Развод с генералом драконов. Лёд в его пламени

Глава 1

— Что ты делала ночью в спальне моего мужа, Оливия? — хриплю я, сталкиваясь с ней в дверях.

Маркиза даже не вздрагивает. Пламя свечи колеблется и на белоснежной шее мерзавки я замечаю алое пятно.

В ее глазах мелькает какой-то странный, издевательский блеск, а медовые, обычно волосок к волоску уложенные, локоны сейчас больше напоминают горгульино гнездо.

— Тише, тише, Элара. Не надо вот этого всего. И на мужа не ругайся, он был сегодня… Удивительно послушным!

Раньше, чем я успеваю опомниться и схватить ее за патлы, маркиза подхватывает подол платья и скрывается за поворотом.

Послушным?

Он был сегодня удивительно послушный?

Не раздумывая, распахиваю тяжелую дверь в спальню мужа и влетаю туда.

— Рагнар!

Окна распахнуты настежь, тяжелые портьеры бьются на ветру, впуская в спальню ночную сырость. Муж сидит в глубоком кресле, одетый лишь в тонкую рубашку, и, кажется, совсем не замечает холода.

Он даже не поворачивает голову на мой вскрик. Зато спальня говорит о происходящем без всяких слов.

Каждый вздох дается с трудом, кажется, сердце вот-вот разорвется, но глаза еще выхватывают какие-то мелочи.

Простыни скомканы. Подушки валяются на полу. На резной спинке, прямо напротив застывшего изваянием дракона, висит кусок ткани.

Что?

Моя любимая сорочка.

Он… Она… Маркиза была в ней?

В нос, несмотря на сквозняк, который они устроили, бросается отчетливый, густой запах лилий. Резкий, дурманящий, он окутывает спальню, перебивая даже свежесть ливня.

Под туфлей что-то хрустит.

Я опускаю взгляд. Жемчуг.

Мелкие белые горошины раскатились от самой двери до кровати. Видимо, Рагнар сорвал ожерелье с маркизы в порыве страсти. Или она сама рвала его на себе, чтобы казаться доступнее?

Наступаю сильнее и давлю каблуком.

Я ждала этой встречи месяц. Везла ему подарок, я грела в мыслях каждое его слово из старых писем…

— Рагнар, — я хватаю его за плечо. — Посмотри на меня!

Муж поднимает голову, и я вскрикиваю, отпрянув.

В его глазах нет ни капли стыда.

Какого стыда! Там вообще ничего нет!

Муж всегда был воплощением ярости и власти: широкий лоб, острые скулы, вечно поджатые губы, морщинка между бровей. Лицо генерала, суровое грубое, как и положено дракону. Сейчас же его кожа кажется серой в свете молний.

Вглядываюсь в глаза. Черная бездна зрачков смотрит сквозь, словно перед ним назойливая тень.

На шее, где пульсирует жила, алеет свежий, рваный след от ногтей.

— Ты обещал, что эту сорочку снимешь только ты, — мой голос срывается, превращаясь в сиплый хрип. — С кого ты ее снимал? С маркизы, катись она в бездну, Оливии?

Я сдергиваю шелк, и пальцы обжигает брезгливостью. Эта ткань хранила тепло моего тела, а теперь она липкая от чужого пота.

Как будто маркиза пометила здесь все, до чего смогла дотянуться.

— Ты называл меня своей жизнью, Рагнар! — повышаю голос, пытаясь докричаться.

Хоть и стою в двух шагах от него, из-за этого молчания чувствую себя пустым местом. Швыряю скомканную сорочку ему в лицо, но он даже не вздрагивает. Ткань лениво сползает по груди.

Ну же, Рагнар, хоть что-то скажи!

— Уходи, Элара.

Голос чужой, безжизненный.

В нем нет той хрипотцы, от которой у меня раньше подгибались колени. В нем нет даже ненависти ко мне. Только равнодушие.

Самое страшное оружие дракона.

Все? Это все, что он скажет?!

Чувствую, как в теле начинает разливаться ярость.

Делаю шаг и снова наступаю на жемчужину.

Меня накрывает острое желание раздавить каждую горошину, втереть этот перламутр в ковер, лишь бы не видеть, как он издевательски блестит.

— Что? Уже нужно освободить место? Кому? Оливии? Ты притащил эту дрянь в нашу постель, разорвал мою одежду и теперь просишь меня подвинуться? Серьезно, Рагнар? — я хриплю, размазывая по щекам злые, обжигающие слезы.

