Развод: Прощай, Облезлый Лев

Глава 1

Запах мебельной мастики — терпкий, с ноткой воска и далеким, едва уловимым ароматом кедра — всегда успокаивал меня лучше любых транквилизаторов. В этом запахе была честность. Дерево не умеет лгать: если оно гнилое внутри, никакая полировка этого не скроет.

Я медленно вела мягкой ветошью по поверхности обеденного стола. Массив красного дерева под моими пальцами отзывался глубоким, матовым блеском. Двадцать лет назад, когда мы с Левой только въехали в эту квартиру, стол был облезлым сиротой с трещиной через всю столешницу. Я выхаживала его неделями. Шпаклевала, шлифовала, наносила слой за слоем лак, пока он не превратился в алтарь нашего семейного благополучия.

Сегодня этому алтарю предстояло выдержать юбилейный ужин. Двадцать лет. Фарфоровая свадьба.

Я взглянула на свои руки. Кожа на суставах была сухой, несмотря на литры дорогого крема, который я втирала в нее каждое утро. Мелкая древесная пыль — вечный спутник реставратора — казалось, въелась в сами поры. Лева не любил эти следы. Он хотел, чтобы я пахла «Шанелью», а не скипидаром и столярным клеем. Для него мой талант был досадным хобби, чем-то вроде вышивания крестиком, а не профессией, которая когда-то кормила нас обоих.

— Еще один штрих, — прошептала я сама себе, поправляя столовое серебро.

На белой скатерти всё выглядело стерильно. Хрусталь ловил блики люстры, утка в духовке уже доходила до той стадии, когда мясо само сползает с кости, а аромат апельсинов и розмарина должен был вытеснить из гостиной дух моей мастерской.

Я подошла к зеркалу в прихожей. Из зазеркалья на меня смотрела женщина, которую я едва узнавала. Красное платье — подарок Льва на прошлую годовщину — сидело на мне так плотно, что дышать приходилось короткими, осторожными глотками. Он всегда покупал мне вещи на размер меньше, словно надеялся, что одежда заставит мое тело подчиниться его представлениям о красоте. Ткань впивалась в подмышки, подчеркивала округлость живота, которую я так старательно пыталась скрыть.

— Ты прекрасна, Регина, — сказала я своему отражению, но голос прозвучал фальшиво, как скрип несмазанной дверной петли.

Я поправила высокую прическу. Волосы были затянуты так туго, что кожа на висках горела. Лева любил этот «статусный» вид. Он говорил, что жена вице-президента крупной компании не может позволить себе ходить с распущенными волосами, как какая-нибудь девчонка-подмастерье.

На часах было восемь вечера.

Лев должен был вернуться в семь. Совещание по новому тендеру, разумеется. В последние полгода тендеры, переговоры и «срочные вылеты» стали постоянными гостями в нашем доме, вытесняя самого Льва.

Я достала телефон. Экран был пуст. Ни сообщений, ни пропущенных.

— Антон? — я набрала номер сына, надеясь, что хотя бы он уже на подходе.
— Мам, я не приду, — голос сына был сухим и каким-то отстраненным. На заднем фоне слышалась громкая музыка и смех. — У нас тут зачетная неделя, мы с ребятами в библиотеке... ну, то есть, в кафе, готовимся. Извини. Папу поздравь от меня.
— Но Антон, сегодня двадцать лет... Я утку приготовила. Ту самую, с апельсинами.
— Мам, ну какую утку? Поешьте сами, романтика и всё такое. Давай, пока.

В трубке пошли короткие гудки. Я медленно опустила руку. «Библиотека» в кафе. Ложь сына была такой неуклюжей, что мне стало физически больно. Антон всегда был «папиным сыном». Лев учил его, что сантименты — это для слабых, а семейные ужины — пережиток прошлого. А я... я просто обеспечивала им обоим идеальный тыл, надеясь, что за это меня будут ценить.

Я вернулась в гостиную. Свечи на столе уже начали оплывать, роняя парафиновые слезы на скатерть. Я взяла нож и аккуратно срезала наплыв. Даже в такие моменты я не могла допустить небрежности.

Вдруг я заметила её. Маленькая, едва заметная царапина на поверхности стола. Как она здесь появилась? Я ведь только что всё отполировала. Я коснулась дерева пальцем. Царапина была глубокой, она шла наперекорез волокнам, разрушая идеальный узор. Мое сердце забилось чаще. Это был плохой знак. В мире антиквариата такие повреждения называют «раной».

