Развод. Сын, которого ты скрывал

Пролог

– Ты уже вернулась со смены? – Владимир ловит мой взгляд в зеркале и улыбается одними глазами.

– Как видишь...

Прислоняюсь плечом к прохладному косяку двери, скрещиваю руки на груди. Раньше я любила вот так стоять и смотреть, как он бреется.

Есть особая, пугающая интимность в том, как мужчина добровольно подносит бритвенное лезвие к собственной шее. Одно неверное движение – и уютная семейная жизнь окрасится в красный.

Смотрю в спину мужа и думаю: знает ли он, как близко сейчас ходит по краю?

Ноги гудят после суток дежурства, в голове ещё звучит писк датчиков из реанимации, но я не ухожу спать. Я смотрю на него.

В ванной пахнет влажной горячей духотой и ментолом. Муж стоит перед зеркалом, накинув полотенце на бедра. На его лице – пышная шапка пены, из-за которой он похож на доброго домашнего Санту.

Станок уверенно и ритмично скользит по щеке. После бритвы остаётся розовая гладкая кожа, такая беззащитная и нежная, что на секунду мне становится стыдно за свои подозрения.

– Тяжёлая ночка? – добавляет он, споласкивая бритву под струей воды. – Видно, что устала.

– Всё как обычно, Влад. Роды, истерики, отказ от ребенка...

Я не отвожу взгляд от мочки его уха. Там, у самого хрящика, крошечная впадинка. Словно след от укола. Свекровь смеялась, что его «пометили» в роддоме, чтобы не украли. А я, целуя мужа в висок, всегда шептала, что это его «точка счастья».

– Даже так? – Темная бровь в деланом негодовании взлетает вверх.

Ему явно неинтересно. Он уже мыслями на совещании, ворочает миллионами. Мои «больничные страшилки» для него просто белый шум.

– Если честно, смена – кошмар... – задумчиво отвожу с лица выбившуюся прядь. – В три ночи малыш с патологией родился, еле выжил, а папаша даже не приехал. Роженица в панике бьется.

Владимир точным хирургическим движением ведет лезвием по скуле.

– Главное, что ребенок жив, правильно? Ты у меня молодец! – игриво подмигивает моему отражению.

– Да, я молодец, – усмехаюсь. – Мать сама дура, даже на учет не вставала. И мужа у неё нет, мозги некому вправить.

Делаю глубокий вдох и будто случайно бросаю замечание:

– Кстати, мозгов нет, но девушка красивая. Вроде, модель, Снежаной зовут. Не слышал о такой?

Муж мычит что-то нечленораздельное, а бритва на секунду замирает на коже. Едва заметно. Если бы не смотрела так пристально, то пропустила бы. Но Владимир тут же продолжает уверенное движение вниз, к подбородку.

– Не жалей её, другого папика найдёт, – бросает он ровно.

Я отлипаю от косяка и делаю шаг в ванную. Встаю у него за спиной.

– И самое смешное, – шепчу я, глядя в зеркало прямо в его карие глаза. – Отца ребёнка зовут как тебя. Владимир. И группа крови четвертая отрицательная, как у тебя. И точка на ушке тоже... Удивительно, правда?

Лезвие соскальзывает и с грохотом падает в раковину. На шее Влада расцветает красная полоса. Выглядит жутко. Будто на него в подворотне напал маньяк.

– Чёрт... Ты чего несешь-то? – Сипит недовольно.

– Ты порезался, кажется? – хладнокровно срываю полотенце и протягиваю ему.

Я вижу своё отражение рядом с ним. Уставшая женщина с темными кругами под глазами. Внешне я спокойна, но внутри бушует буря. Сейчас в пыль рассыпается последняя надежда на ошибку, на глупое совпадение.

Я слишком хорошо знаю своего мужа, чтобы понять: его реакция – это чистосердечное признание.

Я сую руку в карман джинсов. Пальцы нащупывают жесткий пластик.

Достаю белый идентификационный браслет – ту самую «бирочку». На фоне дизайнерского мрамора дешёвая клеенчатая полоска с кривыми синими буквами выглядит чужеродной.

Кладу браслет на край раковины. Сухой, тихий стук пластика о фаянс кажется оглушительным.

Владимир тяжело, всей массой, наваливается на края раковины, словно у него вдруг отказали ноги. В белую пену капают редкие пятна крови, окрашивая её в розовый цвет. Он даже не смотрит на браслет. Он медленно, очень медленно поднимает взгляд на меня в зеркале.

И ледяной ужас струйкой струится между лопаток.

Я прожила с этим человеком двенадцать лет. Я видела его в ярости, когда срывались сделки. Видела в горе, когда он хоронил отца. Но таких глаз я не видела никогда.

Вместо зрачков у него – две чёрные дыры. Абсолютная, засасывающая пустота. Там нет ни раскаяния, ни паники, ни мольбы. Там – боль зверя, который попал в капкан и понимает, что единственный способ вырваться – это отгрызть себе лапу. Меня затягивает в эту черноту, и мне сейчас страшно стоять с ним рядом.

– Снежана сказала, отец ребёнка дал денег, чтобы его не было, – продолжаю я, усилием воли не сводя с него взгляд. – Он думал, что проблема решена. А он выжил, Влад. Твой сын выжил. И он копия ты.

Тихо капает вода из крана, медленно унося в канализацию розовую пену.

– Нет... – хрипло выдавливает он.

– Мальчик, 2800, – гулко произношу я. – Недоношенный, но стабильный. Поздравляю, Влад. Ты снова стал отцом.

Я разворачиваюсь, чтобы выйти. Мне нечем дышать в этой комнате, пропитанной запахом ментола. Но он хватает меня за запястье железной хваткой.

У него ладонь влажная и скользкая от пены. Я оборачиваюсь.

Влад сглатывает, кадык на его горле дергается.

– Оль, скажи честно, как врач... У него ведь тоже, наверное, патологии, несовместимые с жизнью? Он... – голос дрогнул, – он умрёт?

У меня темнеет в глазах. Я смотрю в его красивое, окровавленное лицо и вижу не мужчину, а чудовище.

Резко дергаю рукой, вырываясь из захвата.

– Он здоровее тебя, Влад, – выплевываю я ему в лицо. – У него только грыжа. А у тебя – гниль вместо сердца. И это не оперируется.

Я разворачиваюсь на пятках и выхожу, плотно прикрыв за собой дверь. Оставляю его одного, наедине с холодным кафелем, кровью на руках и нежданной радостью отцовства.