Тишину спальни нарушают раскаты грома и мое собственное рваное дыхание.

Он молчит.

— Это твоя благодарность? Надел на нее мою сорочку, чтобы... Чтобы что, Рагнар? Тебе наплевать даже на метку?

Молчит.

Я вскидываю руку, рывком задирая кружевной рукав. Тонкое запястье дрожит, а на коже нервно пульсирует багровая изломанная линия нашей связи.

— Посмотри, Рагнар! Она горит! Тебе не больно? Или ты настолько прогнил изнутри, что даже магия истинности брезгует тобой?

Жду.

Бесполезно. Даже ресницы не дрогнули. Он лишь молча поправляет манжет своей рубашки.

— Уходи, Элара. Тебе нужно отдохнуть с дороги.

— Отдохнуть? — я пячусь к двери, чувствуя, как под каблуком с сухим костяным звуком лопается очередная жемчужина. — Хорошо, я уйду, Рагнар. Я отдохну. Но не надейся, что когда ты вспомнишь о своей истинной, ты найдешь меня там же, где оставил!

— И не устраивай сцен. Это... утомительно.

Утомительно?

Десять лет моей жизни, моей верности и любви стали для него утомительными?

Меня обдает холодом.

От открытого настежь окна? Или ледяного спокойствия мужа?

Какая, в бездну, разница?

— Ты прав, Рагнар. Это лишнее.

Я хватаюсь за обручальное кольцо. Золото, напитанное нашей общей магией, словно сопротивляется. Впивается, не желая покидать палец.

Ты еще мне!

Смотрю на мужа и вижу не подлого труса, который не осмелился сказать своей жене хоть что-то. Вспоминаю, как десять лет назад он надевал мне это кольцо и смотрел в глаза. Тогда в них еще был огонь.

Во льду и пламени. Навсегда, Элара.

А сейчас он говорит УТОМИТЕЛЬНО?

С силой тяну, сдирая кожу до крови, пока ободок не поддается.

— Пошел в бездну! — выкрикиваю я и с силой швыряю кольцо прямо в его бесстрастное лицо.

Рагнар лишь слегка ведет головой. Золотой ободок пролетает почти у его виска и попадает в кубок с напитком на столике рядом. Короткий, издевательский стук об дно.

Глава 2

Влетаю в свою спальню, едва не сорвав дверь с петель.

Сердце стучит так, будто за мной летела стая горгулий. Пытаюсь отдышаться, но звук хриплый. Рваный.

Я прижимаюсь спиной к закрытой двери, сползая по ней вниз. Кожа с меткой горит, будто рана. Если бы только я могла ее излечить.

Слушаю тишину за дверью. Вдруг он меня догонит? Скажет, что это ошибка? Что завтра же Оливии не будет здесь и вообще, что она зашла… Проверить что-то или спросить.

Тишина.

Никто не идет.

За окном спальни небо раскалывается очередным ударом грома.

Взгляд заволакивает, как будто я под каким-то дурманом. Но стоит мне прикрыть веки, как я снова оказываюсь там. В спальне.

Перед мужем, который так ничего мне не объяснил.

Перед Оливией. Дрянной девкой, которую он приютил у нас.

Перед этим кубком, поглотившим кольцо.

Магия внутри меня уже не просто клокочет. Она воет.

Тонкие, ледяные иглы расползаются по деревянному полу, повторяя контур моего гнева и страха. В ту же секунду за окном вспыхивает молния, заставляя иней на полу сверкнуть мертвенно-голубым светом.

Оливия. Я сжимаю кулаки, вспоминая ее улыбку. Она сейчас там? Вернулась? Может спит в его постели? Или сидит у себя, продолжая скалиться?

Десять лет я была его тенью, его тылом, его единственной истинной. А теперь я… Утомительная.

Что он хочет? Сослать меня жить в южное крыло? Может подальше — в замок к дальним родственникам в северные земли? Чтобы не мешала, да?

А сам, конечно, останется, здесь. С маркизой?

Или сразу несколькими?

Чувствую, как лицо вспыхивает, заливаясь краской.

Зачем-то вспоминаю, что там, в сундуке, в вощеной бумаге, аккуратно завернутый, ждет своего часа подарок.

Подарок, который я не подарю.