Телефон на кухонной стойке завибрировал, заставив меня вздрогнуть. Я бросилась к нему, уверенная, что это Лев.

Номер был скрыт.

— Алло? Лева, это ты? — я почти задыхалась от облегчения.
— Регина Ворошилова? — голос в трубке был женским. Холодным, лишенным эмоций, как голос автоответчика в морге.
— Да, я. Кто это?
— Ваш муж сейчас в отеле «Метрополь». Номер четыреста два. Поторопитесь, если не хотите пропустить десерт. Утка, боюсь, уже остыла.

Связь прервалась.

Я стояла посреди кухни, сжимая телефон так сильно, что костяшки пальцев побелели. В голове воцарилась странная, звенящая тишина. «Отель Метрополь». Номер 402. Десерт.

Это чья-то злая шутка. Лилия? Нет, Лилия Рюмочкина, моя единственная подруга, при всей её язвительности, никогда бы так не поступила. Конкуренты Льва? Возможно. Лев всегда говорил, что у него много врагов.

Я посмотрела на стол. Царапина на красном дереве словно стала шире. Она насмехалась надо мной.

— Это ошибка, — прошептала я. — Он на совещании. Он просто задерживается.

Я набрала номер Льва. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Обычно я бы села на диван и ждала. Я бы придумала тысячу оправданий. Я бы поверила в разряженную батарею, в пробки, в инопланетное похищение. Но голос в трубке... он знал про утку. Никто, кроме домашних, не знал, что я готовлю сегодня именно утку.

Я сорвала пальто с вешалки, даже не потрудившись сменить туфли на шпильках. Мои рабочие ботинки с железными носами остались в мастерской, а здесь, в этой глянцевой жизни, у меня были только неудобные лодочки, в которых каждый шаг был пыткой.

Такси приехало через пять минут. Водитель, хмурый мужчина с запахом дешевого табака, мельком взглянул на мое красное платье и вечернюю прическу.
— В «Метрополь», пожалуйста. Быстрее.

Глава 2

Металлический блеск лифтовых дверей в «Метрополе» был таким безупречным, что в нем можно было рассмотреть каждую пору на лице. Я стояла, уставившись в это серебристое зеркало, и видела чужачку. Красное платье, которое дома казалось броней, здесь выглядело как крик о помощи. Прядь волос, выбившаяся из прически, напоминала трещину на дорогом фарфоре.

Лифт звякнул, приглашающе распахнув створки. Глубокая кабина, отделанная деревом и зеркалами, пахла дорогим табаком и успехом. Мне нужно было просто шагнуть внутрь. Спуститься вниз, сесть в такси, вернуться в квартиру, выключить духовку и… что? Исчезнуть? Стать той самой пылью под ногами Льва, о которой он только что говорил?

Внезапно я услышала тихий, едва различимый звук. Треснула нитка. Там, под правой мышкой, где тесная ткань платья впивалась в плоть, шов не выдержал. Этот крошечный, почти незаметный щелчок прозвучал в моей голове как выстрел стартового пистолета. Старая оболочка лопалась. Жизнь, которую я так старательно «реставрировала» все эти годы, больше не держала форму.

Я не зашла в лифт. Двери закрылись, отсекая путь к бегству.

Я развернулась и пошла обратно по коридору. Ковролин под ногами был таким густым, что шаги становились бесшумными. Теперь я не чувствовала страха. На его место пришла холодная, прозрачная ярость — то самое состояние, которое помогает мастеру, когда одно неверное движение резца может погубить шедевр.

Дверь в четыреста второй была всё еще приоткрыта. Они даже не потрудились её закрыть. Уверенность Льва в моей покорности была настолько абсолютной, что он не считал нужным защищать свое «счастье» от моего присутствия.

Я вошла в номер медленно, без стука, словно вернулась в собственную гостиную.

Анастасия всё так же сидела на кровати. Увидев меня, она дернулась, театрально прижав руки к груди. Изумрудный шелк моего халата пошел волнами. Она была похожа на испуганную лань, но глаза… В этих широко распахнутых голубых глазах не было ни капли раскаяния. Только жадное любопытство. Она смотрела на мое треснувшее платье, на мои покрасневшие от холода и работы руки, и в её взгляде читалось торжество.

