Развод: Счастье не по Госту

Глава 1

Будильник на тумбочке еще не успел захлебнуться своим электронным визгом — я нажала на кнопку за две минуты до срока. Пять тридцать. Организм, выдрессированный годами «невидимого фронта», работал точнее любых швейцарских хронометров.

В спальне стояла та серая, вязкая полутьма, которая бывает только в конце октября, когда утро кажется лишь затянувшимся продолжением ночи. Рядом тяжело и мерно сопел Костя. Он спал на спине, широко раскинув руки, по-хозяйски занимая две трети нашей не самой узкой кровати. Я осторожно, стараясь не качнуть матрас, сползла на пол. Ноги тут же обожгло холодом линолеума — в углу у окна он давно отклеился, и из щели под плинтусом немилосердно тянуло сквозняком. Руки Кости так и не дошли приклеить его за последние три года, хотя в ЖЭКе его считали лучшим мастером — «золотые руки», так говорил начальник участка.

На кухне меня встретил гудящий холодильник — наш старый «Атлант», который периодически начинал дребезжать так, будто внутри него бился в агонии какой-то мелкий зверек. Я привычно пришлепнула его ладонью по боку, и он затих.

Первым делом — чайник. Потом — утюг. Пока вода закипала, я достала из шкафа гладильную доску. Сегодня была очередь голубой рубашки. Костя любил, чтобы воротничок стоял колом, а на рукавах не было ни единой лишней складки. Я вела подошвой утюга по хлопку, и облако горячего пара ударило в лицо. В этом паре была вся моя жизнь — влажная, душная, состоящая из мелких, монотонных движений.

Я посмотрела на свои руки. Кожа на костяшках покраснела и шелушилась — результат ежедневного мытья сотен чашек и рук в детском саду. Щелочное мыло и жесткая вода делали свое дело. Я выдавила на ладонь остатки крема «Ромашка» из мятого тюбика. Запахло чем-то аптечным и дешевым. Крем впитался мгновенно, не оставив даже намека на мягкость. «Надо бы купить что-то получше», — промелькнула мысль и тут же погасла. Насте нужны новые кроссовки для физкультуры, а Косте — новый набор сверл, он вчера полвечера ворчал, что старые затупились. Какое уж там масло карите.

На воротничке рубашки я заметила крошечную серебристую крупинку. Блестка? Едва заметная искра, запутавшаяся в нитях хлопка. Я стряхнула её ногтем. Наверное, в садике прицепилась вчера, когда мы с ребятами делали аппликации из фольги. Или в автобусе кто-то задел. Внутренний голос, тихий и осторожный, попытался что-то шепнуть, но я привычно прибавила громкость телевизора — там как раз начинались утренние новости.

Завтрак — это святое. Костя не признавал бутербродов. «Мужчина должен есть горячее, Алена, иначе откуда силы?» — говорил он, уплетая мою стряпню.

Я поставила вариться овсянку. На вторую конфорку — сковороду для омлета. В духовку — противень с вчерашними сырниками, чтобы Настя могла перекусить перед школой. В воздухе поплыли ароматы дома: жареного масла, ванили и свежесваренного кофе.

Кофе я варила в турке. Только для Кости. Он любил «Лаваццу» в золотистой пачке. Пачка стоила как три моих обеда, но я послушно покупала её дважды в месяц. Сама я пила чай. Старый, застиранный пакетик, который я заваривала уже второй раз — всё равно после молока вкус не чувствуется, а экономия должна быть экономной.

— Алена, ну сколько можно греметь? — Костя появился на пороге кухни, почесывая волосатый живот под растянутой майкой.

Он выглядел заспанным и недовольным. Взгляд уперся в кастрюлю с кашей.

— Опять овсянка? Мы что, в английском приюте?

— Кость, ты же сам говорил, что для желудка полезно, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Садись, сейчас омлет с беконом будет.

Он грузно опустился на табурет, который жалобно скрипнул под его весом. Костя был крепким мужчиной, «сбитым», как говорили соседки. Его широкие плечи и тяжелые кулаки внушали уверенность, что за ним — как за стеной. Правда, иногда эта стена казалась мне глухой и неоштукатуренной.

Я поставила перед ним тарелку и чашку кофе. Аромат дорогого зерна заполнил кухню, и я невольно втянула его носом.

Костя зачерпнул ложку каши, прожевал, сморщился.

— Недоварила. Клейстер какой-то. Ален, ну ты восемнадцать лет кашу варишь, неужели нельзя технологию запомнить?

