Развод. Тайна малахитовой шкатулки.

Глава1

Пыль в старой городской библиотеке имела свой особенный характер. Она не была грязью, принесенной с улицы на подошвах сапог, — это была благородная пыльца времени, осевшая на корешках, пропитанная запахом подсохшего клея, типографской краски и того едва уловимого аромата ванили, который источают только очень старые страницы.

Тамара Петровна Маслякова стояла на приставной лестнице, зажав между коленями тяжелый том энциклопедии. Ей было сорок два, но в этих пыльных лабиринтах она чувствовала себя вне возраста. Для редких читателей она была частью интерьера — такой же надежной и безмолвной, как дубовые стеллажи. Она знала, что её серое платье и аккуратно собранные в узел волосы делают её невидимкой. И это её устраивало. В мире, где двадцать лет назад навсегда погас свет её самой большой надежды, быть невидимой — значило быть в безопасности.

— Тамара Петровна, вы там не уснули? — глухой голос снизу заставил её вздрогнуть.

Это был Григорий Савельевич, один из тех немногих «книжных червей», что еще предпочитали бумагу экранам смартфонов. Он искал что-то о фортификационных сооружениях восемнадцатого века. Тамара ловко спустилась, протягивая ему книгу.

— Ваше сокровище, Григорий Савельевич. Аккуратнее со страницами, они почти прозрачные.

Мужчина что-то пробурчал, уткнувшись в оглавление, а Тамара вернулась к своему столу. На нем стояла чашка остывшего чая и лежала маленькая записка: «Зайти в хоспис к Анне Ивановне».

Эта обязанность возникла полгода назад. Анна Ивановна, бывшая акушерка, доживала свои дни в казенных стенах, и почему-то именно Тамару судьба выбрала в качестве её последнего слушателя. Тамара не знала, почему ходит туда. Может, потому что привыкла отдавать долги, которых не брала. А может, потому что в присутствии умирающей старухи её собственная замерзшая жизнь казалась чуть более осмысленной.

Выйдя из библиотеки, Тамара поежилась. Октябрь в этом году выдался колючим. Ветер срывал с кленов листья, похожие на обрывки старых писем, и швырял их под колеса редких машин. Город тонул в сумерках — серый, неуютный, пропахший мокрым асфальтом и дымом.

Она зашла во фруктовую лавку. На прилавке, среди пожухлых яблок, лежал один-единственный персик. Крупный, ворсистый, неестественно яркий для этого времени года. Он выглядел как осколок лета, случайно застрявший в горле осени.

— Сколько за него? — спросила Тамара.

Продавец, пожилой мужчина с тяжелым взглядом, назвал цену, которая заставила её на секунду замереть. Но Тамара достала кошелек. Она знала, что Анна Ивановна уже почти ничего не ест, но этот персик был последним жестом милосердия, который она могла себе позволить.

Хоспис встретил её запахом хлорки и дешевого освежителя воздуха. Здесь время не шло, а сочилось, как лекарство из капельницы. Тамара привычно кивнула дежурной сестре и прошла в дальнюю палату.

Анна Ивановна за последний месяц стала совсем прозрачной. Кожа на её руках напоминала пергамент, сквозь который проглядывали тонкие, как нитки, синие вены. Когда Тамара вошла, старуха медленно открыла глаза. В их мутной глубине вдруг вспыхнул странный, лихорадочный огонь.

— Пришла… Книжная душа пришла.

Тамара присела на край жесткого стула и положила персик на тумбочку. Старуха не посмотрела на фрукт. Её рука, похожая на птичью лапу, резко метнулась вперед и вцепилась в запястье Тамары. Хватка была неожиданно крепкой.

— Слушай меня, Маслякова, — прохрипела она. — Времени нет. Двадцать лет я носила это в себе.Бог наказал меня.. Думала, унесу в могилу эту тайну. а теперь вижу — грехи не пускают. Там, — она ткнула пальцем в потолок, — отчет потребуют...

Тишина в палате стала звенящей...

— Та ночь, — Анна Петровна закашлялась. — Две Масляковых рожали... Ты и Наталья. У неё — пустоцвет, плод замер. А у тебя… у тебя богатырь был. Закричал так, что стекла задрожали.Но ты под наркозом была..не слышала...

Тамара замерла. Холодная волна предчувствия пробежала по её спине. Она вспомнила ту ночь двадцать лет назад. Грозу, ослепительно белый свет ламп в роддоме и тишину, которая наступила, когда врач сказал: «Мертвый. Смиритесь».

Тамара почувствовала, как комната поплыла перед глазами.

— О чем вы говорите? Мне сказали…

— Сказали то, что велел брат Натальи, Геннадий.— старуха перешла на шепот. — Он тогда прилетел, как коршун. Большой человек, при деньгах. Сестру он любил до безумия, боялся, что она с собой покончит. Он всех купил. И главврача, и меня припугнул и денег дал... А мужикам вашим — Илье твоему и Михаилу, Наташиному мужу — лапши на уши навешали. Илье сказали — помер младенец, Мише сказали — родился. Оба верили, оба плакали... один от горя, другой от радости.

Старуха вцепилась в запястье Тамары с неожиданной силой.

— Ищи в малахите, Тома. Твой муж,Илья попросил меня сходить с ним к вам домой и помочь вещи собрать для выписки...не мог он сам...тяжело ему было.. а я когда сумку твою паковала.увидела шкатулку твою малахитовую. Ну и спрятала туда правду,пока Илья на кухню ходил.. совесть меня грызла..Я думала ты раньше найдешь,а оно вон как вышло то... Не пошли мне денгьги те на пользу.,квартиру я купила,хорошую,но не было в ней счастья...и заболела я,.. наказал меня бог.... Верь камню,Тамара,,там вся правда..да вот еще,возьми.....виновата я перед тобой.....

Анна Ивановна дрожжащей рукой протянула мне письио....

-Прости меня!-это были ее последние слова..

Анна Ивановна обмякла. Её хватка ослабла. Тамара сидела неподвижно. Вся её жизнь, все двадцать лет «счастливого» брака только что рассыпались в прах. Илья не предавал её тогда — он был таким же обманутым дураком, как и она сама. Но от этого было не легче.

Тамара молча сунула письмо в карман кордигана и вышла из палаты.

Домой Тамара добиралась как в тумане. Она открыла дверь своим ключом. В прихожей стояли туфли Ильи — идеально начищенные. Из кухни доносился звук телевизора.

— Тома, это ты? — донесся голос мужа. — Что-то ты припозднилась.

Глава 2

Остывший чай в кружке покрылся тонкой, едва заметной пленкой. Тамара сидела на кухне в полной темноте, не зажигая света, и только тусклый отблеск уличного фонаря, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы, ложился на исцарапанную поверхность стола неровной серой полосой.

В кармане её старого домашнего кардигана лежала голубая бирка. Клеенчатый лоскуток казался неестественно горячим, он словно прожигал ткань и кожу, пульсируя в такт её участившемуся сердцебиению. «Живой». Это слово, выведенное выцветшими чернилами, теперь стояло перед её глазами постоянно, заслоняя собой всё: и пыльные полки библиотеки, и предсмертное лицо Анны Петровны, и привычную, годами выверенную геометрию её квартиры.

Двадцать лет она жила в мире, где всё было понятно и горько. Смерть сына была тем фундаментом, на котором они с Ильей построили свой тихий, серый быт. Они берегли друг друга, как берегут надтреснутую вазу — осторожно, не дыша, боясь малейшего сквозняка. Так ей казалось.

Она ждала Илью,с которым нетерпелось поделиться новостью.Сказать,что их сынок жив...

В подъезде глухо хлопнула дверь, послышался стон старого лифта. Тамара не шелохнулась. Она знала этот ритм: шаги на лестничной площадке, минутная возня с ключами, тяжелый вздох перед тем, как переступить порог.

Дверь открылась. В прихожей вспыхнул свет, резанув по глазам даже сквозь кухонный дверной проем.

— Тома? Ты чего в темноте сидишь? — голос Ильи прозвучал неожиданно бодро, с какой-то новой, несвойственной ему за последние годы пружинистостью.

Тамара медленно поднялась и вышла в коридор.

Илья стоял, прислонившись к косяку, и стягивал ботинки. Совершенно новые ботинки, из дорогой гладкой кожи, которые он купил на прошлой неделе, сказав, что «удачно подвернулись по акции». Теперь Тамара видела — никакой акции не было. Эти ботинки стоили как две её зарплаты.

Но не обувь заставила её замереть.

Запах. Он ударил в нос, перебивая привычные ароматы их дома — запах воска для мебели, старых книг и хозяйственного мыла. От Ильи пахло чужим триумфом. Это был густой, удушливо-сладкий аромат, в котором смешались нотки переспелой малины, пудры и чего-то химически-яркого. Фуксия. Так пахнет женщина, которая хочет, чтобы её заметили за версту. Женщина, которая не боится оставлять следы.

И след был. На светлом воротнике его рубашки, прямо под челюстью, красовалось небольшое мазковое пятно — розовато-лиловое, вульгарное в своей очевидности.

Тамара посмотрела на мужа и ей почему то сразу расхотелось делиться с ним сокровенным..

— Где ты был, Илья? — спросила она тихо. Голос не дрожал, он был сухим и безжизненным, как опавшая листва.

Илья наконец выпрямился, бросил ключи на тумбочку. Они звякнули слишком громко в застывшем воздухе прихожей. Он посмотрел на неё, и в его взгляде Тамара не увидела ни вины, ни страха. Только раздражение. Глубокое, копившееся годами раздражение на человека, который стал слишком привычным.

