Развод: Проживу без тебя!

Глава 1

Ноябрь в нашем городе всегда пахнет одинаково: мокрым асфальтом, подмерзшей грязью и безнадегой. Этот серый кисель просачивается сквозь щели в окнах, липнет к подошвам и оседает тяжелым налетом на душе. В семь утра, когда я разгружала поддон с молочкой у черного входа «Эконом-Корзины», туман стоял такой плотный, что фонари казались мутными желтыми пятнами.

— Слышь, Петровна, ты полегче на поворотах! — гаркнул водитель фуры, сплевывая на обледенелый бетон. — Куда ты его прешь, он же завалится!

Я вытерла тыльной стороной ладони капли пота со лба, хотя на улице был явный минус. Спина отозвалась привычным тупым нытьем где-то в районе поясницы.

— Я тебе не «Петровна», Коля, — спокойно ответила я, не сбавляя темпа. — Я Варвара Дмитриевна. И если этот поддон завалится, ты его сам будешь пересчитывать до второго пришествия. Творог «Лужайкино» по срокам и так на грани, так что давай, подталкивай с той стороны.

Коля что-то проворчал себе под нос, но замолчал. В «Эконом-Корзине» меня уважали не за должность старшего продавца, а за то, что я видела насквозь любой обман. Гнилой картофель в сетках, перебитые даты на сосисках, недосдача в ящиках с маслом — всё это спотыкалось о мой взгляд.

Закончив с приемкой, я зашла в подсобку. В нос ударил густой, приторный запах переспелых бананов — целая коробка «неликвида» стояла у входа, ожидая уценки. У нас в магазине вообще всё было пропитано этим духом: хлоркой, которой по утрам заливали полы, дешевым кофе из автомата и чем-то неуловимо кислым.

Я присела на край табуретки, чувствуя, как гудят ноги. Двадцать лет. Сегодня ровно двадцать лет с того дня, как мы со Стасом расписались в обшарпанном загсе на окраине. Тогда шел такой же мокрый снег, а у меня в руках был букет из трех гвоздик, которые Стас прятал под курткой, чтобы не замерзли. Мы тогда казались себе королями мира. Делили одну пачку лапши на двоих в общаге и строили планы, от которых захватывало дух.

Я вытащила из сумки заветный конверт. В нем, перетянутые аптечной резинкой, лежали пятитысячные купюры. Мой «секретный фонд». Я откладывала их по крохам, по копейке, экономя на обедах и колготках. Стас уже полгода грезил новым холодильником — огромным, серебристым, с ледогенератором и дисплеем. Старый «Бирюса» в нашей кухне дребезжал так, что по ночам казалось, будто в квартире завели трактор.

«Сюрприз будет», — подумала я, и губы сами собой расплылись в улыбке. — «Купим завтра. И на обмывку еще останется».

Обед прошел как обычно. Я сидела в крошечной каморке, заставленной коробками с тушенкой, и жевала вчерашнюю гречку из пластикового контейнера. Холодная, без масла — суховато, зато экономно. Девочки-кассирши, Ленка и Катя, вечно бегали через дорогу за горячей шаурмой, а я не могла. Каждые сто рублей — это шаг к нашему со Стасом благополучию.

— Варвара Дмитриевна, вы опять за свое? — Ленка, яркая девчонка с густо накрашенными ресницами, заглянула в подсобку. — Пятница же! Давайте хоть пиццу закажем? Мы скинемся.

— Нет, Лен, спасибо. У меня дома сегодня большой ужин. Сама наготовлю, — ответила я, пряча контейнер.

— А, ну да. Годовщина же! Поздравляю. Станислав Игоревич, небось, уже подарок приготовил? Он же у вас теперь большой человек, замначальника базы.

Я неопределенно кивнула. Стас действительно поднялся. В последние месяцы он стал каким-то другим. Купил дорогую кожаную куртку, начал пользоваться парфюмом, от которого пахло кедром и деньгами, записался в спортзал. Говорил, что «статус обязывает». Я только радовалась — заслужил. Сколько лет он по складам мотался, пока я здесь, в бакалее, спину гнула. Правда, дома он стал бывать реже. «Совещания, Варя. Пойми, новые связи — это важно», — объяснял он, не глядя мне в глаза.

После смены я зашла не к нам, а в «Гастрономию №1» через два квартала. Это был магазин не для нас — с зеркальными витринами, вежливыми охранниками и ценами, которые кусались, как голодные псы. Но сегодня было можно.

Я подошла к рыбному отделу. На колотом льду лежала она — форель. Серебристая кожа отливала радугой.

— Мне вот эту, — я указала на самую крупную тушку. — Почистите, пожалуйста.

Продавщица в идеально белом фартуке посмотрела на мои руки — с обветренной кожей и короткими ногтями, на которых давно не было лака. В её взгляде скользнуло не то сочувствие, не то легкое пренебрежение. Но мне было плевать. Я заплатила за рыбу почти дневную выручку нашего отдела и вышла на улицу, прижимая пакет к груди, словно величайшую ценность.

Дома меня встретил привычный «кап-кап» из кухни. Смеситель на раковине подтекал уже месяц. Стас обещал починить, но всё руки не доходили. Квартира у нас была уютная, хоть и требовала ремонта. Моя бабушка, Зинаида Павловна, оставила её мне перед самой смертью. «Живи, Варенька, это твой угол. Свой дом — это воля», — говорила она. И я жила. Сначала со Стасом на раскладушке, потом на диване, потом купили кровать в кредит. Здесь каждый сантиметр обоев был наклеен моими руками. Каждая шторка была сшита мной по ночам, чтобы сэкономить на ателье.

Я бросила сумку в прихожей и замерла перед зеркалом. На меня смотрела женщина сорока двух лет. Волосы тусклые, забранные в тугой хвост, чтобы не мешали при разгрузке. Под глазами — тени, которые не замазать никаким кремом. Из зеркала на меня глядела усталость.

— Ничего, — шепнула я себе. — Сейчас ванну приму, переоденусь, волосы распущу. Стас придет, и всё будет как раньше.

Я достала из шкафа платье. Оно было темно-синим, из плотного трикотажа, купленное лет семь назад. В талии оно теперь жало, но если втянуть живот и надеть утягивающее белье, то выглядело вполне прилично. Фарфоровая свадьба. Должно же быть хоть что-то красивое.

Кухня наполнилась ароматами. Рыба в духовке шкворчала, лимонный сок смешивался с запахом свежего укропа. Я накрыла стол белой скатертью — тоже бабушкино наследство, настоящий лен. Достала две фарфоровые тарелки с нежными незабудками по краям. Стас любил, когда всё «как у людей».