Кинжал, в рукоять которого по моему заказу, поместили артефакт с камнем крови.

Я извела мастера, объясняя, чего именно хочу добиться. Выбирала камень. Помню, как мастер ворчал: “Леди, ну зачем вам это? Дракон и так найдет вас, если захочет”. Я тогда только смеялась и говорила: “А если он не захочет искать? Пусть знает, что я здесь. Всегда”

Дура.

Я представляла себе все это время, как Рагнар прижмет меня к себе и прошепчет, как меня любит.

Грела в мыслях каждое слово из его писем, а он в это время... он позволял маркизе мерить мою сорочку.

Смотрю на свои руки. На палец, где больше нет кольца. Провожу по пустому месту. Кажется, что палец все еще жжет. Но кольца нет. И уже никогда не будет.

Пусть меряет.

Но кинжал я заберу.

Теперь он мой и только мой.

Бумаги!

Я резко вскакиваю с пола, стряхивая с юбок налипший иней и бросаюсь к стене, скрытой за тяжелым гобеленом. Нащупываю нужный выступ в каменной кладке.

Щелчок.

Камень отъезжает в сторону. Там моя свобода. Документы на северные земли, подписанные еще моим дедом.

Мое право не быть нищенкой у порога собственного мужа.

Ниша пуста.

Хватаю свечу и смотрю снова. В этот миг грозовой разряд бьет где-то совсем рядом, и пламя свечи испуганно дергается, едва не погаснув.

Пламя выстояло. Оглядываю нишу. Ни единого свитка. Ни документов на земли, ни моих прав на наследство.

Выпотрошили. Ограбили. Оставили ни с чем.

Из груди рвется крик, но я закусываю губу. Они решили, что я уйду нищенкой? Или, что не уйду?

Времени нет.

Ноги сами несут меня в гардеробную. Не буду долго собираться. Не буду аккуратно складывать платья.

В углу, за грудой меховых накидок, я нахожу старый отцовский чемодан. Тяжелая дубленая кожа, окованная почерневшим от времени железом.

Я не смотрю, что внутри, кажется, там остались какие-то старые вещи со времен наших поездок на север. Сначала вытащу.

Решительно вздыхаю, и рывком открываю.

Не забыть кинжал, шерстяные платья…

Что за?

Сверху, прямо на белоснежных кружевах моих сорочек, лежит мужская перчатка.

Я смотрю на нее и не могу пошевелиться. Она чужая. Тонкая, изящная, пахнет незнакомыми духами, немного терпкими, горьковатыми.

Кто-то был здесь. Кто-то трогал мои вещи, открывал мой чемодан, положил это сюда.

И я даже не знаю, мужчина это или женщина.

Медленно, словно боясь обжечься, протягиваю руку и поднимаю ее за манжет.

Она безвольно свисает с моих пальцев. Длинная, пугающе узкая.

Я смотрю на нее и чувствую, как по спине пробегает липкий холод.

У Рагнара тяжелые, широкие ладони воина. Его кожа огрубела от рукоятей мечей и поводьев, его пальцы — мощные, привыкшие к силе, а не к нежности. Он бы разорвал этот хрупкий, почти невесомый шелк в клочья, просто попытавшись натянуть его на руку.

Эту вещь носил другой.

Кто он? Что он забыл в моей спальне? В моем, вернее, отцовском, чемодане?

Тяжелый щелчок замков тонет в рокоте грома, который теперь не утихает ни на секунду.

Все.

Стою посреди комнаты, сжимая ручку чемодана. Здесь каждая вещь память.

Здесь я ждала его с войны, здесь перечитывала его письма, здесь плакала, когда думала, что никто не видит.

Подхватив тяжелый чемодан, выхожу из комнаты. Кинжал, который в нем несу, кажется издевательством. Но я не отдам. Не оставлю.

Он не получит теперь моей заботы.

Пусть буря снаружи сожрет этот дом раньше, чем я успею дойти до ворот. Катись все в бездну!

Иду по коридорам, которые кажутся бесконечными.

Кажется, будто сейчас разбужу гулом шагов весь дом. Слуги сбегутся, схватят за руки, не пустят.

Но… Ничего не происходит.

Ни одна служанка не выходит навстречу, не спешит забрать мою ношу. Замок словно вымер, затаился, признав во мне чужачку раньше, чем я сама это осознала.

Но сейчас именно это мне и нужно.