— Началось, — он закатил глаза и прошел мимо неё на кухню. — Тома, я просил не устраивать допросов. Были дела на объекте, потом заехали с ребятами поужинать. Имею я право расслабиться в пятницу?

— С ребятами? — Тамара зашла следом и щелкнула выключателем.

Свет залил кухню, обнажая каждую трещинку на старой плитке, каждую щербинку на столешнице. Илья стоял у окна, засунув руки в карманы брюк. При свете ламп пятно на воротнике стало еще ярче. Оно кричало о предательстве.

— Илья, посмотри на меня.

Он нехотя обернулся. Его лицо, еще недавно казавшееся ей родным и надежным, теперь выглядело чужим. В уголках губ затаилась сытая, самодовольная усмешка.

— У тебя на воротнике помада. И от тебя пахнет так, будто ты искупался в кондитерской лавке.

Илья на мгновение замер, рука непроизвольно дернулась к шее, но он тут же взял себя в руки. Он не стал оправдываться. Не стал выдумывать нелепые истории про случайных прохожих или давку в автобусе. Вместо этого он сделал то, чего Тамара ожидала меньше всего. Он рассмеялся. Коротко, зло, срываясь на лай.

— Ну, заметила. Поздравляю. Наконец-то твои библиотечные глаза хоть что-то увидели, кроме пыли.

Он шагнул к ней, и Тамара невольно отступила, упершись поясницей в край стола. Илья навис над ней, и она почувствовала жар его тела, смешанный с тем самым запахом фуксии.

— Да, это Марина. Марина из отдела снабжения. И знаешь что, Тома? С ней я чувствую, что у меня еще есть кровь в жилах. А не кефир, как здесь, с тобой.

— Двадцать лет, Илья... — прошептала она, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. — Мы ведь всё вместе... Ты говорил, мы — одно целое.

— Целое? — Илья выплюнул это слово, как горькую косточку. — Мы были двумя инвалидами, которые вцепились друг в друга, чтобы не упасть. Но я выздоровел, Тома. Я хочу жить. А ты... посмотри на себя! Ты же памятник. Ходячий мемориал нашему мертвому сыну.

При упоминании сына Тамара вздрогнула. Рука в кармане сжала голубую бирку так сильно, что края врезались в ладонь. Ей хотелось закричать: «Он жив! Наш сын жив, Илья!», но она посмотрела в его глаза — холодные, пустые, полные презрения — и поняла: нельзя. Ему — нельзя. Этот человек больше не имел права на правду из малахитовой шкатулки. Он лишил себя этого права в ту секунду, когда впустил в их жизнь запах чужих духов.

— Ты пустая, Тома, — продолжал Илья, и его голос теперь звучал методично, почти ласково, как у палача, объясняющего устройство дыбы. — Внутри тебя ничего не осталось, кроме старых книг и тех слез, что ты выплакала двадцать лет назад. Ты застыла в том дне, когда нас выписали из роддома. А Марина... она живая. Она смеется так, что у меня зубы сводит от удовольствия. Она пахнет весной, энергией, сексом, в конце концов! А ты пахнешь нафталином и унынием. Мне тошно возвращаться в этот склеп.

Тамара слушала его, и странное чувство охватывало её. Ей должно было быть больно, невыносимо больно, но вместо этого она чувствовала... брезгливость. Словно она рассматривала под микроскопом какое-то насекомое, которое долго считала прекрасной бабочкой.

Глава 3

Дверца такси захлопнулась с сочным, дорогим звуком, отсекая промозглый октябрьский ветер и липкую тишину двора, в котором Илья Масляков оставил свое прошлое. Он откинулся на мягкое кожаное сиденье, глубоко вдохнул и прикрыл глаза. В салоне пахло хорошим табаком и каким-то хвойным освежителем — запахом пути, запахом перемен.

В кармане куртки приятно тяжелел пухлый конверт. Триста тысяч. Цифра не бог весть какая в масштабах вселенной, но сейчас эти деньги казались ему золотым слитком, ключом от всех дверей. Он чувствовал их тепло даже сквозь подкладку. Справедливая компенсация. Моральный ущерб за двадцать лет жизни в режиме «затянутых поясов» и вечного ожидания светлого завтра, которое всё никак не наступало.

— На Октябрьскую, шеф. В новый комплекс, — бросил Илья водителю, стараясь, чтобы голос звучал максимально небрежно.

Такси плавно тронулось. За окном замелькали огни фонарей, расплываясь в дождевых каплях на стекле. Илья посмотрел на свои новые туфли — гладкая кожа, идеальный шов. Тамара такие не одобрила бы. Она бы высчитала, сколько килограммов говядины или упаковок стирального порошка можно купить на эти деньги. Она бы обязательно напомнила про текущий кран или про то, что ....

При мысли о сыне в груди что-то кольнуло, но Илья привычно заглушил это чувство. Их сын умер 20 лет назад. Есть только памятник, на который Тамара молилась два десятилетия, превратив их общую квартиру в филиал кладбища. Он больше не хотел быть частью этого мемориала. Он хотел дышать, хотел тратить, хотел чувствовать себя мужчиной, а не бесплатным приложением к библиотечному каталогу.

«Ты пустая, Тома», — снова пронеслось в его голове. Он не жалел о сказанном. Напротив, чувствовал странный подъем, какой-то животный азарт. Он наконец-то вырезал эту опухоль из своей жизни. Теперь рана будет саднить, но зато он будет жить.

Марина ждала его.

Новый жилой комплекс встретил его яркой неоновой подсветкой и безупречно чистыми тротуарами. Здесь даже воздух казался другим — не застоявшимся, как в их старой «сталинке», а динамичным, пропитанным ароматом больших денег и дорогих парфюмов. Илья вышел из машины, расправил плечи и поправил лямку спортивной сумки. В боковом кармане опасно звякнула кофемолка. Он усмехнулся. Мелочь, а приятно. Марина жаловалась, что старая сгорела, а покупать новую — лишние траты. Теперь не нужно.

Лифт с зеркальными стенами поднял его на двенадцатый этаж за считанные секунды. В зеркале на него смотрел вполне еще крепкий мужчина. Ну, седина на висках, ну, морщинки у глаз — так это опыт. Это харизма. Марина говорит, что он похож на актера из старых боевиков. Илье это льстило.

Дверь открылась еще до того, как он успел нажать на звонок.

— Приехал! — Марина буквально выпорхнула в коридор.

На ней был шелковый халат цвета фуксии, который едва прикрывал колени. Запах её духов — тот самый, малиново-пудровый, — мгновенно заполнил всё пространство, вытесняя остатки уличного холода. Она обхватила его за шею, и Илья почувствовал её мягкость, её тепло. Она была такой... настоящей. Без этого вечного слоя пыли, который, казалось, въелся в кожу Тамары.

— Ты с вещами? Совсем-совсем? — она заглянула ему в глаза, и в её взгляде Илья прочитал смесь восторга и легкой, едва уловимой жадности.

— Совсем, Мариш. Сбросил балласт, — он прошел в квартиру, бросая сумку на ламинат.

Квартира Марины была воплощением его мечты о современной жизни. Стеклянные поверхности, хром, минимум мебели, огромный плазменный телевизор во всю стену. Никаких кружевных салфеток, никаких полок с пожелтевшими книгами, никаких фотографий в черных рамках. Только яркие постеры и запах дорогого диффузора.

— Ого, какая тяжелая, — Марина попыталась приподнять его сумку. — Что там? Золото-бриллианты?

— Кое-что получше, — Илья достал конверт и небрежно бросил его на кухонный остров. — Наше первое вложение в совместное будущее.

Марина замерла. Её тонкие пальцы с безупречным маникюром коснулись бумаги. Она не стала сразу открывать, но Илья видел, как расширились её зрачки. Она оценила масштаб.

— Илья... ты с ума сошел. Это же... это же много?

— Это то, что мы заслужили, милая. Хватит на первое время. Обставимся, съездим куда-нибудь, когда всё утихнет.

Она притянула его к себе. Илья чувствовал себя победителем. Он чувствовал, что мир наконец-то прогнулся под него.

Позже, когда они сидели на кухне и пили вино — не из граненых стаканов, как иногда приходилось дома, а из тонких бокалов на высоких ножках, — Илья рассказывал о «финальной битве».

— Она даже не пикнула, Мариш. Сидела там в темноте, как сыч. Я ей говорю: «Я ухожу», а она смотрит на меня своими библиотечными глазами и молчит. Ни слез, ни истерик. Пустая она. Я двадцать лет жил с манекеном.

— Бедная женщина, — Марина состроила сочувственную гримасу, в которой не было ни грамма искренности. — Как же она теперь? Она же, наверное, и за квартиру платить не умеет.

— Разберется, — Илья отхлебнул вина. — Приползет через неделю. Вот увидишь. Когда поймет, что в холодильнике только старая заварка осталась, а карточка пустая. Она же без меня — ноль. Я ей и муж, и отец, и снабженец был. Думала, я вечно буду её траур обслуживать.

Он вспомнил, как Тамара стояла в прихожей — прямая, бледная. Ему на секунду показалось, что в её взгляде было что-то новое, какая-то странная решимость, но он тут же отогнал эту мысль. Откуда там решимость? Тамара — это мягкий пластилин. Надавишь — прогнется. Он давил двадцать лет, и она всегда прогибалась.

— А если она в суд подаст? — Марина придвинулась ближе, её колено коснулось его бедра. — На раздел имущества? Квартира-то общая?

— Квартира её, от родителей досталась, — поморщился Илья. — Но я туда столько вложил... Ладно, пусть подает. У меня тоже есть козыри. Пётр говорил, что счета можно спрятать, если грамотно подойти. Да и не пойдет она в суд. Постесняется. Она же у нас «интеллигенция». Для неё судиться — это как в грязи валяться. Поплачет в свои книжки и успокоится.