Глава 2

Слова мужа ударили под дых, выбив из легких весь кислород. Я стояла, бессмысленно хлопая ресницами, и чувствовала, как синее трикотажное платье вдруг стало невыносимо тесным, словно оно превратилось в удавку. В прихожей, залитой мягким светом старой люстры, Стас казался чужим, вырезанным из другого, глянцевого мира и наклеенным поверх наших выцветших обоев.

— Что ты… что ты такое говоришь, Стасик? — мой голос прозвучал тонко и жалко, как писк раздавленной мыши. — Какой развод? У нас же форель… Я специально в «Гастрономию» ездила. И вино… ты же любишь то сухое, из Массандры.

Я сделала шаг к нему, глупо протягивая руки, надеясь, что это какая-то дурацкая, злая шутка. Может, на работе разыграли? Сейчас он рассмеется, притянет меня к себе, и я почувствую колючую щетину на его щеке и запах кедра. Но Стас даже не шелохнулся. Он стоял, засунув руки в карманы своего дорогого пальто, и смотрел на меня так, будто я была досадным препятствием на пути к выходу.

— Варя, не начинай, — поморщился он. — Давай без этих провинциальных сцен с рыбой и слезами. Я пытаюсь быть с тобой честным. Мы выросли друг из друга. Точнее… я вырос. А ты осталась там, в отделе бакалеи, пересчитывая копейки и мечтая о новом смесителе. Мне нужно идти дальше.

— Куда дальше, Стас? — я заставила себя выпрямиться, хотя ноги предательски дрожали. — У нас двадцать лет за спиной. Мы этот смеситель вместе выбирали… три года назад.

— В том-то и дело, Варя. Три года выбирать железку за две тысячи — это твой потолок. А мой мир изменился.

Он прошел вглубь коридора, не снимая туфель. Грязные следы от подошв отчетливо отпечатались на светлом линолеуме, который я мыла сегодня утром, ползая на коленях с тряпкой. Раньше Стас никогда так не делал. Он знал, как я ценю чистоту. Теперь ему было плевать. Он просто перешагнул через мой труд, как перешагивал сейчас через нашу жизнь.

— У тебя кто-то есть? — вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела его обдумать. Хотя ответ я уже знала. Он лежал в кармане его куртки узкой полоской бумаги.

Стас остановился у зеркала, поправил идеально уложенные волосы и коротко кивнул своему отражению.

— Ее зовут Леонора. Леонора Сюсина. Она… она удивительная, Варя. Она племянница Павла Аркадьевича, моего гендиректора. И она видит во мне не просто мужика, который должен приносить зарплату и чинить краны, а личность. Понимаешь? С ней я чувствую, что живу, а не просто функционирую.

Леонора. Имя-то какое… как из дешевого сериала про богатых. Сюсина. Я невольно вспомнила ту наглую девицу, которая могла быть той самой «племянницей». Значит, сапфиры — для нее.

— Сапфиры, — севшим голосом произнесла я. — Я видела чек, Стас. Сто пятьдесят тысяч. Я думала… я дура, я думала, это мне на двадцатилетие. Сапфиры — мой любимый камень, ты же знал.

Стас обернулся, и на его губах заиграла тонкая, почти сочувственная усмешка.

— Тебе? Варя, ну будь реалисткой. Куда ты в них пойдешь? В свою «Эконом-Корзину»? Сетку с картошкой таскать? Сапфиры требуют шелка, ресторанов и другого… уровня. На твоих руках они будут смотреться как бижутерия из перехода. Лео обожает синий, это цвет ее глаз. Ей они идут. А ты… ты просто залезла в мой карман. Снова.

Слова полоснули по сердцу острой бритвой. Я смотрела на свои руки — с короткими ногтями, со следами от тяжелых коробок, с кожей, огрубевшей от вечного контакта с холодной водой и картоном. Да, я не носила шелков. Я носила на себе нашу семью. Все эти двадцать лет.

— Я не лезла, Стас. Я хотела куртку твою повесить, чтобы не помялась. Ты же ее так берег…

— Уже не важно, — он махнул рукой, обрывая меня. — Я не собираюсь скандалить. Я поступаю как мужчина, Варя. Квартира остается тебе. Я не буду подавать на раздел этого жилья, хотя имею право на долю за все ремонты, что я тут делал. Живи, радуйся моей щедрости.

Я чуть не задохнулась от возмущения. Моей щедрости? Квартира принадлежала моей бабушке, она досталась мне по наследству еще до того, как Стас научился завязывать галстук. Он не имел на нее ни малейшего юридического права, и он это прекрасно знал. Но сейчас он разыгрывал карту благородного героя, бросающего «бедной бывшей» кость со своего барского стола.

— Ты очень добр, — процедила я сквозь зубы. — Только напомню, что это мой дом. И ремонты тут делались на мои декретные и на те деньги, что я брала сверхурочными, пока ты «искал себя» в пяти разных конторах.

— Ой, только не надо этих старых песен! — Стас резко развернулся и пошел в спальню.

Я кинулась за ним. В комнате уже стояли три большие картонные коробки. Видимо, он привез их раньше и спрятал на балконе или в кладовке, пока я была на смене. Он начал методично скидывать туда свои вещи: дорогие сорочки, парфюм, часы. Его движения были точными, выверенными. Он готовился. Он ждал этого дня.

— Где деньги, Стас? — я замерла у комода.

В верхнем ящике, под стопкой постельного белья, лежала жестяная коробка из-под датского печенья. Наш «секретный фонд». Там был тот самый конверт с накоплениями на холодильник — сто двадцать тысяч, которые я собирала два года. Там лежали мои скромные золотые украшения: сережки с фианитами, подаренные мамой на окончание школы, и тонкое обручальное кольцо, которое стало мне мало.

Стас подошел к комоду раньше меня. Он отодвинул меня плечом — не грубо, но с такой силой, что я покачнулась и ударилась бедром об угол кровати.

— Эти деньги я забираю, — спокойно сказал он, вытаскивая конверт и шкатулку.

— Ты не имеешь права! — я вцепилась в его руку. — Там мои деньги! Я на холодильник откладывала! Я в столовой не ела, в одних ботинках три зимы ходила! Отдай!

— Варя, не позорься, — он легко стряхнул мою руку, как назойливое насекомое. — Это мое «выходное пособие» за двадцать лет жизни в этой дыре. Мне нужно соответствовать новому кругу. У Леоноры статусная семья, я не могу появиться там с пустыми карманами. А ты… ты старший продавец. У тебя есть зарплата, есть скидки на просрочку в твоем гадюшнике. Проживешь. К тому же, я оставляю тебе мебель и технику. Пользуйся.

