Развод: Проживу без тебя!

Глава 1

Ноябрь в нашем городе всегда пахнет одинаково: мокрым асфальтом, подмерзшей грязью и безнадегой. Этот серый кисель просачивается сквозь щели в окнах, липнет к подошвам и оседает тяжелым налетом на душе. В семь утра, когда я разгружала поддон с молочкой у черного входа «Эконом-Корзины», туман стоял такой плотный, что фонари казались мутными желтыми пятнами.

— Слышь, Петровна, ты полегче на поворотах! — гаркнул водитель фуры, сплевывая на обледенелый бетон. — Куда ты его прешь, он же завалится!

Я вытерла тыльной стороной ладони капли пота со лба, хотя на улице был явный минус. Спина отозвалась привычным тупым нытьем где-то в районе поясницы.

— Я тебе не «Петровна», Коля, — спокойно ответила я, не сбавляя темпа. — Я Варвара Дмитриевна. И если этот поддон завалится, ты его сам будешь пересчитывать до второго пришествия. Творог «Лужайкино» по срокам и так на грани, так что давай, подталкивай с той стороны.

Коля что-то проворчал себе под нос, но замолчал. В «Эконом-Корзине» меня уважали не за должность старшего продавца, а за то, что я видела насквозь любой обман. Гнилой картофель в сетках, перебитые даты на сосисках, недосдача в ящиках с маслом — всё это спотыкалось о мой взгляд.

Закончив с приемкой, я зашла в подсобку. В нос ударил густой, приторный запах переспелых бананов — целая коробка «неликвида» стояла у входа, ожидая уценки. У нас в магазине вообще всё было пропитано этим духом: хлоркой, которой по утрам заливали полы, дешевым кофе из автомата и чем-то неуловимо кислым.

Я присела на край табуретки, чувствуя, как гудят ноги. Двадцать лет. Сегодня ровно двадцать лет с того дня, как мы со Стасом расписались в обшарпанном загсе на окраине. Тогда шел такой же мокрый снег, а у меня в руках был букет из трех гвоздик, которые Стас прятал под курткой, чтобы не замерзли. Мы тогда казались себе королями мира. Делили одну пачку лапши на двоих в общаге и строили планы, от которых захватывало дух.

Я вытащила из сумки заветный конверт. В нем, перетянутые аптечной резинкой, лежали пятитысячные купюры. Мой «секретный фонд». Я откладывала их по крохам, по копейке, экономя на обедах и колготках. Стас уже полгода грезил новым холодильником — огромным, серебристым, с ледогенератором и дисплеем. Старый «Бирюса» в нашей кухне дребезжал так, что по ночам казалось, будто в квартире завели трактор.

«Сюрприз будет», — подумала я, и губы сами собой расплылись в улыбке. — «Купим завтра. И на обмывку еще останется».

Обед прошел как обычно. Я сидела в крошечной каморке, заставленной коробками с тушенкой, и жевала вчерашнюю гречку из пластикового контейнера. Холодная, без масла — суховато, зато экономно. Девочки-кассирши, Ленка и Катя, вечно бегали через дорогу за горячей шаурмой, а я не могла. Каждые сто рублей — это шаг к нашему со Стасом благополучию.

— Варвара Дмитриевна, вы опять за свое? — Ленка, яркая девчонка с густо накрашенными ресницами, заглянула в подсобку. — Пятница же! Давайте хоть пиццу закажем? Мы скинемся.

— Нет, Лен, спасибо. У меня дома сегодня большой ужин. Сама наготовлю, — ответила я, пряча контейнер.

— А, ну да. Годовщина же! Поздравляю. Станислав Игоревич, небось, уже подарок приготовил? Он же у вас теперь большой человек, замначальника базы.

Я неопределенно кивнула. Стас действительно поднялся. В последние месяцы он стал каким-то другим. Купил дорогую кожаную куртку, начал пользоваться парфюмом, от которого пахло кедром и деньгами, записался в спортзал. Говорил, что «статус обязывает». Я только радовалась — заслужил. Сколько лет он по складам мотался, пока я здесь, в бакалее, спину гнула. Правда, дома он стал бывать реже. «Совещания, Варя. Пойми, новые связи — это важно», — объяснял он, не глядя мне в глаза.

После смены я зашла не к нам, а в «Гастрономию №1» через два квартала. Это был магазин не для нас — с зеркальными витринами, вежливыми охранниками и ценами, которые кусались, как голодные псы. Но сегодня было можно.

