Развод. Тайна малахитовой шкатулки.

Глава1

Пыль в старой городской библиотеке имела свой особенный характер. Она не была грязью, принесенной с улицы на подошвах сапог, — это была благородная пыльца времени, осевшая на корешках, пропитанная запахом подсохшего клея, типографской краски и того едва уловимого аромата ванили, который источают только очень старые страницы.

Тамара Петровна Маслякова стояла на приставной лестнице, зажав между коленями тяжелый том энциклопедии. Ей было сорок два, но в этих пыльных лабиринтах она чувствовала себя вне возраста. Для редких читателей она была частью интерьера — такой же надежной и безмолвной, как дубовые стеллажи. Она знала, что её серое платье и аккуратно собранные в узел волосы делают её невидимкой. И это её устраивало. В мире, где двадцать лет назад навсегда погас свет её самой большой надежды, быть невидимой — значило быть в безопасности.

— Тамара Петровна, вы там не уснули? — глухой голос снизу заставил её вздрогнуть.

Это был Григорий Савельевич, один из тех немногих «книжных червей», что еще предпочитали бумагу экранам смартфонов. Он искал что-то о фортификационных сооружениях восемнадцатого века. Тамара ловко спустилась, протягивая ему книгу.

— Ваше сокровище, Григорий Савельевич. Аккуратнее со страницами, они почти прозрачные.

Мужчина что-то пробурчал, уткнувшись в оглавление, а Тамара вернулась к своему столу. На нем стояла чашка остывшего чая и лежала маленькая записка: «Зайти в хоспис к Анне Ивановне».

Эта обязанность возникла полгода назад. Анна Ивановна, бывшая акушерка, доживала свои дни в казенных стенах, и почему-то именно Тамару судьба выбрала в качестве её последнего слушателя. Тамара не знала, почему ходит туда. Может, потому что привыкла отдавать долги, которых не брала. А может, потому что в присутствии умирающей старухи её собственная замерзшая жизнь казалась чуть более осмысленной.

Выйдя из библиотеки, Тамара поежилась. Октябрь в этом году выдался колючим. Ветер срывал с кленов листья, похожие на обрывки старых писем, и швырял их под колеса редких машин. Город тонул в сумерках — серый, неуютный, пропахший мокрым асфальтом и дымом.

Она зашла во фруктовую лавку. На прилавке, среди пожухлых яблок, лежал один-единственный персик. Крупный, ворсистый, неестественно яркий для этого времени года. Он выглядел как осколок лета, случайно застрявший в горле осени.

— Сколько за него? — спросила Тамара.

Продавец, пожилой мужчина с тяжелым взглядом, назвал цену, которая заставила её на секунду замереть. Но Тамара достала кошелек. Она знала, что Анна Ивановна уже почти ничего не ест, но этот персик был последним жестом милосердия, который она могла себе позволить.

Хоспис встретил её запахом хлорки и дешевого освежителя воздуха. Здесь время не шло, а сочилось, как лекарство из капельницы. Тамара привычно кивнула дежурной сестре и прошла в дальнюю палату.

Анна Ивановна за последний месяц стала совсем прозрачной. Кожа на её руках напоминала пергамент, сквозь который проглядывали тонкие, как нитки, синие вены. Когда Тамара вошла, старуха медленно открыла глаза. В их мутной глубине вдруг вспыхнул странный, лихорадочный огонь.

— Пришла… Книжная душа пришла.

Тамара присела на край жесткого стула и положила персик на тумбочку. Старуха не посмотрела на фрукт. Её рука, похожая на птичью лапу, резко метнулась вперед и вцепилась в запястье Тамары. Хватка была неожиданно крепкой.

— Слушай меня, Маслякова, — прохрипела она. — Времени нет. Двадцать лет я носила это в себе.Бог наказал меня.. Думала, унесу в могилу эту тайну. а теперь вижу — грехи не пускают. Там, — она ткнула пальцем в потолок, — отчет потребуют...