Глава 3 (Стас)

от лица Стаса

Дверь за спиной захлопнулась с тем самым звуком, с которым закрывается крышка гроба — плотно, окончательно и с легким шипением уплотнителя. Я постоял на лестничной клетке, поправляя воротник пальто. В ноздри еще бился этот невыносимый домашний дух: жареная рыба, какой-то лимонный освежитель и застоявшийся запах старых обоев.

Господи, как же долго я этим дышал. Двадцать лет в консервной банке.

Коробки в руках казались невесомыми. Весь мой прошлый мир уместился в три картонки, и это было лучшее, что случалось со мной за последние два десятилетия. Я не чувствовал вины. Знаете, что я чувствовал? Облегчение. Словно я всю жизнь тащил на гору огромный валун, который назывался «обязательствами», а потом просто разжал руки и смотрел, как он катится в пропасть, подпрыгивая на камнях.

Лифт в нашем — теперь уже точно «их» — подъезде пах мокрой псиной и какими-то забродившими отходами. Я смотрел на свое отражение в мутном зеркале, исцарапанном местными подростками. Подтянутый, в хорошем пальто, с лицом человека, который знает себе цену. И рядом с этим образом совершенно не вязалась Варя в её вечном трикотажном недоразумении и с глазами побитой собаки.

— Прости, дорогая, — шепнул я своему отражению. — Но в «Панорамный» с бакалейным отделом не пускают.

На улице ноябрь окончательно сошел с ума: мелкая ледяная крупа секла лицо, превращая грязь под ногами в скользкое месиво. Я дошел до своей машины — серебристого кроссовера, на который мы копили три года (точнее, она откладывала премии, а я просто кивал, что это хорошая идея). Я бросил коробки на заднее сиденье. Туда же, на пассажирское, полетел конверт с деньгами и жестяная шкатулка.

Я сел за руль, захлопнул дверь и на секунду прикрыл глаза. Тишина. В салоне пахло только новой кожей и моим парфюмом. Никакого запаха котлет. Никаких жалоб на то, что в магазине опять «завал с накладными».

Я положил ладонь на конверт. Сто двадцать тысяч. Пухлая пачка пятитысячных, перетянутая аптечной резинкой. Варя называла это «фондом холодильника». Я усмехнулся, запуская двигатель. Глупая, наивная женщина. Она искренне верила, что если мы купим огромный серебристый гроб для хранения кефира, наша жизнь станет лучше. А жизнь становится лучше, когда ты перестаешь считать копейки на кассе.

Я не воровал эти деньги. Я взял свое «выходное пособие». За все те вечера, когда мне приходилось выслушивать её скучные истории про поставщиков. За все те отпуска в дешевых гостевых домах, где в номерах пахло хлоркой, потому что Варя считала Турцию «необоснованным расточительством». Это была плата за мою загубленную молодость.

В бардачке лежал чек. Я достал его, в который раз перечитывая: «Браслет. Сапфиры. Бриллианты». Сто пятьдесят тысяч. Почти все мои личные заначки и часть этого конверта ушли на то, чтобы сегодня вечером я мог выглядеть в глазах Леоноры тем, кем я всегда хотел быть. Победителем.

Телефон на приборной панели ожил. На экране высветилось фото: Леонора на фоне лазурного моря, волосы разметаны ветром, на лице — та самая дерзкая улыбка, которая заставляет мужчину чувствовать себя либо богом, либо рабом.

— Да, Лео, — я нажал на кнопку громкой связи, стараясь, чтобы голос звучал максимально уверенно.

— Стасик, ты где пропал? — её голос, капризный и мелодичный, прошелся по моим нервам, как смычок по струнам. — Мы забронировали столик в «Облаках» на восемь. Если мы опоздаем, Аркадьич будет в ярости. Ты же знаешь, как он ценит пунктуальность.

— Я уже в пути, маленькая. Задержался на базе, пришлось закрыть пару важных вопросов по отчетам. Всё в силе.

— Ты не забыл про… маленькую деталь? — она понизила голос, и я буквально кожей почувствовал её лукавство. — Сегодня важный вечер. Дядя будет присматриваться к тебе. Он ищет зама, который умеет не только считать стулья на складе, но и производить впечатление.

— Всё со мной, Лео. Обещаю, ты будешь сиять ярче всех в этом ресторане.

Я отключил вызов. Руки на руле слегка подрагивали — то ли от предвкушения, то ли от адреналина.

Павел Аркадьевич Сюсин. Владелец мебельной империи, человек-скала. Леонора была его слабостью, его любимой игрушкой, которой он позволял всё. И если я стану частью этой семьи, передо мной откроются двери, о существовании которых Варя даже не подозревала. Для неё «карьерный рост» — это когда тебя ставят на ревизию винного отдела. Для меня — это власть.

Я выехал со двора, в последний раз мазнув взглядом по окнам нашей кухни. Там всё еще горел свет. Наверное, Варя сидит над своей сгоревшей рыбой и не понимает, почему мир рухнул. Ей всегда было сложно принимать перемены. Она любила стабильность, а стабильность — это другое название для застоя. Она была как старый, уютный, но безнадежно дырявый тапочек. В нем удобно дома, но выйти в свет… позору не оберешься.

Машина плавно несла меня по проспекту. Город в огнях казался мне полем битвы, которое я уже выиграл. Я смотрел на ЖК «Панорама» — три высотки из стекла и стали, светящиеся на фоне черного неба. Там, на сороковом этаже, была квартира Леоноры. Мой новый штаб. Мой новый уровень.

Я вспомнил, как месяц назад Леонора впервые зашла ко мне в кабинет на базе. Она принесла какие-то документы от дяди и просто замерла, глядя на меня.
«У вас скучные отчеты, Станислав Игоревич, — сказала она тогда, присаживаясь на край моего стола. — Но очень интересные глаза. Вы заслуживаете большего, чем этот запах древесной стружки и дешевого кофе».

Она научила меня рисковать. Именно она шепнула, что дядя любит «красивые цифры» и что система учета на складе — это просто набор цифр, которые можно… немного подправить. «Дяде нужны результаты, Стас. Он не будет копаться в первичке, если итоговая прибыль его устроит. Помоги ему увидеть то, что он хочет видеть, и он сделает тебя своей правой рукой».

И я помог. Последний месяц я провел в режиме двойной бухгалтерии. Я подделывал складские остатки, перебрасывал виртуальные излишки, создавая иллюзию феноменальной эффективности. Я чувствовал себя сапером на минном поле. Каждый исправленный отчет был как перерезанный провод — либо детонация, либо победа.