Глава 4

Первый утренний свет субботы не принес облегчения. Он просочился сквозь щель в шторах — тонкий, болезненно-желтый, обнажающий каждую пылинку, зависшую в застывшем воздухе спальни. Тамара открыла глаза и не сразу поняла, почему в груди ворочается тяжелый, колючий ком. Потом вспомнила. Пустота на соседней половине кровати была такой осязаемой, словно там прорубили ледяную прорубь.

Она встала, накинула тот самый серый кардиган, который Илья вчера назвал «старым чехлом для танка», и пошла на кухню.

Она открыла холодильник. Половина луковицы, банка начатого горошка и пачка масла. Илья вчера не постеснялся прихватить даже остатки нарезки и сыр. Мелочность его предательства поражала больше, чем сам уход. Вчерашний «альфа-самец» в новых туфлях не погнушался забрать колбасу.

Тамара выгребла на стол содержимое кошелька. Три тысячи двести рублей. И пачка квитанций на микроволновке, общая сумма которых уже перевалила за восемь тысяч. Она села на стул, подтянув ноги к подбородку.

«Ты сильная, ты разберешься», — сказал он, уходя.

Она запустила руку в карман и наткнулась на металл. Маленький ключ с пластиковой головкой. Ключ от сейфа. Тамара выложила его на стол рядом с монетами. Этот кусок стали был её единственным залогом. Она не знала, что скрывает Илья, но ключ, который он обронил в спешке, теперь казался ей более важным, чем все украденные триста тысяч. Деньги можно заработать. Информацию — только добыть..Тамара медленно стала собираться на работу.Она скинула свой "старый чехол" и накинула другой элегантный бежевый кардиган,он был теплый и мягкий.Тамара любила такие вещи.Она привычно сунула руки в карманы.Рука нащупала конверт.

Стоп...конверт...Анна Ивановна. В памяти Тамары всплыл недавний разговор в палате..Она достала конверт.На нем не было никаких опознавательных знаков....но что там? Некоторое время она стояла в раздумье...открыть или нет.,но любопытство взяло верх. Тамара распечатала письмо...Дарственная...боже..это была дарственная на имя Масляковой Тамары Петровны...Анна Ивановна завещала все свое имущество Тамаре..

Ее руки затряслись,конверт выпал из рук,она медленно опустилась на стул.

-Она нашла меня не случайно..так вот почему она попросила меня приходить к ней в хоспис,теперь пазл сложился.-подумала Тамара..она молча встала,подняла конверт и положила его в комод.....

В библиотеке день тянулся как жеваная резина. Суббота обычно была спокойным днем, но сегодня Тамаре казалось, что каждый шорох страниц звучит как обвинение. Она чувствовала на себе взгляды коллег. Слухи в их маленьком коллективе распространялись быстрее, чем плесень в сыром подвале.

— Тамара Петровна, вы сегодня сами не своя, — Лидочка, молодая сотрудница из абонемента, подошла к ней со стопкой возвращенных книг. — Бледная такая. Может, отгул возьмете? Мы подменим.

Тамара посмотрела на неё. Лидочка была добрая, искренняя, и в её глазах читалось сочувствие, которое сейчас жгло сильнее ненависти. Тамара поняла: она больше не хочет быть «бедной Томочкой», которую подменяют.

— Нет, Лида, спасибо. Я в порядке. Просто... окна сквозят, наверное.

Она вернулась к стеллажам. Впервые за годы работы книги не давали ей привычного покоя. Она видела названия: «Преступление и наказание», «Анна Каренина», «Униженные и оскорбленные». Классика теперь казалась ей слишком мягкой. В классике герои мучились совестью. У Ильи совести не было — была только жажда комфорта и фуксии.

Весь день в голове пульсировали слова Анны Ивановны «Верь камню».

Когда Тамара вернулась домой, сумерки уже плотно облепили окна. Она не зажигала свет. Прошла в спальню, села на край кровати и взяла шкатулку. Малахит был тяжелым, его узоры в полумраке казались живыми, извивающимися змеями.

Вчера она нашла первый секрет. Записку, бирку. Но внутри неё росло странное, почти мистическое чувство, что это лишь верхушка айсберга. Анна Ивановна была женщиной хитрой, опытной. Она знала, что бумажка может потеряться, что её может найти Илья. Должно было быть что-то еще. Что-то, что нельзя просто выкинуть или сжечь.

Тамара вертела шкатулку, нажимая на все выступы, простукивая дно. Ничего. Механизм, открывший первое потайное отделение, больше не выдавал никаких сюрпризов.

— Да что же это такое... — прошептала она.

Внезапная, острая, как удар током, ярость затопила её. Ярость на Илью, который сейчас, наверное, пьет вино из тонких бокалов. Ярость на Марину, которая мажет хлеб её маслом. Ярость на саму себя — за то, что двадцать лет была удобной, тихой, слепой мебелью в собственном доме.

Она замахнулась, желая разбить эту шкатулку о стену, уничтожить этот проклятый камень, который хранил её боль столько лет. Но в последний момент, когда рука уже пошла вниз, Тамара испугалась. Она не могла уничтожить единственное, что связывало её с сыном.

Хватка ослабла, и шкатулка выскользнула из пальцев.

Тяжелый малахит с глухим, костяным стуком ударился о старый паркет. Тамара вскрикнула, бросаясь на колени.

— Прости, прости меня...

Она подхватила камень. Шкатулка не раскололась, но от резкого, мощного удара внутри что-то лязгнуло. Звук был не такой, как вчера. Это был звук металла, трущегося о металл.

Тамара увидела, что от основания шкатулки, там, где раньше была монолитная полоска камня, отделился узкий, почти незаметный пенал. Он выдвинулся на пару сантиметров, обнажив ржавую, заклинившую когда-то пружину. Удар выбил её из пазов.

Тамара затаила дыхание. Она аккуратно потянула за край пенала. Тот поддался с трудом, со скрежетом. Внутри, скрученные в тугую трубочку, лежали документы. Не записки, написанные дрожащей рукой на смертном одре. А настоящие бумаги.

Она развернула их на покрывале.

Первым был обрывок медицинской карты роженицы. Синяя печать роддома №4. Дата — 12 мая 2003 года. Фамилия пациента: Маслякова Т. П. Тамара видела записи о течении родов, о времени... и в самом низу, в графе «исход»: «Живой мальчик, 8/9 по Апгар».

Глава 5

Воскресное утро на набережной пахло не свежестью реки, а промерзлым камнем и гниющими водорослями, которые выбросило на берег ночным штормом. Кофейня «Старый причал» пряталась в тени массивного моста. Внутри было сумрачно и пусто, только за барной стойкой скучал подросток в растянутом худи, да в углу, спиной к окну, сидел человек, которого Тамара узнала бы из тысячи.

Пётр Сафронов не изменился. Та же прямая, почти военная спина, тот же жесткий ежик седеющих волос и тяжелый, внимательный взгляд человека, который привык смотреть на мир как на место преступления. Перед ним стояла чашка черного кофе, от которой поднимался тонкий пар.

Тамара подошла, чувствуя, как ватные ноги едва слушаются.

— Вы вовремя, Тамара Петровна, — Пётр поднялся, отодвигая для неё стул. — Присаживайтесь. Выглядите так, будто не спали вечность.

— Почти так и есть, Пётр Семенович, — она опустилась на стул, стараясь не выдать дрожи в руках.

— Кофе? Чай? — он кивнул бармену.

— Чаю... травяного, если можно. .. Резкий, пережженный аромат робусты, который Пётр пил с явным удовольствием, внезапно вызвал у неё короткий, но мощный спазм в горле. — Подташнивает. Наверное, давление.

Пётр промолчал, но его глаза, острые, как скальпель, на секунду задержались на её бледном лице. Когда бармен принес чай, Сафронов просто кивнул на её сумку:

— Показывайте, что у вас там. Жизнь, которая сломалась, обычно оставляет документальные подтверждения.

Тамара дрожащими пальцами вытащила папку. Лист из архивного журнала роддома, вырванный с неровным, «мясным» краем, лег на стол. Пётр накрыл его ладонью, прижал к поверхности, словно боялся, что бумага улетит. Он читал медленно. Пробежал глазами строчки Масляковых — Тамары и Натальи. Задержался на приписке карандашом: «Обмен согласован».

— Волков, — негромко произнес Пётр, и в его голосе прорезался металл. — Старый лис. В те годы он чувствовал себя в роддоме богом. А сейчас он — владелец «Клиники Здоровья», лечит элиту. Тамара Петровна, вы понимаете, во что вы наступили?

— Я понимаю только одно: мой сын жив. И его отдали другой женщине, — Тамара сжала ручку чашки так, что костяшки побелели. — Пётр Семенович, вы можете найти эту Наталью? Маслякову Н. В. Спустя двадцать лет?

— Найти человека, у которого такая редкая фамилия, как ваша? — Пётр позволил себе мимолетную, сухую усмешку. — В моем архиве это дело пары часов. Проблема не в том, чтобы найти адрес. Проблема в том, что эти люди — не призраки. За ними стоят деньги. Тот, кто организовал «согласованный обмен», вряд ли обрадуется вашему появлению.

— Мне плевать, — отрезала она. — У меня больше ничего нет. Муж ушел, деньги украл. Я осталась в пустой квартире с правдой, которая жгла мне руки двадцать лет. Хуже уже не будет.

Пётр внимательно посмотрел на неё. Раньше он видел в ней только тихую хранительницу книг, женщину-тень. Сейчас перед ним сидел раненый боец, который перестал бояться смерти.