Каждая тень на стене кажется мне Оливией, каждый порыв ветра в нишах – шепотом мужа.

Я толкаю тяжелую створку центрального выхода. Петли стонут, сопротивляясь, но я наваливаюсь всем телом, вырываясь из удушливой тишины.

Глава 3

Я иду пешком. Никто не вывел карету.

Что там карету?

Даже конюх, который еще месяц назад кланялся мне в пояс, завидев мой силуэт в свете молний, просто запер ворота конюшни.

Думали, это меня остановит? Я не намерена сидеть в этом доме ни мгновенья!

Правда, путь до городских ворот превращается в испытания выдержки Ливень размыл дорогу, ураган обвалил деревья. Сколько массивных веток мне пришлось перелазить с отцовским чемоданом наперевес, одному дракону известно!

Дракон.

Моему дракону, как раз, ничего обо мне неизвестно. Наверное, он так и остался у распахнутого окна, напитываясь чувством собственного превосходства. Еще бы: выгнал жену в ночь и рад.

Или уже празднует с маркизой свободу и совсем обо мне не помнит?

Маркиза. Маркиза Оливия. Едва вспоминаю о ней, как лицо вспыхивает от гнева.

Или это от холода? Не важно. Важно то, что мерзавка в тепле, в замке, а я тут. На этой дороге.

Представляю, с каким удовольствием макнула бы ее в ту лужу, в которую едва не упала сама.

А что? Ей же нравится быть в моей шкуре: спать с моим мужем, носить мою сорочку. Пусть и лужу забирает!

А мне не нужна лужа. Мне сейчас нужно тепло хотя бы на одну ночь. Всего лишь сухая постель, чтобы дожить до рассвета и решить, куда бежать дальше.

Я чувствую, как под плащом на запястье пульсирует метка. Она больше не греет. Тянет кожу и отзывается тупой, ноющей болью в самой груди.

Если бы я могла ее вырезать, я бы сделала это прямо здесь,

Городские ворота Вильденхольда встречают меня лязгом цепей. Стража даже не проверяет документы. Еще бы. В такую бурю нормальные люди сидят по домам.

Я проскальзываю в город, как воровка, пряча лицо под глубоким капюшоном.

Столица тонет. Потоки воды срываются с крыш домов, в ямах между брусчаткой грязь, которая расходится на брызги при каждом шаге. Магические фонари тоже сдались непогоде: свет в них то вспыхивает, то затухает почти до уголька, и тогда тени на стенах начинают плясать дикий танец.

Я тащу чемодан, и каждый шаг отдается болью в плече. В голове только одна мысль: быстрее в тепло.

Обхожу очередную лужу, проклиная все на свете.

Первая же таверна – “Горгульино гнездо”. Не самое приличное место, но когда ты вымокла до нитки – выбирать не приходится. Плевать. Мне лишь на одну ночь.

Я толкаю тяжелую дверь, вваливаюсь внутрь. Вода стекает с моего плаща на пол.

Лицо обдает теплом.

В “Гнезде” полно народу. Те, кто успел спрятаться от бури, плотно оккупировали столы. Слышен натужный хохот, стук костей по дереву и шипение поленьев в камине.

Да, контингент тот еще: возницы, стражники без шлемов, торговцы.

Пошли в бездну! Не до них!

Подхожу к стойке, за ней трактирщик. Огромный, лысый, с мясистым лицом в белесых шрамах. Смотрит на меня сверху вниз, молчит. Оценивает.

Плащ у меня дорогой, но мокрый, хотя за окном такая буря, повезло, что он вообще не порвался. Руки тонкие, не рабочие. Пальцы без колец, но на одном содрана кожа до крови.

— Чего надо?

Чувствую спиной чужие взгляды.

— Комнату. На ночь.

Трактирщик кривит рот, то ли усмешка, то ли презрение. Но сейчас мне это кажется сущим пустяком.

— Мест нет.

— Но я вижу ключи на доске, — я указываю на ряд свободных комнат. — Я заплачу вдвое.

Трактирщик даже не смотрит на деньги.

— Мест нет, убирайтесь!

Что?

Как он смеет?

Я вспыхиваю и, перехватив чемодан, вылетаю в бурю. Тело, успевшее немного согреться, теперь дрожит еще сильнее. Гордость еще жива, но силы уже на исходе.