Глава 4

Свет пробивался сквозь щель в шторах тонким, безжалостным лезвием, высвечивая в воздухе пылинки. Говорят, что после самых страшных катастроф утро кажется нереальным, но мое было до тошноты осязаемым. Я открыла глаза и сразу почувствовала, как стянуло кожу на лице от выплаканных вчера слез. Тело затекло — я так и пролежала всю ночь на диване в гостиной, свернувшись калачом в своем синем трикотажном платье. В нарядном платье, которое теперь казалось саваном для моих несбывшихся надежд.

В нос ударил запах. Тот самый — едкий, тяжелый дух сгоревшей плоти и лимона. Обуглившаяся форель всё еще лежала на кухне, напоминая о том, что вчерашний вечер мне не приснился.

Я с трудом поднялась. Колени хрустнули. В сорок два года такие ночевки на жестком диване бесследно не проходят. Я подошла к окну и рывком раздернула шторы. Ноябрьское небо было серым, как старая жеваная газета. Город за стеклом жил своей жизнью: люди спешили за хлебом, прогревали машины, выгуливали собак. А мой мир стоял на паузе.

— Ну что, Варя, — прошептала я, глядя на свое отражение в оконном стекле. — С первым днем новой жизни.

Первым делом я взяла телефон. Глупая надежда на то, что вчерашняя блокировка карты была «глюком» системы, еще теплилась где-то в районе солнечного сплетения. Пальцы дрожали, когда я вводила пароль.

«Счет заблокирован. Обратитесь к владельцу основной карты».

Владельцу. Двадцать лет я была «женой», а теперь стала просто «доверенным лицом», которому перекрыли доступ к воздуху одним кликом. Стас всегда настаивал, чтобы счета были общими, оформленными на него — мол, так удобнее платить за ипотеку (которую мы выплатили пять лет назад) и копить бонусы. Я верила. Мне казалось это признаком доверия. А оказалось — поводком.

Я пошла в прихожую к своей сумке. Вытряхнула содержимое на тумбочку. Ключи, помада, чеки из «Эконома», старый платок… И кошелек. Я открыла его с замиранием сердца. Одна пятисотрублевая купюра, смятая и одинокая. И горсть мелочи — рублей сорок, не больше.

Пятьсот сорок рублей.

До аванса в магазине еще десять дней. Стас знал это. Он знал график моих выплат до минуты. Он всё рассчитал.

Я вернулась в спальню, к комоду. Вчера я видела, как он забирал конверт с деньгами на холодильник. Но внутри всё еще ныла крохотная надежда: а вдруг он оставил хоть что-то? Вдруг в шкатулке…

Я рванула дверцу шкафа. Стас вырвал свои вещи с мясом — вешалки сиротливо позвякивали, на полках остались только стопки моего постельного белья. Я схватила бархатную коробочку — мою шкатулку для украшений. Она была тяжелой, старой, с резной крышкой. В ней хранилось немногое, но дорогое моему сердцу: золотые сережки, которые папа подарил маме на мое рождение, тонкая цепочка — мой подарок самой себе на тридцатилетие, и то самое кольцо с крохотным фианитом, которое Стас подарил мне на помолвку.

Я откинула крышку.

Пусто.

Внутри была только красная велюровая подкладка, сохранившая вмятины от украшений. Стас вычистил её до зеркального блеска. Он забрал даже мамины серьги. Для него это был просто лом. Желтый металл, который можно превратить в букет роз для Леоноры или в оплату счета в «Облаках».

— Гад… — выдохнула я, и голос мой сорвался на хрип. — Какая же ты крыса, Стас.

Я опустилась на пол прямо у шкафа, прижимая пустую шкатулку к груди. В этот момент в дверь позвонили. Громко, настойчиво, длинными очередями — так звонит только один человек в этом мире.

Вика.

Я не успела дойти до двери — послышался скрежет ключа, и в прихожую вихрем ворвалась Виктория Матроскина. Моя подруга со второго класса, женщина-ураган и обладательница самого острого языка в нашем районе. Она была в расстегнутом пальто, под которым виднелась её неизменная полосатая тельняшка (Вика считала, что этот принт приносит удачу), с растрепанным рыжим каре и огромным пакетом в руках.

— Так, — гаркнула она вместо приветствия, скидывая сапоги прямо на коврик. — Почему на телефон не отвечаем? Я тебе тридцать раз набрала! Весь район уже знает, что твой благоверный вчера к Сюсиной укатил на своем корейском драндулете.

Я стояла в коридоре, прижимая к себе пустую шкатулку, и просто смотрела на неё.

— Откуда… откуда знают? — только и смогла спросить я.

— Варя, ты в каком веке живешь? — Вика прошла на кухню, по-хозяйски отодвигая занавеску. — Эта пигалица, Леонора, уже выложила сторис. «Мой лев вернулся в прайд». И твой «лев» там на заднем плане с коробками и сияющей физиономией. Фу, тошно смотреть! Так, а чем это у тебя воняет? Опять рыбу жгла?

Вика заглянула в духовку, скривилась и, схватив прихватку, решительно вышвырнула противень со сгоревшей форелью прямо в мусорное ведро.

— Всё. Поминки закончены, — отрезала она. — Садись. Будем проводить реанимацию.

Она выгрузила содержимое своего пакета на стол: бутылку коньяка, лимон, палку дорогой сырокопченой колбасы и свежий батон. За пару минут Вика соорудила бутерброды, нарезала лимон тонкими, прозрачными дольками и разлила коньяк в наши фарфоровые чашки с незабудками.

— Пей, — скомандовала она.

— Вик, утро же… — слабо возразила я.

— Это не утро, Варя. Это война. А на войне солдат должен быть сыт и слегка продезинфицирован. Пей, я сказала!

Я сделала глоток. Коньяк обжег горло, провалился горячим комом в желудок, и по телу наконец-то разлилось хоть какое-то тепло. Я почувствовала, как пальцы перестает сводить судорогой.

— Он всё забрал, Вик, — я кивнула на шкатулку, которую так и принесла с собой на кухню. — Деньги из «холодильника», карту заблокировал… Даже мамины сережки выгреб. Сказал — компенсация за моральный ущерб.

Вика замерла с ножом в руке. Её глаза, подведенные жирным черным карандашом, сузились.

— Моральный ущерб? — её голос стал тихим и опасным. — Это он, значит, ущербный? Двадцать лет жрал твои котлеты, жил в твоей квартире, ездил на машине, которую ты фактически оплатила своими подработками, и теперь он ущербный? Крыса помойная.