— Регина Марковна… — пролепетала она, и её голос задрожал ровно настолько, чтобы Лев захотел её защитить. — Вы… вы вернулись? Мне так страшно, Лев Борисович…

Лев, который уже успел налить себе новую порцию шампанского, медленно повернулся. Его лицо, обычно холеное и спокойное, сейчас исказила гримаса раздражения. Так смотрят на надоедливую муху, которую никак не удается прихлопнуть.

— Регина, ты начинаешь утомлять, — бросил он, даже не потрудившись поставить бокал. — Я думал, у тебя достаточно достоинства, чтобы уйти красиво. К чему этот фарс? Хочешь устроить сцену? Настенька в положении, ей нельзя нервничать.

«В положении». Слова ударили под дых. Но я выстояла. Я посмотрела на Настю. Она куталась в халат, который я выбирала три месяца. Итальянский шелк, ручная вышивка на манжетах. Я представляла, как надену его в Тоскане, как Лев будет распутывать пояс… А теперь на этом шелке были пятна от её шампанского.

— Настенька, — повторила я, пробуя имя на вкус. Оно казалось липким, как дешевый леденец. — Расскажи мне, Настя, каково это — носить чужие вещи? Халат, мужа, жизнь? Не жмет в плечах?

— Лев… — Настя всхлипнула и спрятала лицо на плече моего мужа.

Лев сделал шаг вперед, заслоняя её своим телом. В этом жесте было столько животной защиты, что у меня перехватило дыхание. Он никогда не защищал меня так. Даже когда его мать, Галина Петровна, поливала меня ядом на семейных обедах, он просто молчал, глядя в тарелку.

— Перестань нападать на ребенка, Регина, — отрезал Лев. Его голос стал жестким, управленческим. Так он вычитывал подчиненных за проваленный план. — Посмотри на себя. Ты стоишь здесь, растрепанная, от тебя пахнет… чем это пахнет? Кухней? Уткой? Ты даже не заметила, как превратилась в домашнюю прислугу. Ты вся пропиталась этим бытовым жиром.

Я невольно посмотрела на свои руки. Те самые руки, которыми я вытаскивала его бизнес из долгов в девяностые, работая в мастерской до кровавых мозолей. Те самые руки, которые полировали его успех. Сейчас они казались мне огромными и неуклюжими рядом с холеными, бессмысленными пальчиками Анастасии.

— Я пахну домом, Лева, — тихо сказала я. — Домом, который ты сейчас предаешь.

— Домом? — он коротко, зло рассмеялся. — Домом пахнет Настя. Ночью, свежестью, дорогим отелем. А от тебя веет вечным ремонтом и опилками. Ты даже в ресторан не можешь сходить, чтобы не начать оценивать качество лака на столешнице. С тобой невозможно разговаривать ни о чем, кроме твоих дурацких комодов!

Он подошел ближе. Теперь я видела каждую морщинку вокруг его глаз. Он выглядел помолодевшим, азартным. Измена была для него эликсиром.

— Ты реставратор, Регина. Ты так увлеклась восстановлением старья, что сама стала частью этой рухляди. Ты чинишь то, что давно пора выбросить. Наш брак — это та самая антикварная тумбочка с гнилыми ножками. Я устал делать вид, что она мне нравится.

Анастасия, почувствовав его поддержку, чуть высунулась из-за его плеча.

— Регина Марковна, Лев Борисович говорит, что вам нужно отдохнуть. В санаторий поехать… Мы всё оплатим, честно. Вы ведь столько работали. Вам вредны эти испарения… клеи, лаки. Мозг ведь страдает.

Она говорила это с такой притворной заботой, что мне захотелось рассмеяться. Девочка с «инстаграмным» лицом, которая не знает разницы между шпоном и массивом, пыталась сочувствовать мне, Мастеру в третьем поколении.

— Мой мозг в порядке, Настя, — я перевела взгляд на неё. — А вот твой вкус оставляет желать лучшего. Этот халат тебе велик. Ты в нем выглядишь как ребенок, который залез в шкаф к маме. Но не переживай, скоро ты из него вырастешь. Когда Лев поймет, что ты — всего лишь дешевая копия, имитация под красное дерево. Ты ведь даже не шпон. Ты — пленка. Красивая, блестящая, но стоит чуть ковырнуть ногтем — и под ней пустота.