Тишина в палате стала звенящей...

— Та ночь, — Анна Петровна закашлялась. — Две Масляковых рожали... Ты и Наталья. У неё — пустоцвет, плод замер. А у тебя… у тебя богатырь был. Закричал так, что стекла задрожали.Но ты под наркозом была..не слышала...

Тамара замерла. Холодная волна предчувствия пробежала по её спине. Она вспомнила ту ночь двадцать лет назад. Грозу, ослепительно белый свет ламп в роддоме и тишину, которая наступила, когда врач сказал: «Мертвый. Смиритесь».

Тамара почувствовала, как комната поплыла перед глазами.

— О чем вы говорите? Мне сказали…

— Сказали то, что велел брат Натальи, Геннадий.— старуха перешла на шепот. — Он тогда прилетел, как коршун. Большой человек, при деньгах. Сестру он любил до безумия, боялся, что она с собой покончит. Он всех купил. И главврача, и меня припугнул и денег дал... А мужикам вашим — Илье твоему и Михаилу, Наташиному мужу — лапши на уши навешали. Илье сказали — помер младенец, Мише сказали — родился. Оба верили, оба плакали... один от горя, другой от радости.

Старуха вцепилась в запястье Тамары с неожиданной силой.

— Ищи в малахите, Тома. Твой муж,Илья попросил меня сходить с ним к вам домой и помочь вещи собрать для выписки...не мог он сам...тяжело ему было.. а я когда сумку твою паковала.увидела шкатулку твою малахитовую. Ну и спрятала туда правду,пока Илья на кухню ходил.. совесть меня грызла..Я думала ты раньше найдешь,а оно вон как вышло то... Не пошли мне денгьги те на пользу.,квартиру я купила,хорошую,но не было в ней счастья...и заболела я,.. наказал меня бог.... Верь камню,Тамара,,там вся правда..да вот еще,возьми.....виновата я перед тобой.....

Анна Ивановна дрожжащей рукой протянула мне письио....

-Прости меня!-это были ее последние слова..

Анна Ивановна обмякла. Её хватка ослабла. Тамара сидела неподвижно. Вся её жизнь, все двадцать лет «счастливого» брака только что рассыпались в прах. Илья не предавал её тогда — он был таким же обманутым дураком, как и она сама. Но от этого было не легче.

Тамара молча сунула письмо в карман кордигана и вышла из палаты.

Домой Тамара добиралась как в тумане. Она открыла дверь своим ключом. В прихожей стояли туфли Ильи — идеально начищенные. Из кухни доносился звук телевизора.

— Тома, это ты? — донесся голос мужа. — Что-то ты припозднилась.

Глава 2

Остывший чай в кружке покрылся тонкой, едва заметной пленкой. Тамара сидела на кухне в полной темноте, не зажигая света, и только тусклый отблеск уличного фонаря, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы, ложился на исцарапанную поверхность стола неровной серой полосой.

В кармане её старого домашнего кардигана лежала голубая бирка. Клеенчатый лоскуток казался неестественно горячим, он словно прожигал ткань и кожу, пульсируя в такт её участившемуся сердцебиению. «Живой». Это слово, выведенное выцветшими чернилами, теперь стояло перед её глазами постоянно, заслоняя собой всё: и пыльные полки библиотеки, и предсмертное лицо Анны Петровны, и привычную, годами выверенную геометрию её квартиры.

Двадцать лет она жила в мире, где всё было понятно и горько. Смерть сына была тем фундаментом, на котором они с Ильей построили свой тихий, серый быт. Они берегли друг друга, как берегут надтреснутую вазу — осторожно, не дыша, боясь малейшего сквозняка. Так ей казалось.

Она ждала Илью,с которым нетерпелось поделиться новостью.Сказать,что их сынок жив...

В подъезде глухо хлопнула дверь, послышался стон старого лифта. Тамара не шелохнулась. Она знала этот ритм: шаги на лестничной площадке, минутная возня с ключами, тяжелый вздох перед тем, как переступить порог.