Глава 5

Понедельник — это всегда испытание, но первый понедельник «после» казался мне восхождением на эшафот под прицелом сотен любопытных глаз. Ноябрь за окном окончательно превратился в серое ничто, а наш супермаркет «Эконом-Корзина» встретил меня привычным гулом холодильников, который сегодня звучал как издевательское жужжание роя мух.

Я переступила порог служебного входа, и в нос сразу ударил запах залежалой капусты и хлорки. Раньше этот запах означал стабильность. Сегодня он пах моим поражением.

— Варвара Дмитриевна, вы как? — Ленка, наша кассирша, подскочила ко мне еще в раздевалке. Она старательно пучила свои густо накрашенные глаза, в которых сочувствие мешалось с таким жгучим любопытством, что мне захотелось закрыться в шкафчике.

— Жива, Лен. Работы много, давай по местам, — ответила я, натягивая синюю форменную жилетку.

Ткань была жесткой, застиранной и неприятно холодила плечи. Я посмотрела на свою правую руку. На безымянном пальце отчетливо виднелась светлая полоса — кожа там была нежнее и белее, чем на остальной кисти. След от обручального кольца, которое я носила двадцать лет, теперь выглядел как свежий шрам. Я сунула руку в карман, сжимая кулак.

В торговом зале свет люминесцентных ламп неприятно подергивался, заставляя виски пульсировать. Я взяла тележку с товаром и пошла в отдел бакалеи. Нужно было выставить сахар, который таскали как не в себя.

— Слышала? — донесся до меня шепот из-за стеллажа с макаронами. Это была наша «ночная» смена, которая еще не успела уйти. — Говорят, Стасик-то её не просто бросил, а к племяннице Сюсина ушел. Той, что в Инстаграме вечно голая… Ну, не голая, но в белье за сто тыщ.

— Да ладно! — второй голос, тонкий и визгливый, принадлежал Нине из молочного. — А Варя-то что? Она же из магазина не вылазила, всё в дом, всё в него…

Я с грохотом поставила упаковку сахара на полку. Разговоры мгновенно стихли. Из-за стеллажа высунулась виноватая физиономия Нины.

— Ой, Варечка, доброе утро… Мы тут это, сроки проверяем…

— Проверяйте внимательнее, Нина. А то в прошлый раз у тебя ряженка неделю «лишняя» стояла, — отрезала я, не глядя на неё.

Внутри всё клокотало. Мне хотелось крикнуть им, что я всё слышу, что мне больно, что их жалость воняет хуже просроченной рыбы. Но я лишь методично выставляла пачки. Один килограмм, второй, третий. Словно этот сахар мог подсластить ту горечь, что скопилась у меня под ребрами.

К десяти утра в магазине начался обычный ад. Пенсионеры штурмовали отдел с акционным маслом, какая-то женщина кричала, что весы в овощном «подкручены на пятьдесят грамм». Я стояла в центре этого хаоса, и мне казалось, что я медленно схожу с ума.

— Варвара Дмитриевна, подмените Катю на второй кассе, у неё ребенок приболел, отпросилась! — крикнула Светлана Петровна, наша заведующая.

Она посмотрела на меня внимательно, чуть дольше обычного. Петровна знала цену жизни, сама двоих без мужа подняла. В её взгляде не было злорадства, только тяжелое женское понимание.

— Пойду, — кивнула я.

Касса — это передовая. Тут ты не можешь спрятаться за стеллажами. Тут ты лицо к лицу с городом.

Пик. Пик. Пик.

Сканер работал размеренно. Я видела только руки покупателей. Жилистые, нежные, с облезлым лаком, в дорогих перчатках.

— Почему у вас яйца по акции закончились?! — надрывался мужик в грязной куртке. — В листовке написано, что до среды!

— Закончились, мужчина. Новый завоз завтра, — я старалась говорить ровно, хотя в голове всплыла цифра: 540 рублей. Столько у меня осталось в кошельке. А эти яйца по акции стоили 69. Я сама хотела взять десяток вечером, чтобы хоть омлет сделать. Теперь не возьму.

— Безобразие! Напишу на вас! — он швырнул на ленту батон хлеба.

Я пробила хлеб, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Пятьсот сорок рублей. Если я буду есть пустую кашу, я дотяну до аванса. Но кран… он продолжает капать. Кап-кап-кап. Как мои нервы.

И тут в магазине что-то изменилось. Словно по залу пронесся порыв ветра, пахнущий не хлоркой, а чем-то невыносимо дорогим и чужим. Покупатели в очереди притихли, кто-то даже обернулся к дверям.

Она вошла не спеша. Леонора Сюсина выглядела так, будто сошла с рекламного щита в центре Москвы и по ошибке забрела в наш районный склад уныния. На ней было светло-бежевое пальто из кашемира, которое стоило, наверное, как мой магазин вместе с товаром. Волосы, идеально уложенные, блестели под нашими тусклыми лампами, а на губах была та самая улыбка — мягкая, снисходительная и смертоносная.

Она шла мимо полок с крупами так, словно это была подиумная дорожка. В руках у неё была крошечная сумочка, которая не предназначалась для того, чтобы в ней носили хлеб или молоко.

Я замерла, сжимая в руке пачку пельменей очередного покупателя. Сердце сделало кувырок и упало куда-то в пятки. Она пришла сюда специально. Не за продуктами. За моим лицом.

Леонора прошла к отделу элитного алкоголя — небольшому стеллажу под замком, где пылились три бутылки дорогого шампанского, которые у нас покупали разве что на свадьбы местных авторитетов.

— Девушка, откройте, пожалуйста, — её голос прозвучал мелодично, перекрывая шум магазина. — Мне нужно самое лучшее. У нас сегодня большой повод.

Светлана Петровна сама подбежала к ней, звеня ключами. Я видела, как наша заведующая заискивающе улыбается. Еще бы — такая клиентка.

Леонора выбрала бутылку в золотистой упаковке. Покрутила её в руках, словно оценивая, достаточно ли она хороша для её стола. А потом, плавно покачивая бедрами, направилась прямо к моей кассе.

Очередь передо мной словно испарилась. Люди инстинктивно расступились, давая дорогу этой сияющей хищнице.

Леонора поставила шампанское на ленту. Рядом приземлилась коробка конфет в шелковой обертке.

Я смотрела в монитор кассы, боясь поднять глаза. Руки стали ледяными.

— Добрый день, — пропела она. — Будьте добры, пробейте. И… Варечка, кажется? Упакуйте, пожалуйста, в подарочную бумагу. У вас же есть услуга упаковки?