— Хорошо. Я начну копать. Сначала Наталья. Потом — где сейчас парень. И Волков. У него в архиве наверняка есть дубликаты, которые он не успел уничтожить. Завтра к вечеру дам первую информацию. И еще... — он помедлил. — Держитесь подальше от Ильи. Он не должен знать, что вы нашли это.

— Он не узнает, — пообещала Тамара, вспоминая вчерашний взгляд мужа, полный брезгливости.

Понедельник начался с запаха старой бумаги, который в библиотеке обычно действовал на Тамару как успокоительное. Но сегодня всё было иначе. Стоило ей войти в зал, как желудок протестующе сжался. Пыль казалась тяжелой, липкой, она забивала ноздри и вызывала глухое раздражение.

Коллеги вели себя предсказуемо.

— Томочка, я вот тебе пирожков с капустой принесла, — зашептала Лидочка, заглядывая ей в лицо с таким сочувствием, будто Тамара уже лежала в гробу. — Совсем ты иссохла. Мужики — они такие... перебесится, вернется. А ты кушай, кушай.

— Лида, убери пирожки, — Тамара едва сдержала позыв оттолкнуть тарелку. Запах жареного теста и лука показался ей невыносимым, почти токсичным. — Мне нужно работать.

Буквы в каталожных карточках плыли. Перед глазами стояла строчка: «Мальчик. Живой». К обеду слабость стала такой, что Тамара была вынуждена присесть прямо на пол в отделе редкой книги. Голова кружилась, а во рту появился странный, отчетливый привкус меди.

«Нервное истощение», — подумала она. — «Организм просто не выдержал. Сначала смерть Анны Ивановны, потом Илья, потом шкатулка... Климакс, наверное. Зоя говорила, что в сорок три это может ударить резко, на фоне стресса».

Она отпросилась у заведующей, сославшись на жуткую мигрень. Та, будучи женщиной понимающей (и уже знающей всю подноготную её развода), отпустила её без лишних слов.

На улице было зябко, но Тамара не спешила домой. Она знала, что в пустой квартире её ждет только эхо слов Ильи о её «пустоте». Ноги сами принесли её к дому Зои.

Зоя Матросова,, которая стала подругой еще в институте, — была человеком действия. Медсестра в отделении кардиологии, она привыкла видеть жизнь без прикрас.

— Входи, страдалица, — Зоя распахнула дверь, будучи в ярком махровом халате и с маской на лице. — Опять бледная, как смерть на выезде. Илья звонил?

— Нет. Я его заблокировала, — Тамара прошла на кухню и бессильно опустилась на табурет.

— И правильно сделала. Козёл он, Тома. Породистый такой, выставочный козёл. Марина эта... ну, ничего, отольются кошке мышкины слезки. Тебе чаю?

— Зоя, не надо чаю. Меня тошнит. И голова... как будто я на карусели три часа каталась.

Зоя замерла с чайником в руках. Она медленно стянула тканевую маску с лица и подошла к подруге. Глаза медсестры сузились, сканируя Тамару с профессиональной беспристрастностью.

— Тошнит, говоришь? И давно?

— Второй день. Плюс слабость. Я думаю, это климакс начался. На нервной почве.

— Климакс у неё, — Зоя хмыкнула и бесцеремонно приложила ладонь к ее лбу. — Температуры нет. А ну-ка, припомни, когда у тебя «гости» в последний раз были?

Глава 6

Переезд в квартиру на набережной не был похож на новоселье мечты. Это была эвакуация. Я бежала из нашей с Ильей «двушки» так, словно там вспыхнул пожар, хотя на самом деле там просто смердело предательством и дешевой малиновой фуксией.

Анна Ивановна всё продумала. В том конверте, который она передала мне перед смертью, была не только исповедь. Там лежал договор дарения — дарственная, оформленная по всем правилам еще год назад, когда она узнала о своем диагнозе. Старуха знала, что у неё никого нет, и знала, что за ней числится долг передо мной, который не выплатить и за десять жизней. Квартира в старом фонде, с трехметровыми потолками и видом на реку, официально стала моей в ту секунду, когда я поставила подпись у нотариуса, в обход всех очередей и наследственных сроков.

Но, поворачивая ключ в тяжелой дореволюционной двери, я не чувствовала радости. Я чувствовала горечь. Это жилье было платой за мое украденное материнство. Каждый квадратный метр этого дорогого паркета был пропитан слезами, которые я проливала двадцать лет.

— Вот и всё, Анна Ивановна, — прошептала я в пустоту огромной прихожей. — Я здесь. Но прощения не ждите. Я принимаю этот дар только как оружие.

Квартира пахла воском, канифолью и застывшим временем. Здесь было много антиквариата, тяжелых штор и тишины. Я перевезла сюда минимум вещей: только одежду и её. Малахитовую шкатулку.

Я поставила её на мраморную каминную полку. В этом величественном интерьере она наконец-то смотрелась на своем месте. Не как сувенир в типовой квартире, а как сердце древнего замка.

Утренняя тошнота накатила внезапно, заставив меня прижаться лбом к холодному зеркалу в золоченой раме. Я закрыла глаза, стараясь дышать ровно. Две полоски. Мой личный секрет, который пульсировал внутри, давая силы не упасть. Илья называл меня «пустой», а теперь я была переполнена — яростью, планами и новой жизнью, которую я не позволю ему даже коснуться.

Благодаря деньгам, которые Анна Ивановна оставила на моем новом счету «на обустройство», я больше не вздрагивала от мысли о счетах за свет. Теперь у меня был ресурс. У меня был тыл. И у меня был Пётр.

Звонок Сафронова заставил меня вздрогнуть.

— Тамара Петровна, я у «Причала». У меня есть то, что вы искали.

Через двадцать минут я уже сидела напротив него. Пётр выглядел сосредоточенным, его взгляд стал еще острее, когда он увидел меня — в новом, дорогом пальто, с прямой спиной и холодным блеском в глазах.

— Вы быстро обустроились, — заметил он, кивнув на мой изменившийся облик. — Ресурс меняет человека.

— Ресурс просто снимает лишние вопросы, Пётр Семенович. Давайте к делу.

Пётр положил на стол папку.

— Наталья В. Маслякова, — начал он. — Как я и предполагал, фамилия по мужу — Абрамова. Скончалась семь лет назад. Скоропостижно, сердечный приступ. Её брат, тот самый Геннадий, который всё организовал, тоже не зажился на этом свете — разбился на вертолете три года назад. Связей больше нет, скрывать правду некому.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Главные виновники мертвы. Остались только те, кто живет с последствиями их лжи.

— Муж? — мой голос прозвучал глухо.

— Михаил Андреевич Абрамов. Вдовец. Живет один, если не считать сына. У него своя пекарня в историческом центре, «Хлебный дом». Сын, Артём Михайлович, работает с ним. Ему сейчас двадцать лет, Тамара Петровна. Он взрослый мужчина.

Пётр подвинул мне снимок. На нем молодой парень — высокий, широкоплечий, с темным вихром волос — смеялся, выгружая лотки с хлебом из фургона.

Я коснулась пальцами глянцевой бумаги. Сердце сделало болезненный кувырок и замерло. Глаза. Это были мои глаза. И тот же упрямый разворот плеч, который я видела в зеркале каждое утро.

— Артём... — имя сорвалось с губ как молитва.

— Михаил — человек жесткий, но справедливый, — добавил Пётр. — Бывший инженер-мостостроитель. Если решите идти на контакт, помните: он не знает, что сын ему не родной. Он уверен в этом так же, как в том, что завтра взойдет солнце. Для него ваш приход будет концом света.

— Я не собираюсь ничего разрушать, Пётр Семенович. Я просто хочу... увидеть...

Старый квартал города встретил меня уютом, которого я не ожидала найти в этом суетном мире. Здесь дома стояли плотно, прижимаясь друг к другу, а вывески были сделаны из дерева и кованого железа.

Вывеску «Хлебный дом» я увидела издалека.

Воздух вокруг пекарни был особенным. Он не просто пах хлебом. Это был густой, обволакивающий аромат домашнего тепла, ванили, поджаристой корочки и корицы. Запах, который обещал, что всё будет хорошо. Запах, которого никогда не было в моей квартире с Ильей. Там пахло хлоркой, полиролью и моим одиночеством.

Я потянула на себя тяжелую дубовую дверь. Колокольчик над головой отозвался чистым, серебряным звуком.

Внутри было тепло и светло. На полках лежали румяные караваи, багеты в крафтовой бумаге и плетенки с маком. За прилавком стоял он.

Артём.

Вблизи он казался еще выше. На нем был простой коричневый фартук поверх белой футболки. Рукава закатаны, на предплечьях — следы муки. Он что-то быстро записывал в блокнот, нахмурив брови.

— Добрый день! — он поднял глаза, и я едва не охнула. Серые. Как у меня. — Вам подсказать или вы уже выбрали? У нас сегодня изумительный бездрожжевой на закваске, только из печи.

Я открыла рот, но слова застряли. Я смотрела на его руки — крупные, сильные руки моего сына. Как он двигается, как поправляет прядь волос, упавшую на лоб. Боже, он был живым. Настоящим. Не тенью в моем воображении, а этим прекрасным молодым человеком.

— Мне... — я откашлялась, стараясь вернуть голосу твердость. — Мне, пожалуйста, тот ржаной. И плетенку.

— Отличный выбор, — он улыбнулся, и у меня защипало в носу. Его улыбка была солнечной, открытой. — Плетенка еще горячая, осторожно.

Он начал упаковывать хлеб. Каждое его движение казалось мне чудом. В этот момент из подсобки вышел мужчина.