Дверь открылась. В прихожей вспыхнул свет, резанув по глазам даже сквозь кухонный дверной проем.

— Тома? Ты чего в темноте сидишь? — голос Ильи прозвучал неожиданно бодро, с какой-то новой, несвойственной ему за последние годы пружинистостью.

Тамара медленно поднялась и вышла в коридор.

Илья стоял, прислонившись к косяку, и стягивал ботинки. Совершенно новые ботинки, из дорогой гладкой кожи, которые он купил на прошлой неделе, сказав, что «удачно подвернулись по акции». Теперь Тамара видела — никакой акции не было. Эти ботинки стоили как две её зарплаты.

Но не обувь заставила её замереть.

Запах. Он ударил в нос, перебивая привычные ароматы их дома — запах воска для мебели, старых книг и хозяйственного мыла. От Ильи пахло чужим триумфом. Это был густой, удушливо-сладкий аромат, в котором смешались нотки переспелой малины, пудры и чего-то химически-яркого. Фуксия. Так пахнет женщина, которая хочет, чтобы её заметили за версту. Женщина, которая не боится оставлять следы.

И след был. На светлом воротнике его рубашки, прямо под челюстью, красовалось небольшое мазковое пятно — розовато-лиловое, вульгарное в своей очевидности.

Тамара посмотрела на мужа и ей почему то сразу расхотелось делиться с ним сокровенным..

— Где ты был, Илья? — спросила она тихо. Голос не дрожал, он был сухим и безжизненным, как опавшая листва.

Илья наконец выпрямился, бросил ключи на тумбочку. Они звякнули слишком громко в застывшем воздухе прихожей. Он посмотрел на неё, и в его взгляде Тамара не увидела ни вины, ни страха. Только раздражение. Глубокое, копившееся годами раздражение на человека, который стал слишком привычным.

— Началось, — он закатил глаза и прошел мимо неё на кухню. — Тома, я просил не устраивать допросов. Были дела на объекте, потом заехали с ребятами поужинать. Имею я право расслабиться в пятницу?

— С ребятами? — Тамара зашла следом и щелкнула выключателем.

Свет залил кухню, обнажая каждую трещинку на старой плитке, каждую щербинку на столешнице. Илья стоял у окна, засунув руки в карманы брюк. При свете ламп пятно на воротнике стало еще ярче. Оно кричало о предательстве.

— Илья, посмотри на меня.

Он нехотя обернулся. Его лицо, еще недавно казавшееся ей родным и надежным, теперь выглядело чужим. В уголках губ затаилась сытая, самодовольная усмешка.

— У тебя на воротнике помада. И от тебя пахнет так, будто ты искупался в кондитерской лавке.

Илья на мгновение замер, рука непроизвольно дернулась к шее, но он тут же взял себя в руки. Он не стал оправдываться. Не стал выдумывать нелепые истории про случайных прохожих или давку в автобусе. Вместо этого он сделал то, чего Тамара ожидала меньше всего. Он рассмеялся. Коротко, зло, срываясь на лай.

— Ну, заметила. Поздравляю. Наконец-то твои библиотечные глаза хоть что-то увидели, кроме пыли.

Он шагнул к ней, и Тамара невольно отступила, упершись поясницей в край стола. Илья навис над ней, и она почувствовала жар его тела, смешанный с тем самым запахом фуксии.

— Да, это Марина. Марина из отдела снабжения. И знаешь что, Тома? С ней я чувствую, что у меня еще есть кровь в жилах. А не кефир, как здесь, с тобой.

— Двадцать лет, Илья... — прошептала она, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. — Мы ведь всё вместе... Ты говорил, мы — одно целое.

— Целое? — Илья выплюнул это слово, как горькую косточку. — Мы были двумя инвалидами, которые вцепились друг в друга, чтобы не упасть. Но я выздоровел, Тома. Я хочу жить. А ты... посмотри на себя! Ты же памятник. Ходячий мемориал нашему мертвому сыну.