Пробую еще дважды. В “Долине Гро” меня не пускают даже на порог, в “Ржавой двери” трактирщик смотрит будто сквозь меня.

Ни один из них не согласился помочь леди в беде даже за деньги.

Значит…

Они не просто не хотят меня пускать. Им запрещено!

Стою на мостовой, не понимая, куда идти. Ливень утихает, но порывы ветра не думают успокаиваться. Я дрожу, зуб уже не попадает на зуб.

Умудрилась выбрать самое подходящее время для гордого ухода.

Я бреду, не разбирая дороги. Мысли скачут: родительский дом, метка, Рагнар, маркиза. И вдруг образ. Старое, морщинистое лицо, с самыми добрыми глазами.

Гертруда.

Старая кормилица осела здесь после того, как мой отец отослал ее на покой.

Осталось найти ее дом.

Маленький перекошенный домик, вросший в землю, но из окна все еще бьет робкий, живой свет свечи.

Я сомневаюсь. Но если не она, придется идти под мост.

Набираю в грудь воздух и заношу руку. Стучу три раза.

Дверь приоткрывается.

— Гертруда… — мой голос срывается, превращаясь в жалкий всхлип.

Старуха щурится, поднимая лампу. Ее лицо, изрезанное морщинами, вдруг меняется.

Она почему-то не бросается мне на шею. Напротив, она отступает, и ее рука, судорожно сжавшаяся на дверном косяке, начинает мелко дрожать.

— Мне некуда идти, Гертруда. Они… они не пускают меня ни в одну таверну. Никто не хочет сдавать мне комнату на ночь.

— Уходи, — шепчет старуха. — Нет у меня ничего.

— Гертруда, это же я! — я пытаюсь сделать шаг вперед, но она выставляет перед собой сухую ладонь.

— На тебе метка смерти. Черное клеймо Валериуса.

Она резко приближается и рывком задирает рукав.

Я смотрю на свою руку и не узнаю ее. Когда это появилось? Почему я не чувствовала?

Там, где раньше сияла нить истинной связи с Рагнаром, теперь пульсирует уродливое черное плетение. Тонкие прожилки, похожие на лапы паука, шевелятся, отравляя остатки связи.

Глава 4

Сегодня ночью я была там. В нашей прошлой жизни.

Мне снился сад “Зеленого Шума”, то самое место, где Рагнар ненадолго забывал о войне, о генеральском мундире и становился просто моим мужем.

Мы просто стояли рядом, и он медленно убирал непослушную прядь волос с моего лица. Его пальцы теплые, шершавые от рукояти меча, но касались моей кожи так нежно, словно я – самое хрупкое, что может быть.

Мы молчали, но в этом молчании больше любви, чем во всех клятвах мира.

Я просыпаюсь с этим фантомным ощущением тепла на щеке. Мои губы еще хранят сладость того воздуха, а сердце бьется ровно и спокойно.

Но мир вокруг тут же лупит меня правдой по лицу.

Муж предал меня, я ушла из дома в ночь с одним чемоданом, от чего, кстати, жутко продрогла.

Это осознание вынимает душу больше, чем любые кошмары. Лучше бы мне снились монстры, чем этот ласковый, любящий Рагнар, которого больше не существует.

Рагнар.

Я запрещаю себе думать о нем, но мысли лезут, цепляются одна за другую. Что он сейчас делает? Спит? Или уже проснулся? Была ли Оливия в его объятиях?

Зажмуриваюсь, пытаясь выдавить эти образы из головы, но они въелись под веки.

— Очнулась, бедняжка? — Гертруда возится у печи, мешая что-то в закопченном котелке. В воздухе плывет горький аромат полыни и кореньев.

Рядом, на веревке, висит мой плащ и платье, в котором я вчера убегала. Рагнар любил его. Интересно, он сейчас вообще помнит, как я выгляжу?

Или занят маркизой так, что даже не вспоминает о родной жене?

Провожу пальцами по пустому месту на безымянном пальце. Там, где было кольцо. Там, где теперь только вздувшаяся красная полоса от того, как я сдирала металл вместе с кожей.

Я молча смотрю в одну точку. Вчерашний вечер проносится перед глазами калейдоскопом издевок: запертые двери, остекленевшие взгляды трактирщиков, ливень...

Метка. Бездна!

Смотрю на руку. Черные линии никуда не делись.