Глава 7

Дубовая дверь пекарни закрылась, отсекая звон колокольчика, но в воздухе еще долго вибрировало присутствие этой странной женщины. Михаил стоял за прилавком, машинально протирая и без того чистую поверхность. Он смотрел в окно, туда, где на скамейке в сквере застыла его последняя покупательница. Она сидела, прижимая пакет с хлебом к груди так бережно, словно внутри была не выпечка, а хрупкая драгоценность. Или живое существо.

— Пап, ты чего? — Артём заглянул ему в лицо, стряхивая муку с ладоней. — Завис?

Михаил встряхнул головой, прогоняя наваждение.

— Да так, Тёма. Задумался. Женщина… необычная какая-то. Ты её раньше видел?

— Не-а, — Артём беззаботно пожал плечами, направляясь к накладным. — Красивая, кстати. Только грустная очень. Глаза как у того кота из мультика.

Артём ушел в подсобку, а Михаил всё не мог отвести взгляда от окна. Как инженер с двадцатилетним стажем, он привык доверять фактам и чертежам, а не предчувствиям. Но сейчас его внутренний прибор — тот самый, что когда-то помогал находить микротрещины в металле — буквально зашкаливал. В этой женщине была какая-то пугающая симметрия. Разворот её плеч, наклон головы, когда она смотрела на Артёма… Михаил почувствовал, как по загривку пробежал холодок. Это было не просто сходство. Это был резонанс.

Ночью, когда Артём ушел спать в их квартиру над пекарней, Михаил спустился в цех. Он любил эти часы. Когда город затихал, а пекарня наполнялась монотонным гулом печей и запахом просыпающегося теста. Тесто — субстанция капризная. Оно чувствует руки. Если ты злой или дерганый, оно не поднимется, останется тяжелым комом.

Михаил погрузил руки в огромную чашу с опарой. Физический труд всегда был его медитацией. Раньше он проектировал мосты, рассчитывал нагрузки, боролся с сопротивлением материалов. А семь лет назад, когда не стало Натальи, он понял, что больше не может строить то, что должно стоять вечно. Смерть жены показала, что вечного нет. Он ушел из бюро, выкупил это подвальное помещение и начал печь хлеб. Продукт, который живет один день, но дает силы жить дальше.

Замешивая тесто, он невольно вернулся мыслями в май 2003 года.

Тот месяц был аномально жарким. Михаил тогда работал на объекте в Заполярье, строил базу для нефтяников. Связь была прерывистой, через спутник. Когда Наталья позвонила и, захлебываясь слезами, прокричала, что их сын родился мертвым, Михаил едва не сошел с ума. Он готов был бросить всё, лететь на перекладных вертолетах, но погода закрыла небо.

А через десять часов позвонил её брат, Геннадий.

Геннадий всегда был «решалой». Влиятельный, богатый, он смотрел на инженера Михаила как на полезный, но дешевый инструмент. «Миша, отставить истерику, — сказал тогда Геннадий своим стальным голосом. — Ошибка вышла. Врачи — идиоты, перепутали карты в архиве. Ребенок жив. Состояние стабильное. Наташа в шоке, но счастлива. Приезжай, когда сможешь».

Михаил приехал через неделю. Он помнит, как вошел в палату, как Наталья, бледная и какая-то испуганная, протянула ему сверток. Он взял сына на руки и пропал. Ему было всё равно, какие там были ошибки и накладки. Артём смотрел на него серыми, пронзительными глазами, и Михаил понял: ради этого существа он сотрет в порошок любого.

За все двадцать лет он ни разу не позволил себе усомниться. Даже когда Артём рос совсем не похожим на него — ни ростом, ни статью, ни складом ума. «В деда пошел», — говорила Наталья, отводя глаза. Михаил верил. Хотел верить. Геннадий тогда всё обставил быстро: выписка, новые документы, переезд в другую квартиру.

Но сегодня, глядя на незнакомку из библиотеки, Михаил впервые почувствовал, как старая трещина в его памяти начала расползаться.

На следующий вечер он специально отпустил Артёма пораньше — парень заслужил отдых, да и к девушке какой-то собирался. Михаил остался один. Он методично протирал витрины, когда колокольчик над дверью снова звякнул.

Она вошла тихо. Тот же серый кардиган, та же прямая спина. На этот раз она была без сумки, только руки в карманах.

— Мы уже закрываемся, — мягко сказал он, не отрываясь от работы. — Но для вас я найду пару булочек с корицей. Они еще теплые.

женщина подошла к прилавку. В теплом свете ламп её лицо казалось высеченным из слоновой кости. Красивая. Но эта красота была какой-то выстраданной, как у старинных икон.

— Спасибо, — её голос был тихим, но уверенным. — Я не за хлебом. Я хотела поблагодарить. Вчерашний каравай… он был как привет из детства. Мой отец пек такой же.

— Ваш отец был пекарем? — Михаил отложил полотенце и оперся руками о прилавок. Ему вдруг стало жизненно важно продолжать этот разговор.

— Нет, он был скрипичным мастером. Но он говорил, что дерево и мука — это одно и то же. Живой материал, который требует честности. Если соврешь — скрипка не зазвучит, а хлеб не взойдет.

Михаил замер. Эти слова ударили его в самое сердце. Он сам говорил Артёму почти то же самое месяц назад.

— Редкое понимание сути, — Михаил вышел из-за прилавка. — Обычно люди просто едят, не задумываясь о честности пекаря.

Они стояли в пустой пекарне, окруженные запахом остывающего камня и ванили. Между ними висело странное напряжение — не романтическое, а какое-то экзистенциальное, как будто два человека, пережившие одну и ту же катастрофу, наконец-то узнали друг друга в толпе.

— У Вас красивый сын— вдруг сказала она.

— Он — моя жизнь, — ответил он жестче, чем хотел. — Единственное, что осталось у меня настоящего после смерти жены.

Тамара кивнула. Она не отвела взгляда, и Михаил увидел в её глазах такую глубину сострадания, что ему на секунду стало страшно. Словно она знала о нем что-то, чего он сам боялся признать.

— Это видно, — сказала она. — Он вырос хорошим человеком. Цельным. Это ваша заслуга.

— Мы растили его вместе с Натальей, — поправил он, сам не зная зачем.

— Конечно, — Тамара сделала шаг назад. — Простите, я, кажется, задержала вас. Доброй ночи.А как Вас звать?

Глава 8(Илья)

Утренний свет в квартире Марины был слишком агрессивным. Он не мягко ложился на подушки, как в их старой «сталинке» с Тамарой, а безжалостно рикошетил от стеклянных столов и зеркальных шкафов, выставляя напоказ всё то, что Илья не хотел замечать ночью.

Он открыл глаза и первым делом ощутил сухость во рту и этот липкий, приторный запах фуксии. Теперь он казался ему не ароматом страсти, а запахом дешевого освежителя, который забился в поры кожи. На прикроватной тумбочке валялись использованные ватные диски в разводах туши, а на полу — мокрое полотенце, которое Марина бросила вчера после душа.

Илья сел, чувствуя, как в пояснице неприятно тянет. Матрас в этой модной квартире был неоправданно мягким — спина, привыкшая к жесткому ортопедическому основанию дома, протестовала.

На кухне что-то с грохотом упало. Илья вздрогнул, накинул халат — тоже новый, шелковый, в котором он чувствовал себя скорее персонажем дурного кино, чем собой — и вышел из спальни.

Марина, в одной футболке и с хаосом на голове,подошла к Илье

— Внизу кофейня, сходим — позавтракаем, — Марина обвила его шею руками, заглядывая в глаза. — Слушай, Илюш… Сегодня же десятое. Хозяйка за квартирой придет. Там пятьдесят пять тысяч плюс коммуналка. Ты же помнишь?

Илья кивнул, ощущая, как внутри ворохнулось что-то холодное. Пятьдесят пять тысяч за аренду этой «стекляшки». Плюс налоги за свою квартиру, которую он благородно оставил Тамаре. Плюс…

— И про кольцо не забудь, — она игриво прикусила его мочку уха. — Мы же договорились. В «Аметисте» отложили тот изумруд. Сказали, до вечера подержат. Ты же мой король?

— Твой, — ответил Илья, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Когда Марина ушла в ванную, он вернулся в спальню и достал из сейфа — маленького, встроенного в шкаф — тот самый пухлый конверт. «Ремонтные». Триста тысяч рублей, которые они с Тамарой откладывали два года, отказывая себе в отпуске и новой одежде.

Он выложил пачки на кровать. Пятьдесят пять — аренда. Сорок — кольцо. Рестораны за последнюю неделю — еще около тридцати. Такси, доставка еды, какие-то «необходимые» Марине мелочи типа сыворотки для лица за восемь тысяч…

Илья сглотнул. В конверте оставалось чуть меньше ста пятидесяти тысяч. Половина за одну неделю.

«Ничего, — успокоил он себя. — Это просто стартовые расходы. Праздник начала новой жизни. Потом войдем в колею. Я заработаю, я ведущий менеджер, в конце концов».

Но в глубине души он знал: его зарплата — стабильная, но не резиновая — не потянет «королевскую» жизнь Марины. Тамара умела распоряжаться деньгами так, что они казались бесконечными. У них всегда была отложена сумма на черный день, на зубы, на страховку машины. С Мариной «черным днем» был каждый понедельник.

В офисе день не задался. Коллеги, которые раньше заискивающе заглядывали ему в рот, теперь как-то странно замолкали, стоило ему войти в столовую. Он чувствовал за спиной их взгляды. Сочувствующие? Осуждающие?

Обедал он покупным салатом из супермаркета — пластмассовый помидор, вялая трава и пересоленная курица. Он вспомнил домашние обеды, которые Тамара заботливо собирала ему в стеклянные контейнеры. Домашние котлеты с пюре, голубцы, гречка с грибами… Всё это было таким привычным, что он перестал это ценить, считая чем-то само собой разумеющимся, как воздух. Сейчас ему этого воздуха катастрофически не хватало.