Я подошла к рыбному отделу. На колотом льду лежала она — форель. Серебристая кожа отливала радугой.

— Мне вот эту, — я указала на самую крупную тушку. — Почистите, пожалуйста.

Продавщица в идеально белом фартуке посмотрела на мои руки — с обветренной кожей и короткими ногтями, на которых давно не было лака. В её взгляде скользнуло не то сочувствие, не то легкое пренебрежение. Но мне было плевать. Я заплатила за рыбу почти дневную выручку нашего отдела и вышла на улицу, прижимая пакет к груди, словно величайшую ценность.

Дома меня встретил привычный «кап-кап» из кухни. Смеситель на раковине подтекал уже месяц. Стас обещал починить, но всё руки не доходили. Квартира у нас была уютная, хоть и требовала ремонта. Моя бабушка, Зинаида Павловна, оставила её мне перед самой смертью. «Живи, Варенька, это твой угол. Свой дом — это воля», — говорила она. И я жила. Сначала со Стасом на раскладушке, потом на диване, потом купили кровать в кредит. Здесь каждый сантиметр обоев был наклеен моими руками. Каждая шторка была сшита мной по ночам, чтобы сэкономить на ателье.

Я бросила сумку в прихожей и замерла перед зеркалом. На меня смотрела женщина сорока двух лет. Волосы тусклые, забранные в тугой хвост, чтобы не мешали при разгрузке. Под глазами — тени, которые не замазать никаким кремом. Из зеркала на меня глядела усталость.

— Ничего, — шепнула я себе. — Сейчас ванну приму, переоденусь, волосы распущу. Стас придет, и всё будет как раньше.

Я достала из шкафа платье. Оно было темно-синим, из плотного трикотажа, купленное лет семь назад. В талии оно теперь жало, но если втянуть живот и надеть утягивающее белье, то выглядело вполне прилично. Фарфоровая свадьба. Должно же быть хоть что-то красивое.

Кухня наполнилась ароматами. Рыба в духовке шкворчала, лимонный сок смешивался с запахом свежего укропа. Я накрыла стол белой скатертью — тоже бабушкино наследство, настоящий лен. Достала две фарфоровые тарелки с нежными незабудками по краям. Стас любил, когда всё «как у людей».

Глава 2

Слова мужа ударили под дых, выбив из легких весь кислород. Я стояла, бессмысленно хлопая ресницами, и чувствовала, как синее трикотажное платье вдруг стало невыносимо тесным, словно оно превратилось в удавку. В прихожей, залитой мягким светом старой люстры, Стас казался чужим, вырезанным из другого, глянцевого мира и наклеенным поверх наших выцветших обоев.

— Что ты… что ты такое говоришь, Стасик? — мой голос прозвучал тонко и жалко, как писк раздавленной мыши. — Какой развод? У нас же форель… Я специально в «Гастрономию» ездила. И вино… ты же любишь то сухое, из Массандры.

Я сделала шаг к нему, глупо протягивая руки, надеясь, что это какая-то дурацкая, злая шутка. Может, на работе разыграли? Сейчас он рассмеется, притянет меня к себе, и я почувствую колючую щетину на его щеке и запах кедра. Но Стас даже не шелохнулся. Он стоял, засунув руки в карманы своего дорогого пальто, и смотрел на меня так, будто я была досадным препятствием на пути к выходу.

— Варя, не начинай, — поморщился он. — Давай без этих провинциальных сцен с рыбой и слезами. Я пытаюсь быть с тобой честным. Мы выросли друг из друга. Точнее… я вырос. А ты осталась там, в отделе бакалеи, пересчитывая копейки и мечтая о новом смесителе. Мне нужно идти дальше.

— Куда дальше, Стас? — я заставила себя выпрямиться, хотя ноги предательски дрожали. — У нас двадцать лет за спиной. Мы этот смеситель вместе выбирали… три года назад.

— В том-то и дело, Варя. Три года выбирать железку за две тысячи — это твой потолок. А мой мир изменился.

Он прошел вглубь коридора, не снимая туфель. Грязные следы от подошв отчетливо отпечатались на светлом линолеуме, который я мыла сегодня утром, ползая на коленях с тряпкой. Раньше Стас никогда так не делал. Он знал, как я ценю чистоту. Теперь ему было плевать. Он просто перешагнул через мой труд, как перешагивал сейчас через нашу жизнь.

— У тебя кто-то есть? — вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела его обдумать. Хотя ответ я уже знала. Он лежал в кармане его куртки узкой полоской бумаги.