При упоминании сына Тамара вздрогнула. Рука в кармане сжала голубую бирку так сильно, что края врезались в ладонь. Ей хотелось закричать: «Он жив! Наш сын жив, Илья!», но она посмотрела в его глаза — холодные, пустые, полные презрения — и поняла: нельзя. Ему — нельзя. Этот человек больше не имел права на правду из малахитовой шкатулки. Он лишил себя этого права в ту секунду, когда впустил в их жизнь запах чужих духов.

— Ты пустая, Тома, — продолжал Илья, и его голос теперь звучал методично, почти ласково, как у палача, объясняющего устройство дыбы. — Внутри тебя ничего не осталось, кроме старых книг и тех слез, что ты выплакала двадцать лет назад. Ты застыла в том дне, когда нас выписали из роддома. А Марина... она живая. Она смеется так, что у меня зубы сводит от удовольствия. Она пахнет весной, энергией, сексом, в конце концов! А ты пахнешь нафталином и унынием. Мне тошно возвращаться в этот склеп.

Тамара слушала его, и странное чувство охватывало её. Ей должно было быть больно, невыносимо больно, но вместо этого она чувствовала... брезгливость. Словно она рассматривала под микроскопом какое-то насекомое, которое долго считала прекрасной бабочкой.

Глава 3

Дверца такси захлопнулась с сочным, дорогим звуком, отсекая промозглый октябрьский ветер и липкую тишину двора, в котором Илья Масляков оставил свое прошлое. Он откинулся на мягкое кожаное сиденье, глубоко вдохнул и прикрыл глаза. В салоне пахло хорошим табаком и каким-то хвойным освежителем — запахом пути, запахом перемен.

В кармане куртки приятно тяжелел пухлый конверт. Триста тысяч. Цифра не бог весть какая в масштабах вселенной, но сейчас эти деньги казались ему золотым слитком, ключом от всех дверей. Он чувствовал их тепло даже сквозь подкладку. Справедливая компенсация. Моральный ущерб за двадцать лет жизни в режиме «затянутых поясов» и вечного ожидания светлого завтра, которое всё никак не наступало.

— На Октябрьскую, шеф. В новый комплекс, — бросил Илья водителю, стараясь, чтобы голос звучал максимально небрежно.

Такси плавно тронулось. За окном замелькали огни фонарей, расплываясь в дождевых каплях на стекле. Илья посмотрел на свои новые туфли — гладкая кожа, идеальный шов. Тамара такие не одобрила бы. Она бы высчитала, сколько килограммов говядины или упаковок стирального порошка можно купить на эти деньги. Она бы обязательно напомнила про текущий кран или про то, что ....

При мысли о сыне в груди что-то кольнуло, но Илья привычно заглушил это чувство. Их сын умер 20 лет назад. Есть только памятник, на который Тамара молилась два десятилетия, превратив их общую квартиру в филиал кладбища. Он больше не хотел быть частью этого мемориала. Он хотел дышать, хотел тратить, хотел чувствовать себя мужчиной, а не бесплатным приложением к библиотечному каталогу.

«Ты пустая, Тома», — снова пронеслось в его голове. Он не жалел о сказанном. Напротив, чувствовал странный подъем, какой-то животный азарт. Он наконец-то вырезал эту опухоль из своей жизни. Теперь рана будет саднить, но зато он будет жить.

Марина ждала его.

Новый жилой комплекс встретил его яркой неоновой подсветкой и безупречно чистыми тротуарами. Здесь даже воздух казался другим — не застоявшимся, как в их старой «сталинке», а динамичным, пропитанным ароматом больших денег и дорогих парфюмов. Илья вышел из машины, расправил плечи и поправил лямку спортивной сумки. В боковом кармане опасно звякнула кофемолка. Он усмехнулся. Мелочь, а приятно. Марина жаловалась, что старая сгорела, а покупать новую — лишние траты. Теперь не нужно.