К трем часам дня Илья почувствовал непреодолимое желание услышать голос жены. Нет, не извиниться. Боже упаси. Он просто хотел… убедиться. Что она страдает. Что она не справляется без него. Что она осознала, кого потеряла.

Он достал телефон, нашел контакт «Тома». Он представил, как она сейчас сидит в их пустой кухне, смотрит на неоплаченные квитанции и плачет. Ему стало её почти жалко.

«Позвоню, — решил он. — Спрошу, как дела. Может, предложу подкинуть пару тысяч на продукты. Проявлю благородство».

Он нажал кнопку вызова.

— Абонент временно недоступен. Пожалуйста, оставьте сообщение… — пропел механический голос.

Илья нахмурился. Наверное, в библиотеке связь плохая. Он подождал десять минут и набрал снова. Тот же результат. На пятый раз он понял: это не связь. Его номер в черном списке.

Его, Илью Маслякова, мужчину, на котором держался весь её мир, заблокировали как навязчивого рекламного агента.

— Да как она… — он со злостью бросил телефон на стол. — Мышь библиотечная! Решила характер показать? Ну-ну. Посмотрим, как ты запоешь, когда у тебя интернет отключат за неуплату.

Кровь прилила к лицу. Ущемленное самолюбие ныло, как больной зуб. Он ожидал чего угодно: истерик, звонков его матери, визитов на работу с просьбами вернуться. Но это ледяное молчание выбивало почву из-под ног.

Вечером, после покупки кольца (изумруд оказался меньше, чем на фото, а цена — выше), Илья заехал в торговый центр за продуктами. Ему нужно было купить стейки — Марина заявила, что хочет романтический ужин.

У входа в супермаркет он столкнулся с Зоей.

Лучшая подруга Тамары выглядела на удивление хорошо. На ней было новое пальто — яркое, терракотовое, и она о чем-то весело переговаривалась по телефону. Увидев Илью, она не отвела взгляд и не нахмурилась. На её губах заиграла странная, почти сочувственная усмешка.

— О, Илюша! — она демонстративно оглядела его с ног до головы. — Как жизнь молодая? Что-то ты осунулся. Под глазами тени, халат, небось, жмет?

— Здравствуй, Зоя, — Илья постарался выпрямить спину и выглядеть максимально успешно. Пакет с логотипом дорогого ювелирного он выставил вперед. — Жизнь прекрасна. Наслаждаюсь свободой. А ты что, всё за Тому хлопочешь? Квартира-то не просолилась от её слез?

Зоя рассмеялась. Громко, искренне.

— От слез? Илюша, ты о чем? Тома сейчас такая занятая, ей плакать некогда. У человека жизнь началась, понимаешь? Глаза светятся, спина прямая. Мы вот вчера в театр ходили, так на неё мужчины шеи сворачивали. Один даже букет прислал.

Глава 9

Ноябрьское утро в новой квартире на набережной не имело ничего общего с теми серыми рассветами, которые я годами встречала в нашей с Ильей тесной «двушке». Там солнце едва пробивалось сквозь налет промышленной пыли и кухонного чада, здесь же оно вваливалось в огромные окна бесцеремонно, заливая паркет цветом старого золота.

Я стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Река внизу казалась отлитой из свинца, по ней лениво ползли ледяные крошева, похожие на обрывки несбывшихся снов. Квартира Анны Ивановны пахла благородно: мастикой, сухими травами и тем особенным духом достатка, который не купишь в мебельном центре. Это был запах покоя, но я чувствовала себя здесь временным гостем, контрабандистом, пробравшимся в чужую, слишком красивую жизнь.

На бюро, рядом со стопкой старых книг, стояла малахитовая шкатулка. В утреннем свете её зеленые узоры казались глазами дикого зверя, затаившегося в ожидании прыжка. Я подошла и коснулась крышки. Камень был ледяным.

«Ты больше не тень, Тома», — прошептала я своему отражению в высоком зеркале.

Отражение ответило мне бледностью и непривычно прямой спиной. Новый кашемировый джемпер цвета топленого молока делал меня мягче, скрывая ту колючую худобу, что появилась после ухода Ильи. Но глаза… глаза выдавали меня. В них больше не было библиотечного смирения.

Телефон на столе коротко вибрировал. СМС от Михаила.
«Нам нужно поговорить. Не в пекарне. В три у лодочной станции на старой пристани».

Внутри что-то екнуло. Лодочная станция — место открытое, продуваемое всеми ветрами, совершенно неподходящее для светских бесед. Значит, разговор будет жестким. Михаил — человек дела, инженер до мозга костей, и моя тайна явно начала разъедать его привычную картину мира, как кислота.

Я оделась быстро, выбрав длинное пальто и плотный шарф. Утренняя тошнота, ставшая моим постоянным спутником, на мгновение сжала горло, но я привычно заглушила её глотком воды с лимоном. Крошечная жизнь внутри меня требовала стойкости.

Старая пристань встретила меня пронзительным воем ветра в стальных тросах. Лодки, вытащенные на берег, лежали вверх килями, похожие на выброшенных на берег китов. Михаил уже был там. Он стоял у самого края причала, засунув руки в карманы тяжелой куртки. Его седина на ветру казалась серебряной, а фигура — высеченной из того же гранита, что и набережная.

Я подошла почти бесшумно, но он обернулся сразу, будто почувствовал мой шаг.

— Спасибо, что пришли, Тамара, — сказал он. Голос его был сухим, лишенным той теплоты, которую я слышала в пекарне.

— Вы выбрали странное место для встречи, Михаил Андреевич, — я поправила шарф, чувствуя, как ветер кусает щеки.

Он посмотрел на реку, сощурив глаза.

— Здесь не подслушать. И здесь нельзя спрятаться за вежливой улыбкой. Скажите мне прямо… Кто вы? И почему вы смотрите на моего сына так, будто у вас на него выписана закладная?

Прямота его вопроса была подобна удару. Я знала, что Пётр советовал ждать результатов ДНК, не рубить с плеча, но глядя в эти честные, измученные сомнением глаза, я поняла — ложь больше не пройдет.

— Я не охотница за наследством, Михаил, — я сделала шаг к нему. — И мне не нужны ваши пекарни. Двадцать лет назад, двенадцатого мая, в роддоме номер четыре я родила сына. Мне сказали, что он умер. Но перед смертью акушерка призналась… — я замолчала, чувствуя, как голос дает трещину. — Произошла подмена. Две женщины с одной фамилией. Маслякова Тамара и Маслякова Наталья.

Михаил резко побледнел. Его руки, сжатые в кулаки, заметно дрогнули.

— Вы понимаете, что вы сейчас произнесли? — его голос упал до шепота, в котором слышался свист приближающейся бури. — Наталья… моя жена… Она не могла. Она не знала!

— Я не виню Наталью, — быстро добавила я. — Акушерка сказала, что всем заправлял её брат. Геннадий.

Михаил дернулся, как от пощечины. Имя брата покойной жены явно попало в цель.

— Гена… — прохрипел он. — Он всегда говорил, что решит любую проблему. Наталья была в депрессии, она бредила ребенком. Когда я вернулся из командировки,Наталью еще не выписали.Мне показали ребенка,я конечно сразу во вс е поверил.. Всё было так… логично. Справки, выписки. Гена тогда всё организовал, даже переезд в другой район.

Михаил зашагал по причалу, тяжело топая ботинками по дереву. Он выглядел как человек, чей дом внезапно начал складываться внутрь себя.

— Мы были счастливы, понимаете? — он обернулся ко мне, и в его взгляде была такая мука, что мне захотелось отвести глаза. — Я растил его как своего. Каждая царапина на его коленке, каждый его первый шаг… Это была моя жизнь. И теперь приходите вы и говорите, что всё это — ворованное? Что моё счастье построено на ваших костях?

— Я не хочу разрушать его жизнь, Михаил. Клянусь. Я просто хочу, чтобы правда перестала меня душить.

Ветер усилился, швырнув нам в лица горсть ледяной крошки. Михаил замер, глядя на меня. Ярость в его глазах медленно сменялась чем-то другим — болезненным узнаванием. Он начал сканировать моё лицо, словно сверял его с чертежом.

— Пойдемте отсюда, — внезапно сказал он. — Вы замерзли. И я… мне нужно присесть.

Мы зашли в крошечное кафе «У моста», где пахло дешевым кофе и корицей. Здесь было почти пусто. Михаил заказал чай и долго смотрел, как чаинки кружатся в прозрачном стакане.

— Артём… он совсем на меня не похож, — тихо произнес он, обращаясь скорее к самому себе. — Я всегда думал — в деда пошел. Или просто «породы» Натальи в нем больше. Но вчера, когда вы стояли рядом… У него ваш разворот плеч. И глаза. Эти серые глаза с темным кольцом. Я инженер, Тамара. Я верю в статистику и вероятность. Таких совпадений не бывает.

Я молчала, грея пальцы о чашку. Мне хотелось рассказать ему всё: про Илью, про его предательство, про то, что я теперь тоже не одна. Но я боялась спугнуть ту хрупкую нить доверия, что протянулась между нами.

— Он любит возиться с тестом, — вдруг улыбнулся Михаил, и эта улыбка была горькой. — С трех лет на кухне. Я думал — гены пекаря проснулись, хотя я сам к этому пришел поздно. А вы говорите — ваш отец был скрипичным мастером?