Он отодвинул тарелку и взялся за кофе. Сделал глоток, прикрыл глаза.

— Вот это дело. Хоть что-то ты делаешь идеально.

Он посмотрел на меня поверх чашки. Его взгляд прошелся по моему лицу, задержался на растрепанном хвостике, на старом халате, который я носила еще до рождения Насти.

— Знаешь, в ЖЭКе вчера бухгалтерша новая была. Людмила Сергеевна. Твоего возраста, кажется. Так у неё стрижка — волосок к волоску, костюмчик сидит, лицо… ну, как с обложки. А ты? Вечно в этом рубище, глаза заспанные, руки как у прачки. Приятно же на женщину смотреть, когда она… ну, женщина. А не придаток к плите.

Слова упали тяжело, как камни в мутную воду. В груди что-то мелко задрожало. Я посмотрела на свои пальцы, судорожно сжимающие край столешницы. Мне сорок два. И я каждое утро встаю в пять тридцать, чтобы у него была чистая рубашка и свежий омлет.

— Кость, мне в садике к семи утра надо быть. У меня двадцать пять детей, мне там не в костюмчиках дефилировать… — начала я, но он перебил меня коротким взмахом руки.

— Ой, ладно. Начинается. Оправдания для бедных. Просто признай: тебе лень. Ты забила на себя, Алена. Жиром заросла, интересы — только скидки в «Пятерочке». Тошно иногда.

Он допил кофе одним глотком и встал.

— Пойду одеваться. Рубашка готова?

— На доске, — ответила я пустоте.

На кухню скользнула Настя. В семнадцать лет она была похожа на тонкую, острую камышинку. В наушниках, с вечно недовольным выражением лица — типичный подросток. Она чмокнула меня в щеку, едва коснувшись губами, и тут же бросила взгляд на дверь, за которой скрылся отец.

— Опять он ворчит? — шепотом спросила она.

— Да нет, доченька, так… рабочий момент. Садись завтракать.

— Не хочу я твою кашу, мам. Я опаздываю. Сырник возьму.

Она открыла духовку, схватила сырник салфеткой и начала быстро запихивать его в рот.

Глава 2 (Костя)

от лица Кости

Тяжелая железная дверь подъезда захлопнулась за моей спиной с приятным, окончательным лязгом. Словно гильотина отсекла всё это серое, липкое и пахнущее подгоревшей овсянкой месиво, которое Алена называла «нашим домом».

Я стоял на крыльце, жадно вдыхая сырой октябрьский воздух. Он был пропитан гарью, мокрым асфальтом и предчувствием настоящей жизни. Там, на четвертом этаже, осталась женщина в застиранном халате, которая смотрела на меня так, будто я — её персональный пенсионный фонд, обязанный выдавать дивиденды в виде чистых носков и выслушивания жалоб на капризных детсадовцев.

— Господи, как же душно, — пробормотал я, поправляя воротник старой куртки.

Эту куртку я называл «камуфляжем». Дешевая синтетика, обшлага, засаленные от постоянного контакта с гаечными ключами и трубами. В этой одежде я был для мира просто Костей. Сантехником из ЖЭКа. Человеком-функцией, которого вызывают, когда из унитаза начинает хлестать то, о чем не принято говорить за обедом. Но мир не знал, что под этой оболочкой бьется сердце льва, рожденного для яхт и дорогих сигар, а не для прочистки жироуловителей в столовых.

Я зашагал в сторону гаражного кооператива «Рассвет». Грязь под ногами чавкала так же уныло, как Алена по утрам. Каждое её движение — этот вздох перед тем, как поставить чайник, эта покорная сутулость у гладильной доски — вызывало у меня зуд под кожей. Она превратилась в функцию. В деталь интерьера, которая со временем покрылась пылью и трещинами. Восемнадцать лет... Черт, иногда мне казалось, что я отбываю пожизненный срок в камере, обитой дешевыми обоями в цветочек.

А ведь когда-то я на неё засматривался. Наверное. Память подсовывала какие-то бледные картинки из девяностых, но они казались кадрами из чужого, скучного кино. Теперь же передо мной была просто уставшая тетка, которая разучилась улыбаться без повода и пахла детским мылом.

Возле гаража номер 342 я остановился. Огляделся по сторонам — никого. Только старый хромой пес сторожа Степаныча лениво тявкнул где-то в тумане.