Глава 6

Ключ в замке повернулся с каким-то вязким, неохотным сопротивлением, будто сама квартира не хотела меня впускать. Я прислонилась лбом к холодному полотну двери и прикрыла глаза. В висках стучало: «Три тысячи восемьсот... Пятьсот сорок... Пентхаус... Бонусы...».

Голос Леоноры всё еще вибрировал в ушах, как назойливый ультразвук. В прихожей было темно, и я не спешила включать свет. Мне казалось, что если я останусь в этой вязкой темноте, то сегодняшний день в «Эконом-Корзине» можно будет считать просто дурным сном. Вымыслом. Но синяя жилетка, давившая на плечи, и гудящие ступни свидетельствовали об обратном.

Я стянула ботинки, даже не расшнуровывая их. Квартира встретила меня странной, звенящей пустотой. Раньше я этого не замечала. Раньше здесь всегда был какой-то фон: бубнящий телевизор в комнате, шорох газет, тяжелые шаги Стаса или его вечное ворчание о том, что ужин пересолен. Теперь тишина была абсолютной. И в этой тишине отчетливо, словно метроном, отсчитывал секунды моей никчемности старый кран на кухне.

Кап. Кап. Кап.

Этот звук ввинчивался в мозг. Я прошла на кухню, нащупала выключатель. Тусклый свет выхватил из темноты накрытый стол. Я ведь так и не убрала те две тарелки с незабудками. Они стояли на льняной скатерти как немые свидетели моего позора.

— Да замолчи ты уже, — прошептала я, подходя к раковине.

Вода падала тяжело, оставляя на старой эмали ржавый след, похожий на некрасивую слезу. Я взялась за вентиль. Стас всегда говорил, что его нужно «просто дожать», но у меня никогда не хватало сил. Я уперлась ладонью в холодный металл и довернула ручку до упора.

Раздался странный звук. Не просто скрип, а какой-то утробный, металлический хруст, будто внутри трубы что-то лопнуло. Я замерла. Вентиль в моей руке вдруг стал подозрительно легким.

А в следующую секунду кухня взорвалась.

Ледяная струя воды ударила в потолок, срикошетила от навесного шкафа и накрыла меня с головой. Я вскрикнула, отшатнулась, поскользнувшись на мгновенно намокшем линолеуме.

— Нет, нет, нет! — заголосила я, пытаясь схватиться за раковину.

Вода била под бешеным напором. Смеситель просто вырвало «с мясом». Холодная, пахнущая медью и ржавчиной жижа за считанные секунды залила столешницу и водопадом хлынула на пол.

Я бросилась к шкафчику под раковиной. Там, в переплетении труб, должен был быть вентиль, перекрывающий воду. Я полезла в эту темную, сырую пещеру, разбрасывая в стороны пакеты с картошкой и бутылки с моющими средствами.

— Пожалуйста, ну пожалуйста... — я вцепилась в маленькое колечко крана.

Оно не шевелилось. Оно закисло так прочно, что казалось частью монолита. Я рванула изо всех сил, обдирая ногти в кровь. Тщетно. Вода уже хлюпала у меня под коленями, пропитывая домашние штаны.

Паника накрыла меня жаркой волной. Стас! Надо позвать Стаса! Мозг по привычке выдал единственный алгоритм спасения, но тут же больно хлестнул реальностью: Стас сейчас в пентхаусе. Стас пьет шампанское в золотой обертке. Стасу плевать, что меня сейчас затопит к чертям собачьим.

У меня нет инструментов. Он забрал всё, даже старый разводной ключ, который принадлежал еще моему деду. Он вычистил квартиру от мужской силы так же тщательно, как вычистил мой кошелек.

Я выскочила в коридор, оставляя за собой мокрые следы. Руки тряслись так, что я трижды роняла телефон, прежде чем смогла набрать Вику.

— Вика! Вика, я тону! — закричала я в трубку, захлебываясь слезами. — У меня кран сорвало, я не могу перекрыть! Я всё залью, соседей снизу залью, у них же там ремонт дорогой! Вика, помоги!

— Варя, дыши! — рявкнула Вика. — Где вентиль?!

— Он застрял! Я не могу его повернуть! У меня сил нет, Вик! Аварийка не едет, я звонила, там занято... Денег нет, Вика, у меня всего пятьсот рублей!

— К черту деньги! Слушай меня: хватай тряпки, всё, что есть в доме! Затыкай дыру! Я сейчас пришлю человека. Мой знакомый, Артур, он живет через два дома. Он мастер, он всё сделает. Жди! Никому не открывай, кроме него!

Я швырнула телефон на диван и бросилась в ванную. Выгребла все полотенца, сорвала банный халат, схватила старое байковое одеяло. Вернулась на кухню. Там уже было море. Настоящее, холодное море, в котором плавали мои тапочки и пустая коробка из-под чая.

Я пыталась набросить одеяло на раковину, чтобы хоть как-то сбить напор, но вода была сильнее. Она вырывалась из-под ткани, брызгала мне в лицо, заливала глаза. Я стояла на коленях в этой ледяной жиже, прижимая мокрое одеяло к трубе, и выла. Не от страха перед потопом, а от осознания своей абсолютной, звенящей беспомощности.

Двадцать лет я строила этот дом, и вот он разрушается, а я даже не могу остановить воду.

Звонок в дверь раздался минут через десять, которые показались мне вечностью. Я вскочила, скользя и едва не падая. Доползла до двери, щелкнула замком.

На пороге стоял мужчина.

Он был огромным. Или это я так сжалась от холода и ужаса, что он показался мне скалой. Тяжелая темно-синяя рабочая куртка, от которой пахло улицей, морозом и чем-то неуловимо металлическим. В одной руке — потрепанный, видавший виды чемоданчик с инструментами, в другой — мощный фонарь.

Его лицо было высечено из камня: резкие скулы, глубокая складка между бровей и глаза цвета грозового неба. Он не был красив той приторной, глянцевой красотой, которую так ценил Стас. Это было лицо человека, который привык работать с металлом и правдой.

— Артур, — коротко бросил он. Голос у него был низкий, ровный, как гул работающего трансформатора. — Где?

Я не смогла вымолвить ни слова, просто махнула рукой в сторону кухни.

Он вошел, не снимая тяжелых ботинок. Увидел масштаб катастрофы, но даже бровью не повел. Просто поставил чемодан на обеденный стол — прямо рядом с моими тарелками-незабудками — и прошел к раковине.

— Тряпки уберите, — скомандовал он.

Я бросилась выполнять, вытягивая тяжелое, напитавшееся водой одеяло. Артур присел на корточки, ныряя в шкафчик. Я услышала лязг металла о металл.