Глава10(Михаил)

(от лица Михаила)

Тесто сегодня было капризным. Оно не желало дышать, липло к рукам тяжелой, безжизненной массой и словно впитывало в себя ту свинцовую тревогу, что осела у меня в груди после вчерашнего разговора на пристани. В цеху стоял привычный жар от печей, пахло поджаристой корочкой и дрожжами, но этот уютный, выверенный годами мир больше не казался мне крепостью.

Я — инженер. Моя жизнь всегда строилась на расчетах, на сопротивлении материалов и жестких графиках. Мост стоит, потому что каждая балка на своем месте. Артём был главной опорой моего моста. Двадцать лет я не сомневался в прочности этой конструкции. А вчера одна женщина в сером пальто, с глазами цвета грозового неба, просто указала мне на трещину в самом фундаменте.

— Усталость металла, — прошептал я, глядя, как медленно вращается лопасть тестомеса.

Но это была не усталость. Это был скрытый дефект, заложенный еще при заливке бетона.

Я оставил Артёма за старшего в цеху — парень возился с партией бездрожжевого хлеба, сосредоточенно хмурясь. Глядя на его профиль, я снова, как и вчера, поймал себя на предательской мысли: я искал в нем Наталью. Искал её мягкий подбородок, её манеру прикусывать губу. Но видел только Тамару. Ту же линию бровей, те же длинные пальцы, которые сейчас ловко формовали тесто.

Я поднялся в нашу квартиру над пекарней. Здесь всё еще хранились вещи Натальи. Семь лет прошло, а я так и не решился до конца избавиться от её присутствия. В спальне пахло пылью и какими-то старыми лекарственными травами — она увлекалась ими в последние годы, пытаясь заглушить вечный, беспричинный страх в глазах.

В углу стоял старый секретер из красного дерева. Тяжелый, массивный, с откидной крышкой. Это была территория Натальи, её «тихая гавань», куда я никогда не заглядывал без спроса. Даже после её смерти я лишь протер пыль, не решаясь вскрыть замок. Инженерная этика: не ломай то, что не ты строил.

Но сегодня этика отступила перед необходимостью выжить.

Замок поддался не сразу. Сталь была качественной, старой закалки. Мне пришлось использовать тонкую отвертку и приложить ровно столько усилий, чтобы механизм щелкнул, не раздробив дерево. Крышка откинулась, обдав меня запахом застоявшихся духов — тяжелых, сладких, которыми Наталья начала пользоваться сразу после рождения сына. Словно пыталась ими что-то замаскировать.

Внутри царил идеальный, почти пугающий порядок. Папки были разложены по цветам, документы — по датам.

Я начал листать бумаги. Сначала шли квитанции за квартиру, страховки, старые письма. И вот, в самом низу, я нащупал плотную папку из искусственной кожи. На ней не было надписей.

Внутри лежали медицинские документы за май 2003 года. Мои пальцы коснулись пожелтевших страниц, и я почувствовал, как по позвоночнику пополз холод.

Квитанция на крупную сумму — эквивалент стоимости хорошей иномарки по тем временам. Получатель: Волков А. И. Назначение платежа: «Благотворительный взнос на развитие роддома №4». Дата: 13 мая 2003 года. На следующий день после того, как мне сообщили, что сын «чудесным образом выжил».

Я перевернул страницу. Результаты анализов. Группа крови Артёма — первая положительная. У меня — вторая. У Натальи — вторая. По законам биологии у нас не мог родиться ребенок с первой группой. Это базовый уровень, школьная программа. Я знал это, но тогда, в эйфории возвращения из Заполярья, я просто не заглядывал в эти графы. Я верил Геннадию. Геннадий был богом нашей семьи, он решал всё.

А потом я нашел письмо. Оно лежало в отдельном конверте, без марки, явно переданное из рук в руки. Почерк Геннадия — размашистый, властный, не терпящий возражений.

«Наташа, прекрати истерики. Я сделал то, что должен был сделать брат. Этот мальчик — твой шанс не сойти с ума и не потерять мужа. Миша слишком прямолинеен, он примет всё за чистую монету, если ты не будешь реветь по углам. В архивах всё чисто. Волков получил своё и уедет из города через месяц. Живи спокойно. Артём — твой сын, и больше никогда не смей произносить имя "Волков" в моём присутствии. Это опасно для всех нас».

Я опустился на стул, чувствуя, как стены комнаты начинают сжиматься. Письмо дрожало в моих руках. «Волков получил свое». Эти слова вошли в меня, как каленые гвозди.

Геннадий не просто «помог». Он совершил преступление. А Наталья… Наталья знала. Она знала все эти двадцать лет. Каждый раз, когда она обнимала Артёма, она знала, что за дверью какой-то квартиры в этом городе умирает от горя другая мать. Женщина в сером кардигане, которая двадцать лет считала себя «пустоцветкой».

Я вспомнил Наталью в последние месяцы её жизни. Её внезапные приступы паники, её нежелание ходить в людные места, её страх перед любыми расспросами о родах. Я думал — слабое здоровье. А это была совесть. Совесть, которая съедала её изнутри, пока не добралась до сердца.

— Значит, мост стоял на гнили, — вслух произнес я.

Внизу, в цеху, что-то громко упало, послышался смех Артёма. Живой, звонкий смех. Мой сын. Мой… или нет?

Я встал и подошел к окну. Сумерки заливали старый квартал густым фиолетовым соусом. В окнах напротив зажигались огни. Где-то там, в своей новой пустой квартире, сидела Тамара. Жертва, которой мы — моя семья — сломали хребет двадцать лет назад.

Я чувствовал себя соучастником. Каждая минута моего счастья, каждая гордость за успехи сына, каждый его день рождения — всё это было оплачено её горем. Геннадий купил её будущее, чтобы обеспечить моё....

Так,сидя в раздумье,я не заметил как сгустились сумерки......

Я вернулся в спальню Артёма. Он спал, раскинув руки, — привычка, которая всегда казалась мне такой милой. В лунном свете его лицо было беззащитным. Я смотрел на его пальцы — длинные, тонкие пальцы скрипичного мастера. Пальцы Тамары.

В этот момент я понял, что инженер во мне окончательно проиграл отцу. Расчеты были верны: Артём не мой по крови. Балка не совпадает с пазом. Но если я сейчас разрушу этот мост, обломками придавит и Артёма. Он любит меня. Для него я — весь мир. И если он узнает, что его «мама Наташа» — воровка, а «папа Миша» — слепец…

Глава11

Проснуться в чужой роскоши оказалось сложнее, чем я представляла. Потолки высотой в три с лишним метра, украшенные едва заметной лепниной, словно давили на меня своим историческим весом. Мое тело, привыкшее к тесноте и низкому небу типовой пятиэтажки, здесь чувствовало себя неуютно, как старая библиотечная книга, по ошибке затесавшаяся в отдел дорогого глянца.

Ноябрь за окном выдал очередную порцию серой хляби. Река внизу, под окнами «сталинки», казалась густым киселем, лениво перекатывающим куски мутного льда. Я села на край кровати, и в ту же секунду мир привычно качнулся. Тошнота — теперь я знала её в лицо — была не просто симптомом. Это был крошечный, но властный голос внутри меня, требующий внимания и сил.

— Хорошо-хорошо, я поняла, — прошептала я, прижимая ладонь к еще плоскому животу. — Мы сейчас поедим.

Я прошла в гостиную. Малахитовая шкатулка на старинном бюро выглядела в утреннем свете почти черной. Она больше не прятала тайн — она их транслировала. Каждый раз, проходя мимо, я кожей чувствовала холод этого камня. Вчера я долго рассматривала фотографию своих родителей. Мой отец. У него был тот же упрямый разворот плеч, который я увидела у Артёма за прилавком. Та же манера хмуриться, когда он сосредоточен.

Кровь. Она не просто течет по венам. Она — это зашифрованный код, который я обязана была взломать.

Телефон на кухонной стойке ожил, завибрировав так резко, что я вздрогнула.
— Я во дворе. Машина серая, номер 402, — голос Петра Семеновича в трубке звучал как сухой хруст осенней ветки.

Я накинула длинное пальто, замоталась в шарф и вышла. В подъезде пахло старым деревом и чистотой.

Машина Петра Сафронова стояла в тени голых лип. Сам он сидел за рулем, не заглушая мотора. Салон пропах табаком и дешевым освежителем с ароматом «хвои». Пётр протянул мне небольшой бумажный конверт и тонкий пластиковый футляр, внутри которого поблескивал стальной пинцет.

— Инструктаж короткий, Тамара Петровна, — он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к зеркалу заднего вида. — Нам нужен биоматериал. Самый надежный вариант — волос с луковицей. Два-три штуки. Если не получится — любая вещь, на которой осталась слюна. Стаканчик, жвачка, салфетка. Но волос лучше. Лаборатория сделает экспресс-тест за три дня.

Я взяла конверт, и мои пальцы мелко задрожали.
— Пётр Семенович, это… это же как преступление. Михаил Андреевич мне доверяет. Он вчера на пристани… он открылся мне.

Пётр наконец повернул голову. Его глаза, выцветшие, как старая форма, смотрели на меня без капли сочувствия. Только с жестким прагматизмом.
— Доверие — это роскошь для тех, кто не терял детей. Михаил защищает свой мир. Вы — свой. Если вы сейчас отступите, вы до конца жизни будете покупать у него хлеб и гадать: «мой или не мой». А Илья тем временем вынюхает ваш новый адрес и устроит вам такой ад, что тошнота вам покажется райским наслаждением. Выбирайте.

Он был прав. У меня не было времени на чистоплюйство. Я молча спрятала футляр в сумку.

— И еще, — добавил он, когда я уже открывала дверцу. — Илья вчера крутился у вашей старой библиотеки. Выспрашивал у девочек, не уволились ли вы. Он ищет деньги, Тамара. Не подставляйтесь под удар.