Лифт с зеркальными стенами поднял его на двенадцатый этаж за считанные секунды. В зеркале на него смотрел вполне еще крепкий мужчина. Ну, седина на висках, ну, морщинки у глаз — так это опыт. Это харизма. Марина говорит, что он похож на актера из старых боевиков. Илье это льстило.

Дверь открылась еще до того, как он успел нажать на звонок.

— Приехал! — Марина буквально выпорхнула в коридор.

На ней был шелковый халат цвета фуксии, который едва прикрывал колени. Запах её духов — тот самый, малиново-пудровый, — мгновенно заполнил всё пространство, вытесняя остатки уличного холода. Она обхватила его за шею, и Илья почувствовал её мягкость, её тепло. Она была такой... настоящей. Без этого вечного слоя пыли, который, казалось, въелся в кожу Тамары.

— Ты с вещами? Совсем-совсем? — она заглянула ему в глаза, и в её взгляде Илья прочитал смесь восторга и легкой, едва уловимой жадности.

— Совсем, Мариш. Сбросил балласт, — он прошел в квартиру, бросая сумку на ламинат.

Квартира Марины была воплощением его мечты о современной жизни. Стеклянные поверхности, хром, минимум мебели, огромный плазменный телевизор во всю стену. Никаких кружевных салфеток, никаких полок с пожелтевшими книгами, никаких фотографий в черных рамках. Только яркие постеры и запах дорогого диффузора.

— Ого, какая тяжелая, — Марина попыталась приподнять его сумку. — Что там? Золото-бриллианты?

— Кое-что получше, — Илья достал конверт и небрежно бросил его на кухонный остров. — Наше первое вложение в совместное будущее.

Марина замерла. Её тонкие пальцы с безупречным маникюром коснулись бумаги. Она не стала сразу открывать, но Илья видел, как расширились её зрачки. Она оценила масштаб.

— Илья... ты с ума сошел. Это же... это же много?

— Это то, что мы заслужили, милая. Хватит на первое время. Обставимся, съездим куда-нибудь, когда всё утихнет.

Она притянула его к себе. Илья чувствовал себя победителем. Он чувствовал, что мир наконец-то прогнулся под него.

Позже, когда они сидели на кухне и пили вино — не из граненых стаканов, как иногда приходилось дома, а из тонких бокалов на высоких ножках, — Илья рассказывал о «финальной битве».

— Она даже не пикнула, Мариш. Сидела там в темноте, как сыч. Я ей говорю: «Я ухожу», а она смотрит на меня своими библиотечными глазами и молчит. Ни слез, ни истерик. Пустая она. Я двадцать лет жил с манекеном.

— Бедная женщина, — Марина состроила сочувственную гримасу, в которой не было ни грамма искренности. — Как же она теперь? Она же, наверное, и за квартиру платить не умеет.

— Разберется, — Илья отхлебнул вина. — Приползет через неделю. Вот увидишь. Когда поймет, что в холодильнике только старая заварка осталась, а карточка пустая. Она же без меня — ноль. Я ей и муж, и отец, и снабженец был. Думала, я вечно буду её траур обслуживать.

Он вспомнил, как Тамара стояла в прихожей — прямая, бледная. Ему на секунду показалось, что в её взгляде было что-то новое, какая-то странная решимость, но он тут же отогнал эту мысль. Откуда там решимость? Тамара — это мягкий пластилин. Надавишь — прогнется. Он давил двадцать лет, и она всегда прогибалась.

— А если она в суд подаст? — Марина придвинулась ближе, её колено коснулось его бедра. — На раздел имущества? Квартира-то общая?

— Квартира её, от родителей досталась, — поморщился Илья. — Но я туда столько вложил... Ладно, пусть подает. У меня тоже есть козыри. Пётр говорил, что счета можно спрятать, если грамотно подойти. Да и не пойдет она в суд. Постесняется. Она же у нас «интеллигенция». Для неё судиться — это как в грязи валяться. Поплачет в свои книжки и успокоится.