Пока я спала, они словно проросли выше по запястью. Они не просто шевелятся. Теперь они пульсируют в такт чему-то. Может, сердцу? Может, чему-то чужому?

Я прижимаю руку к груди, и на секунду кажется, что там, под кожей, бьется второй пульс. Слабый, еле различимый, но настойчивый.

Гертруда долго смотрит на мою руку. Потом переводит взгляд на лицо. В ее глазах что-то, не похожее на жалость.

Что это? Страх? Или знание?

— На, пей. Согреет изнутри, — она протягивает мне глиняную кружку.
Если не хочет и не расскажет. Такая уж она. Повезло, что переночевать пустила.

Отвар обжигает, он невыносимо горький, но я пью жадными глотками, чувствуя, как внутри понемногу отступает тревога.

Ей на смену приходит какое-то… Отчаяние. Слезы, которые я сдерживала всю ночь, вдруг наворачиваются на глаза. Я не всхлипываю. Они просто текут по щекам, падая в кружку с горьким отваром.

Гертруда молчит, потом неторопливо наклоняет голову и, будто не видя слез, спрашивает.

— Куда ты теперь?

— Мне надо к Юлиану Кельдеру. Вчера, когда я вернулась домой…

Домой.

Произношу и понимаю, что в глотке встал ком. Дома у меня больше нет. Сглатываю.

— Когда я вернулась… Туда. Грегор, дворецкий, распоряжался приготовить малый кабинет. Рагнар ждет Юлиана у себя сегодня. У них с мужем там свои дела, армия или политика… Кулуарная встреча генерала и законника. Мне нужно успеть к Юлиану до того, как он доберется до замка.

Гертруда молча кивает, подливая мне отвар.

— Не торопись. На рынке болтали, что его карету ждут в Канцелярии только к обеду. Вестник от Магистра прискакал намыленный: они застряли в грязи. Кони выдохлись.

К обеду.

— Значит в замке он будет не раньше заката. Тогда я сначала иду в банк.

Я быстро переодеваюсь в платье. Надо выглядеть достойно, чтобы в банке Кассиана не смели сомневаться. Оставляю чемодан с вещами у Гертруды и выхожу.

В воздухе пахнет свежестью и сырым камнем. Небо затянуто низкой, свинцовой пеленой, которая давит на шпили зданий. Улицы мокрые, скользкие. С крыш еще капает. Водостоки не справляются, вода течет прямо по мостовой.

В городе тихо, люди попадаются редко, идут быстро, прячут лица.

Я бреду по мокрой мостовой, стараясь держаться ближе к стенам. И вдруг ловлю на себе взгляд. Он колючий, тяжелый. Друзья так не смотрят.

Оборачиваюсь – никого. Лишь двое стражников сворачивают за угол, да торговец спешит открыть лавку.

Странно. Показалось?

Я быстро сворачиваю в переулок и выхожу на главную улицу.

Захожу за угол. Жду.

Следом никто не выбегает. Значит, показалось. Или не показалось? Голова и так кругом, скоро мерещиться начнет.

Здания здесь массивные, тяжелые, давящие своей древностью. Здесь чище, ровнее, фонари горят ровно. Магии не жалеют.

Этот город прекрасен, если ты его часть. А я? После вчерашних отказов я уже сомневаюсь.

Я чужая для горожан. Для мужа. Даже в собственном доме вчера, я уже стала чужой.

А ведь мне казалось, что этого никогда не произойдет. Десять лет я изучала генерала.

Знала, когда он злится по едва заметной пульсирующей жилке на виске. Знала, что если он молчит за ужином, что-то снова стряслось на границе. Знала, как пахнет его кожа после дождя: свежестью и чуть-чуть дымом, будто сам дракон внутри разгорается.

А теперь я не знаю о нем ничего.

И хуже всего он сам позволил этому случиться.

Под эти унылые мысли дохожу до небольшой площади.

Банк Кассиана видно издалека: светлый камень, высокие ступени под козырьком, над дверью кованый ворон с монетой в клюве.

Поднимаюсь, стряхиваю воду с плаща, толкаю дверь. Внутри прохладно и пахнет воском. Тишина нарушается лишь скрипом перьев и тихим шелестом монет за решетками.

Управляющий, пожилой мужчина, занят свитками. Но, едва успевает поднять взгляд на меня, его лицо меняется.

— Леди Форсберг, — произносит он с деланным спокойствием, выходя из-за стола. — Чем могу помочь?