В «Хлебном доме» сегодня было шумно. Суббота — день, когда люди не экономят на тепле. Запах свежей выпечки, который раньше казался мне благословением, сегодня ударил в ноздри с такой силой, что я на секунду зажмурилась, борясь с приступом дурноты.

— Тамара Петровна! — Артём увидел меня через плечо покупателя и широко улыбнулся.

Боже, эта улыбка. Она была такой искренней, что у меня перехватило дыхание. Я смотрела, как он ловко подхватывает щипцами круассаны, как перешучивается с постоянными клиентами. Он был живым, настоящим, и он был… моим. Мой сын, которого я не укачивала, не лечила от простуд, не провожала в первый класс.

Михаил вышел из подсобки, вытирая руки о фартук. Увидев меня, он на мгновение замер. На его лице отразилась сложная гамма чувств: от облегчения до глубокой, затаенной тревоги. После нашего разговора у воды маски были сорваны.

— Тамара, — он подошел ближе, мягко отстраняя Артёма. — Хорошо, что зашли. Вы сегодня еще бледнее, чем вчера.

— Просто закружилась голова, — соврала я, чувствуя, как пинцет в сумке жжет мне бедро через подкладку.

— Идите в кабинет. Я сейчас принесу чай с чабрецом, — он не спрашивал, он распоряжался. — Тёма, постой за кассой, я сейчас.

Кабинет Михаила был крошечным, зажатым между складом муки и пекарским цехом. Здесь пахло старым деревом, чертежами и чем-то очень надежным. На вешалке у двери висел рабочий фартук Артёма — тот самый, темно-коричневый, в котором он работал с утра. Парень переоделся в чистую футболку, когда наплыв покупателей увеличился.

Михаил вышел, прикрыв дверь.
«Сейчас или никогда», — пронеслось в голове.

Я вскочила со стула. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно через стены. Пальцы не слушались, когда я выуживала футляр из сумки. Я подошла к фартуку. Ткань была грубой, пахла мукой и легким мужским парфюмом. Я начала лихорадочно осматривать воротник и плечи.

Ничего. Ни одной зацепки.

В коридоре послышались шаги и глухой голос Михаила — он о чем-то спорил с поставщиком. У меня было от силы тридцать секунд. Я провела рукой по ткани, и на сгибе плеча, там, где ворс был чуть грубее, увидела его. Короткий, темный волос, запутавшийся в нитях.

Я подхватила его пинцетом. Руки дрожали так сильно, что я едва не выронила добычу. Один. Нужен еще один. На груди, возле кармана, я нашла второй. Быстро, почти не глядя, запихнула их в конверт и заклеила его.

В ту же секунду щелкнула ручка двери. Я едва успела отпрянуть к окну, делая вид, что рассматриваю внутренний дворик.

— Вот, держите, — Михаил вошел, неся в руках большую керамическую кружку. От неё поднимался ароматный пар. — Чабрец и немного меда. Должно помочь.

Он поставил кружку на стол и внимательно посмотрел на меня. Его взгляд был таким теплым, таким пронзительно-честным, что мне захотелось немедленно достать конверт, бросить его в печь и всё рассказать. О том, что я боюсь. О том, что я беременна. О том, что я только что предала его гостеприимство.

Глава12

Липкий запах переспелой малины и дешевых благовоний, который Марина называла «ароматом чувственности», теперь казался Илье запахом застоявшегося болота. Он открыл глаза и первым делом увидел на белом потолке трещину, которую раньше не замечал. Или просто не хотел замечать, ослепленный цветом фуксии.

В квартире было холодно. Огромные панорамные окна, которыми Марина так гордилась, безжалостно пропускали ноябрьскую сырость. Илья сел на кровати, чувствуя, как в пояснице привычно стреляет. Матрас был слишком мягким, «дизайнерским», и за три недели такой жизни спина Ильи начала всерьез тосковать по жесткому, почти спартанскому ложу в его старой спальне.

— Мариш, — позвал он хрипло. — Мариш, ты кофе варила?

Ответом ему была тишина, прерываемая лишь мерным гулом работающего холодильника. Илья встал, накинул шелковый халат — подарок Марины, в котором он чувствовал себя скорее карикатурным сутенером, чем серьезным мужчиной — и поплелся на кухню.

Вид кухни заставил его поморщиться. Гора пластиковых контейнеров из доставки еды высилась в раковине, как памятник бытовой беспомощности. Марина не готовила. Принципиально. Она говорила, что её руки созданы для маникюра, а не для чистки картошки. Вначале Илье это казалось шикарным — жизнь как в кино, никаких кастрюль и передников. Но сейчас, глядя на заветренный кусок пиццы на столе, он до колик в желудке захотел обычного, домашнего супа. Того самого, с прозрачным бульоном, который Тамара варила по субботам.

Его взгляд упал на кухонный остров. Там стояла кофемолка, которую он так лихо прихватил из дома. Она выглядела жалко. Марина пыталась измельчить в ней какой-то особый крупнокристаллический сахар для домашнего скраба, и мотор не выдержал. Прибор пах гарью и был покрыт липким налетом.

— Испортила, — буркнул Илья, тыкая пальцем в заклинившую кнопку. — Всё, к чему ни прикоснется, ломает.

Он прошел в прихожую, вытащил из шкафа свою куртку и извлек из внутреннего кармана тот самый конверт. Триста тысяч рублей. Его «свобода». Его «вступительный взнос» в новую реальность.

Он вытряхнул содержимое на тумбочку. Пальцы задрожали. Купюры были в основном пятитысячные, но их было пугающе мало.

— Так… Пятьдесят пять — аренда за первый месяц. Тридцать — кольцо. Пятнадцать — тот ужин в «Панораме». Десять — косметика…

Он считал, и внутри у него всё холодело. Праздник, длившийся двадцать дней, сожрал почти весь капитал. В конверте оставалось меньше двадцати тысяч рублей. А завтра — срок оплаты аренды за следующий месяц. Хозяйка квартиры, сухая женщина с глазами-рентгенами, предупредила сразу: «День в день, Илья Петрович. Без задержек».

— Твою мать… — Илья привалился спиной к стене. — Куда они делись? Как они могли так быстро кончиться?

Зарплата в строительной фирме была неплохой для семейного бюджета с Тамарой, но для аппетитов Марины она была лишь сдачей в супермаркете. Марина привыкла к «уровню». Она не смотрела на ценники. Она считала, что если мужчина «настоящий», то деньги у него материализуются из воздуха.

Дверь в ванную распахнулась, и вышла Марина — в облаке пара и всё того же удушливого запаха фуксии.

— О, ты проснулся, котик? — она чмокнула его в щеку, оставляя липкий след блеска. — Слушай, я там в инстаграме видела такие сапожки… Ну просто мечта! В «Гранд-Плазе» последний размер остался. Съездим после обеда?

Илья посмотрел на её сияющее, беззаботное лицо. На её безупречный макияж, на который уходило по два часа каждое утро.

— Мариш, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Давай притормозим. Деньги в конверте закончились. Нам нужно завтра платить за квартиру.

Марина замерла, натягивая на плечо лямку халата. Её взгляд мгновенно изменился. Куда-то исчезла «кошечка», и на Илью посмотрела холодная, расчетливая хищница.

— Закончились? — переспросила она, и в её голосе прорезался металл. — Илья, ты шутишь? Ты же говорил, что ты — ведущий менеджер! Что у тебя всё под контролем! Ты вытащил меня из моей уютной жизни, обещал, что я буду как за каменной стеной. И что теперь? Мне съезжать к маме в хрущевку, потому что мой «альфа-самец» не может заработать на аренду?

— Я зарабатываю! — вспыхнул Илья. — Просто расходы были… чрезмерные. Нам нужно начать экономить. Давай найдем квартиру попроще? На окраине?

Марина рассмеялась. Горько и зло.

— На окраине? Ты себя в зеркале видел, Илья? Тебе сорок пять, у тебя одышка и седина на висках. Единственное, чем ты мог меня заинтересовать — это надежность и достаток. Если этого нет… — она сделала паузу, выразительно оглядывая его обмякшую фигуру в шелковом халате. — То зачем ты мне такой красивый сдался? Мой бывший, Артур, хоть и был придурком, но на такси всегда находил. . Завтра в двенадцать хозяйка будет здесь. Разбирайся, Илья.С деньгами. Или мы оба окажемся на улице.

Она развернулась и ушла обратно в ванную, с грохотом захлопнув дверь.

Илья стоял посреди коридора, сжимая в руке пустой конверт. Его колотило. Он чувствовал себя обманутым. Его предали те самые идеалы, ради которых он растоптал Тамару.

Вместо того чтобы ехать в офис, где его ждал годовой отчет и недовольное лицо начальника, Илья сел в машину. Ноги сами привели его к пекарне Ему нужно было увидеть её. Невидимку. Серую мышь. Женщину, которая всегда молчала и всегда подчинялась.Он интуитивно знал,чо она здесь..Вчера он прождал ее тут около часа,но не дождался.Сегодня уж точно он ее не упустит.

Он припарковался недалеко от пекарни и стал ждать.

Ноябрьский ветер швырял в лобовое стекло горсти мокрого снега, похожего на размокшие ошметки туалетной бумаги. Илья Масляков сидел в своей «мазде», вцепившись в руль занемевшими пальцами. В салоне было зябко — печка работала на ладан, а экономить на бензине стало его новой, крайне унизительной привычкой.

В кармане куртки лежал телефон, экран которого то и дело вспыхивал уведомлениями от Марины.
«Илюш, ты скоро? У меня закончились патчи под глаза, купи в аптеке, те, что за три тысячи. И не забудь про вино!»