Стас остановился у зеркала, поправил идеально уложенные волосы и коротко кивнул своему отражению.

— Ее зовут Леонора. Леонора Сюсина. Она… она удивительная, Варя. Она племянница Павла Аркадьевича, моего гендиректора. И она видит во мне не просто мужика, который должен приносить зарплату и чинить краны, а личность. Понимаешь? С ней я чувствую, что живу, а не просто функционирую.

Леонора. Имя-то какое… как из дешевого сериала про богатых. Сюсина. Я невольно вспомнила ту наглую девицу, которая могла быть той самой «племянницей». Значит, сапфиры — для нее.

— Сапфиры, — севшим голосом произнесла я. — Я видела чек, Стас. Сто пятьдесят тысяч. Я думала… я дура, я думала, это мне на двадцатилетие. Сапфиры — мой любимый камень, ты же знал.

Стас обернулся, и на его губах заиграла тонкая, почти сочувственная усмешка.

— Тебе? Варя, ну будь реалисткой. Куда ты в них пойдешь? В свою «Эконом-Корзину»? Сетку с картошкой таскать? Сапфиры требуют шелка, ресторанов и другого… уровня. На твоих руках они будут смотреться как бижутерия из перехода. Лео обожает синий, это цвет ее глаз. Ей они идут. А ты… ты просто залезла в мой карман. Снова.

Слова полоснули по сердцу острой бритвой. Я смотрела на свои руки — с короткими ногтями, со следами от тяжелых коробок, с кожей, огрубевшей от вечного контакта с холодной водой и картоном. Да, я не носила шелков. Я носила на себе нашу семью. Все эти двадцать лет.

— Я не лезла, Стас. Я хотела куртку твою повесить, чтобы не помялась. Ты же ее так берег…

— Уже не важно, — он махнул рукой, обрывая меня. — Я не собираюсь скандалить. Я поступаю как мужчина, Варя. Квартира остается тебе. Я не буду подавать на раздел этого жилья, хотя имею право на долю за все ремонты, что я тут делал. Живи, радуйся моей щедрости.

Я чуть не задохнулась от возмущения. Моей щедрости? Квартира принадлежала моей бабушке, она досталась мне по наследству еще до того, как Стас научился завязывать галстук. Он не имел на нее ни малейшего юридического права, и он это прекрасно знал. Но сейчас он разыгрывал карту благородного героя, бросающего «бедной бывшей» кость со своего барского стола.

— Ты очень добр, — процедила я сквозь зубы. — Только напомню, что это мой дом. И ремонты тут делались на мои декретные и на те деньги, что я брала сверхурочными, пока ты «искал себя» в пяти разных конторах.

— Ой, только не надо этих старых песен! — Стас резко развернулся и пошел в спальню.

Я кинулась за ним. В комнате уже стояли три большие картонные коробки. Видимо, он привез их раньше и спрятал на балконе или в кладовке, пока я была на смене. Он начал методично скидывать туда свои вещи: дорогие сорочки, парфюм, часы. Его движения были точными, выверенными. Он готовился. Он ждал этого дня.

— Где деньги, Стас? — я замерла у комода.

В верхнем ящике, под стопкой постельного белья, лежала жестяная коробка из-под датского печенья. Наш «секретный фонд». Там был тот самый конверт с накоплениями на холодильник — сто двадцать тысяч, которые я собирала два года. Там лежали мои скромные золотые украшения: сережки с фианитами, подаренные мамой на окончание школы, и тонкое обручальное кольцо, которое стало мне мало.

Стас подошел к комоду раньше меня. Он отодвинул меня плечом — не грубо, но с такой силой, что я покачнулась и ударилась бедром об угол кровати.

— Эти деньги я забираю, — спокойно сказал он, вытаскивая конверт и шкатулку.

— Ты не имеешь права! — я вцепилась в его руку. — Там мои деньги! Я на холодильник откладывала! Я в столовой не ела, в одних ботинках три зимы ходила! Отдай!

— Варя, не позорься, — он легко стряхнул мою руку, как назойливое насекомое. — Это мое «выходное пособие» за двадцать лет жизни в этой дыре. Мне нужно соответствовать новому кругу. У Леоноры статусная семья, я не могу появиться там с пустыми карманами. А ты… ты старший продавец. У тебя есть зарплата, есть скидки на просрочку в твоем гадюшнике. Проживешь. К тому же, я оставляю тебе мебель и технику. Пользуйся.