Замок поддался с первого раза. Внутри пахло старым маслом, резиной и — едва уловимо — моим настоящим «я». Я щелкнул выключателем. Тусклая лампочка выхватила из темноты Её.

Моя «пятерка». BMW 2012 года. Для кого-то — старое ведро с завышенным самомнением, для меня — телепорт в другую реальность. Она была черной, как грехи праведника, и даже под слоем гаражной пыли выглядела хищно.

— Привет, девочка, — шепнул я, проводя ладонью по холодному капоту.

Трансформация началась.

Я скинул «камуфляж». Рабочая роба полетела в угол, на кучу ветоши. Там ей и место. В скрытом стенном шкафу, который я соорудил сам и снабдил надежным замком, висела моя настоящая кожа.

Белая рубашка. Я сам её гладил здесь, в гараже, маленьким дорожным утюгом, потому что не доверял Алене. Она бы обязательно оставила складку или, чего доброго, прижгла бы ткань своими мыслями о нехватке денег на новые шторы. Пиджак. Темно-синий, «приталенный», с этикеткой, на которой красовалось гордое «Armani». Пусть это был Armani из подпольного цеха в пригороде, но выглядел он на миллион. По крайней мере, Камилла не жаловалась.

Я надел часы. Массивные, тяжелые «Rolex». Реплика А-класса, как уверял продавец. Они приятно холодили запястье, добавляя веса каждому моему жесту. Когда я вскидывал руку, чтобы поправить волосы, я чувствовал себя человеком, чье время стоит очень дорого.

В зеркале, прикрученном к дверце шкафа, на меня смотрел Константин. Успешный подрядчик. Мужчина в самом соку, знающий себе цену. Глаза блестели — это был азарт игрока, который поставил на кон всё и намерен сорвать банк.

Я достал из кармана тот самый телефон. «Самсунг», подарок Алены. Подарок... Господи, она даже в выборе техники была предсказуема и скучна. «Он надежный, Костик, и батарею держит долго». Батарею он держит... Мне не нужна была батарея, мне нужен был статус. Но для Камиллы у меня был другой аппарат, тонкий iPhone, который я прятал в бардачке машины.

Я ввел пароль. 120594. Дата рождения Камиллы. Эти цифры отзывались в моем теле приятным теплом, словно глоток хорошего коньяка.

Экран вспыхнул. Десять пропущенных от Камиллы.

«Мой Лев, ты проснулся? Мне снилось, как мы на Мальдивах. Хочу завтрак в постель и тебя...»
«Кость, ты купил те билеты в театр? Хочу быть самой красивой сегодня для тебя».

Я улыбнулся. Камилла... Ей было двадцать четыре. Она пахла весной, азартом и дорогим кремом для загара, хотя за границей была всего раз — в Турции. Но в её глазах я видел то, что Алена похоронила под горой грязного белья — восхищение. Для Камиллы я был героем, добытчиком, человеком, который решает проблемы одним звонком.

А ведь всё, что я делал — это просто вовремя перенаправлял финансовые потоки.

Мои мысли невольно вернулись к тем сорока тысячам. «Фонд обучения Насти». Смешно. Насте семнадцать, у неё вся жизнь впереди, она молодая, пробьется. А мне нужно жить сейчас. Машина требовала замены тормозных дисков, а Камилла — внимания. Когда я забирал эти деньги со счета, я не чувствовал, что краду. Я «занимал» у будущего ради настоящего.

— Папа заработает, папа вернет, — пробормотал я, садясь в кожаное кресло BMW.

Салон встретил меня запахом «кожаного» освежителя и тишиной. Я нажал кнопку пуска. Двигатель отозвался утробным рыком. Чуть неровным — свечи уже просились на покой, но для непосвященного уха это был звук мощи.

Я открыл бардачок, чтобы достать жевательную резинку, и рука наткнулась на плотный конверт. Тот самый, из банка.

Я замер. Сердце сделало лишний кувырок и ударилось о ребра.

Медленно, стараясь не помять манжеты, я извлек письмо. Пробежал глазами по сухим строчкам. «...финальное уведомление... задолженность по кредитному договору... в случае непогашения в течение пяти рабочих дней... изъятие залогового имущества...»

— Твари, — выдохнул я.

Машина была куплена в кредит на имя Алены (у неё была «белая» зарплата в садике, а у меня — серые схемы), но платил-то я! Точнее, должен был платить. Но последний месяц выдался тяжелым. Камилле захотелось то самое колье — она увидела его в витрине и так жалобно закусила губу, что я не устоял. Плюс страховка, плюс бензин...