Глава 7

Вторник начался с оглушительной, почти пугающей тишины. Я открыла глаза и не сразу поняла, что именно изменилось в мире, пока взгляд не упал на потолок в кухне. Там, над дверным проемом, больше не вибрировало раздражающее эхо. Новый кран, поставленный Артуром, молчал. Ни одной капли, ни одного предательского всхлипа старой сантехники. Просто тишина, пахнущая мятой от вчерашнего чая и чем-то еще — мужским, надежным, железным.

Я села на кровати, кутаясь в теплый халат. Ноги коснулись прохладного линолеума, и вчерашний вечер всплыл в памяти резкими кадрами: ледяная вода, мои содранные ногти и огромные ладони Артура, которые так легко приручили стихию. «В моем доме уже три года не пахнет уютом…». Эти слова царапали душу сильнее, чем выходка Стаса.

Но на сантименты времени не было. Ноябрь за окном выглядел как размокший картон, а мой кошелек на тумбочке — как издевательство над здравым смыслом.

Я подошла к нему и вытряхнула содержимое. Пятисотка, две помятые десятки и горсть меди. Итого — пятьсот сорок два рубля. Мой капитал. Мой стартовый взнос в «светлое будущее», о котором вчера вещала Леонора в своем кашемировом пальто.

— Ну что, Варвара Дмитриевна, — прошептала я, глядя на свое бледное отражение в зеркале. — Либо мы сегодня что-то решим, либо через неделю будем грызть те самые сухари, которые я вчера списала в «Экономе».

Поездка в Сосновку была авантюрой. Билет на электричку туда и обратно стоил сто восемьдесят рублей. Огромная сумма в моих нынешних обстоятельствах. Почти сорок процентов бюджета. Но сидеть в квартире и ждать, когда Стас приедет за шинами или придумает новую гадость, я не могла. Мне нужен был воздух, в котором нет запаха его парфюма.

Дорога к вокзалу заняла полчаса пешком. Трамваи ходили редко, а тратить лишнее на проезд я запретила себе еще в субботу. Ветер пробирался под старое пальто, колол лицо мелкими иглами замерзшей пыли. Город казался серым, неприветливым, словно он тоже занял сторону победителей — Стаса и его сияющей «феи».

На платформе пахло креозотом и дешевым табаком. Я стояла среди хмурых дачников, которые ехали закрывать сезон, и прижимала к себе старую сумку. В ней лежали документы на дачу, термос с остатками мятного чая и пара бутербродов с той самой колбасой, что принесла Вика.

Электричка пропела свою тоскливую песню, двери со скрежетом открылись. Я села у окна, прислонившись лбом к холодному, мутному стеклу.

Мимо поплыли промзоны, гаражи, бесконечные ряды одинаковых коробок-домов. Я вспоминала, как Стас бесился каждый раз, когда заходила речь о Сосновке.
«Варя, это дыра! — кричал он, расхаживая по кухне с бокалом пива. — Зачем нам этот гнилой сарай? Продай его, добавим денег, я возьму нормальную комплектацию машины. Литые диски, кожаный салон… Ты подумай, на чем мы ездим! Перед пацанами стыдно».

А я не продавала. Не из вредности — просто бабушка Зина, умирая, сжала мою руку своими сухими, пахнущими ванилью пальцами и прошептала: «Землю не отдавай, внучка. Люди предадут, а земля — она всё вытерпит. В землю корни пустишь — никакой ветер не свалит».

Стас тогда считал это старческим маразмом. А я просто чувствовала, что эта дача — единственное место, где я всё еще Варвара, а не «жена Станислава Игоревича».

До Сосновки ехать было почти час. Когда я вышла на перрон, небо стало еще ниже, почти касаясь верхушек сосен. Поселок встретил меня тишиной. Дачный сезон закончился, и редкие дымки из труб говорили о том, что здесь остались только те, кому совсем некуда спешить.

Я пошла по знакомой тропинке, обходя глубокие лужи, затянутые тонкой ледяной коркой. Сосновка была старым поселком, еще советским. Здесь не было пафосных коттеджей с трехметровыми заборами, зато было много старых садов, которые сейчас стояли голыми и черными, как обугленные скелеты.

Мой участок был в самом конце улицы, у леса. Забор из штакетника совсем завалился, его почти полностью скрыли заросли засохшего иван-чая и колючей малины. Я пробиралась сквозь этот сухостой, чувствуя, как репьи цепляются за подол пальто.

И вот он — дом.

Стас называл его «гнилым сараем», но Стас никогда не смыслил в дереве. Дом, построенный моим дедом еще в шестидесятых, стоял прямо и гордо. Сруб из лиственницы потемнел от времени, стал почти черным, но не подгнил ни на сантиметр. Лиственница — она ведь как камень, со временем только крепче становится.

Я подошла к крыльцу. Ступеньки скрипнули под моим весом, но не провалились. Замок на двери заржавел, и мне пришлось долго возиться, поливая его маслом из крошечной масленки, которую я предусмотрительно прихватила из дома. Наконец, механизм щелкнул, и дверь, тяжело вздохнув, открылась.

Внутри пахло пылью, сухими травами и… детством. Тем самым временем, когда сахар был слаще, а бабушкины руки всегда пахли свежей выпечкой.

Я не включала свет. Тусклого дневного света, пробивавшегося сквозь засиженные мухами окна, было достаточно. Мебель была старой, укрытой пыльными простынями. В углу стоял массивный буфет, который дед когда-то привез из самой Риги. Тяжелый дуб, резьба в виде виноградных лоз — сейчас такой антиквариат стоил бы целое состояние в каком-нибудь салоне, но для Стаса это был просто «старый хлам, который нужно выкинуть на помойку».

Я подошла к буфету. Руки сами потянулись к нижнему ящику. Там, за пачкой старых газет «Сельская жизнь», была тайная ниша. Бабушка всегда прятала там самое ценное. Не золото, нет. У нас в роду золота никогда не водилось. Там лежала память.

Я нащупала пальцами твердый переплет. Сердце забилось чаще.

Это была она. Массивная тетрадь в кожаной обложке, перетянутая потертой бечевкой. Я вытащила её на свет и осторожно смахнула пыль.

Книга рецептов Зинаиды Павловны.

Я открыла первую страницу. Мелкий, каллиграфический почерк бабушки: «Для идеального бисквита яйца должны быть только комнатной температуры, а муку просеивай трижды, чтобы она напиталась воздухом и радостью…».

Глава 8 (Стас)

от лица Стаса

Проснуться в пентхаусе на сороковом этаже — это совсем не то же самое, что открыть глаза в «хрущевке», где за окном скрипит старый тополь, а сосед сверху уже полчаса гремит кастрюлями. Здесь, в ЖК «Панорама», тишина была стерильной, почти лабораторной. Окна в пол отсекали шум города, оставляя только серую, равнодушную муть ноябрьского неба.

