думают, что я не слышу или мне все равно.

Он перевел на меня свой тяжелый взгляд.

— Я ничего конкретного не знаю. Не видел их в постели, если ты об этом. И нет явных сплетен.
Внутри меня все замерло, готовое сорваться в пропасть в любой момент.

— Но я знаю этот тип. Знаю его слабости. И знаю, что у них с Петровой… — он запнулся, подбирая слово, — слишком много «совместных проектов» в последнее время. Конференции, на которые больше никого из отделения не берут. Командировки, которые почему-то всегда совпадают. И… — он вздохнул, — у Петровой действительно новая норковая шубка. Она всем отделением ее обсуждала неделю назад. Сказала, что сама себе подарок на день рождения сделала. Только день рождения у нее в октябре, Вик. А сейчас апрель.

Каждая его фраза вбивала в меня гвоздь. Частички пазла, разбросанные вчерашним вечером — люкс в отеле, злобный шепот Валентины Семеновны, его раздражение при моем предложении приехать, — начали смешиваться в какой-то коктейль Молотова, который того и гляди норовил взорваться.

Частички пазла нет, не вставали на место. Они образовывали уродливую, пугающую картину, очертания которой я отчаянно пыталась зажмуриться и не видеть!

И еще минуту назад брошенная фраза от обозленной на весь мир старшей медсестры, что казалась бредом, внезапно перестала быть фантазией ее воспаленного мозга. Она обрела фактуру, детали, материальность.

«Норковая шубка».

У меня перехватило дыхание. Рука, сжимавшая его рукав, разжалась сама собой.

— Почему… — голос был чужим, хриплым. — Почему ты молчал?

Лев Борисович снова закрыл глаза, его лицо исказила гримаса — не физической боли, а чего-то другого.

— А что я должен был сказать? «Вика, мне кажется, что у твоего мужа, похоже, интрижка с коллегой, но доказательств нет»? Ты бы мне поверила? Послала бы. Их, кстати, и сейчас нет! И что с того, что кому-то что-то показалось?… Я просто… наблюдал. И надеялся, что ошибаюсь.