Я лежал на огромной кровати, утопая в шелковых простынях цвета «мокрый асфальт», и чувствовал себя… паршиво.

В животе снова ворочался горячий ком. Изжога. Вчерашний ужин в японском ресторане, где Леонора заказывала какие-то запредельно дорогие сеты с сырой рыбой и острыми соусами, теперь напоминал о себе едким привкусом во рту. Варя всегда говорила, что мой гастрит не терпит экспериментов. Она варила мне по утрам овсянку на воде — склизкую, пресную, но удивительно успокаивающую.

— Заткнись, — прошептал я сам себе, откидывая одеяло. — Это просто адаптация. Привыкаешь к высокому уровню.

Я сел, опустив ноги на холодный наливной пол. В квартире Леоноры всё было по последнему слову моды: бетон, стекло, скрытая подсветка. Никаких ковров, никаких уютных безделушек, никаких занавесок в цветочек. Минимализм. Но сейчас, в восемь утра среды, этот минимализм казался мне просто отсутствием жизни.

Я поплелся на кухню. Она выглядела как отсек космического корабля. Огромный остров из натурального камня, матовые черные фасады. Я нажал на кнопку суперсовременной кофемашины, которая стоила больше, чем годовой бюджет Вари на бытовую химию.

Аппарат издал утробный хрюкающий звук, на дисплее вспыхнуло красное: «Error 104. Очистите контейнер. Добавьте воду. Смените фильтр».

— Да чтоб тебя! — я со злостью хлопнул ладонью по корпусу. — Как эта хрень работает?

Я открыл один ящик, другой. Вместо зерен кофе нашел упаковку патчей для глаз и какие-то протеиновые батончики. На столешнице сиротливо ютилась пустая коробка из-под вчерашней доставки — остатки суши, пропитавшиеся запахом соевого соуса, выглядели в утреннем свете как трупы мелких морских гадов.

Холодильник — огромный, двухдверный «Либхер», о котором мы с Варей мечтали года три — встретил меня арктической пустотой. На полках стояли: бутылка дорогого просекко, три баночки обезжиренного йогурта, патчи (опять!) и начатая упаковка вяленых томатов. Ни сыра. Ни яиц. Ни куска колбасы, чтобы просто сделать бутерброд.

Варя всегда держала холодильник «в тонусе». У неё там всегда была кастрюлька с супом, лоток с котлетами, домашнее лечо в банке. Ты открывал дверь и знал — голодным не останешься. А здесь я чувствовал себя так, будто зашел в музей современного искусства: красиво, дорого, но съесть нечего.

Я выпил стакан воды из-под крана (вода отдавала хлоркой, несмотря на фильтры) и пошел в гардеробную.

Это было отдельное испытание для моей психики. Гардеробная Леоноры была больше нашей старой спальни. Стеллажи с туфлями, ряды платьев, бесконечные сумки. Мои три коробки, которые я привез в пятницу, сиротливо жались в углу, на самом полу. Мои костюмы, которые Варя всегда бережно отпаривала и вешала на мягкие плечики, сейчас были втиснуты между её кашемировыми пальто и кожаными куртками. Они измялись и выглядели… дешево. Рядом с её вещами мой лучший пиджак казался спецодеждой грузчика.

— Ста-а-ас… — донесся из спальни капризный, заспанный голос. — Ты чего там гремишь? Ты время видел?

Я заглянул в спальню. Леонора приподнялась на локтях, её шелковая сорочка сползла с плеча. Она была чертовски красива даже спросонья. Растрепанные волосы, сонные глаза. Моя Муза. Моя пропуск в рай.

— Кофемашина сломалась, — буркнул я, пытаясь найти чистую рубашку в коробке. — Пытаюсь собраться.

— Она не сломалась, просто её нужно обслуживать, — Леонора зевнула, потягиваясь как кошка. — Вызови мастера. Или просто закажи завтрак из «Кофемании», они привозят за пятнадцать минут. И не шурши так, у меня сегодня съемка только в два, я хочу выспаться.

— Мне на базу надо, Лео. Дела.

— Ой, твоя база… — она пренебрежительно махнула рукой с тем самым сапфировым браслетом. — Дядя сказал, что ты там засиделся. Ему не нужен кладовщик с амбициями, ему нужен зам, который понимает правила игры. Ты Варю свою дожал?

Я замер, застегивая пуговицы на измятой рубашке.
— Я звонил ей вчера. Она поехала на дачу зачем-то.

— На какую еще дачу? — Леонора приподняла бровь. — У этой замарашки еще и недвижимость есть? Надеюсь, это не сарай с туалетом на улице?

— Старая бабушкина изба в Сосновке, — я поморщился. — Хлам. Она за неё зубами держится. Но я ей сказал — завтра в МФЦ. Выпишется как миленькая. Ей деваться некуда, она без меня — ноль.

— Вот и молодец, — Леонора снова упала на подушки. — Дяде нужно, чтобы у тебя была «чистая история». Никаких бывших жен, прописанных в твоем прошлом. Это вопрос репутации. И не забудь про шины, мне надоело, что ты ездишь на летней резине, это опасно. Забери их сегодня. И купи мне по дороге домой те пирожные из «Пушкина», ну, ты знаешь.

Я кивнул, хотя внутри снова кольнуло. Пирожные из «Пушкина» стоили как три моих обеда в заводской столовой.

Я вышел из дома, чувствуя, как кружится голова. Пустой желудок требовал еды, изжога подступала к горлу. Я сел в машину и первым делом открыл банковское приложение.

Прошлую неделю я жил как в тумане. Рестораны, подарки, цветы, такси бизнес-класса, чтобы Леонора не портила туфли. Я платил за всё. Я должен был соответствовать. Я же «лев», я же успешный зам (почти).

Я открыл вкладку «Счета».

На экране высветилось: 14 200 рублей.

Я моргнул. Пересчитал нули. Сердце пропустило удар.
Сто двадцать тысяч Вариного «фонда холодильника»… Где они?

Я начал лихорадочно листать историю транзакций.
Пятница: Букет роз (101 штука) — 15 000. Ужин в «Облаках» — 22 000.
Суббота: Подарок Леоноре (какие-то дурацкие туфли, о которых она «мечтала») — 35 000. Завтраки, обеды, вино — еще 12 000.
Воскресенье: Шопинг (я купил себе ремень и туфли, чтобы не выглядеть нищим рядом с ней) — 20 000.
Понедельник-вторник: Мелочи, парковка, бензин, рестораны…