Развод. Твоя бывшая сломала нашу семью

1.

Анна.

Утро началось как обычно и ничего не предвещало беды. Я сварила кофе, накормила детей кашей, усадила их играть в гостиной. Максим строил гараж из кубиков, Артём катал машинку по ковру, София сидела рядом и пыталась отобрать у него колёсико, приговаривая «моё, моё».

Я мыла посуду, смотрела на них и думала: «Это и есть счастье. Спокойная и размеренная жизнь, пусть и давно без огня в постели. Всё ещё наладится. Сейчас просто период такой».

В одиннадцать утра завибрировал телефон.

Маша.

Она работает терапевтом в клинике Давида, самом престижном частном многопрофильном медицинском центре страны.

Мы с Машей сдружились ещё до моего декрета. Маша прислала голосовое — короткое, но от её тона у меня сразу похолодело внутри.

– Ань, тут такое дело, ты там это, присядь. – Вздох, сбившееся от быстрого шага дыхание, хлопок двери. – Я только что была в ординаторской, сидела на полу за шкафом и разбирала карты. Они думали, что одни. Давид твой и эта его… Ольга. Она сказала ему, что беременна! От него! Что скоро станет видно живот и надо что-то решать! А он ответил, что решит, и чтобы она не нервничала, в её положении вредно! Представляешь? Я всё слышала своими ушами!!! Прости… Но я не могла не сказать.

Я прослушала сообщение трижды. Каждый раз надеялась, что ослышалась. Но смысл оставался таким же жестоким.

Мир сузился до точки. Кофе в чашке давно остыл. Дети шумели, но их голоса стали далёкими, как из другой комнаты. Я стояла посреди кухни, держа телефон в руке, и чувствовала, как внутри всё медленно и необратимо трескается.

Давид и Ольга встречались ещё в школе, но ни к чему серьёзному это не привело.

Давид поступил в медицинский университет, где мы с ним и познакомились.

А Ольга – в училище на парикмахера, которое бросила, не окончив. Ольга никогда не была замужем, но воспитывает семилетнего сына. Мы ни разу не видели его отца и не знаем, кто он.

В последнее время Ольга зачастила с визитами в клинику мужа под предлогом здоровья сына.

Маша меня сразу предупредила, что дело нечисто, что «эта» вертит задницей и строит глазки, но я списывала это богатую фантазию подруги и верила мужу.

Зря, получается.

А сейчас Ольга беременна. От него. И «наш ребёнок» — теперь её слова.

Воспоминания хлынули: наша свадьба — Давид в костюме, я в белом платье, танцуем под дождём из конфетти.
Рождение Максима — Давид плакал, когда впервые взял сына на руки.

Артём — цветы в роддоме, поцелуи в висок.

София — он держал дочку на руках и называл: «Моя принцесса».

Всё это было когда-то. А сейчас он с ней.

Ольга. Та, что всегда улыбалась мне слишком широко на встречах одноклассников.

«Как я не заметила? — билось в голове. — Я же чувствовала. Видела холод Давида. Его отстранённость. Думала — усталость, клиника. А это была она. Всё это время — она».

Боль пришла не сразу. Сначала оцепенение. Потом тошнота. Я опустилась на стул, обхватила себя руками. Дети вбежали на кухню.

— Мам, София опять сломала башню! — крикнул Артём.

— Мам, ты чего? — спросил Максим, глядя мне в лицо.

Я заставила себя улыбнуться.

— Ничего, солнышки. Всё в порядке. Играйте дальше.

Но я уже знала: ничего больше не в порядке. И в порядке не будет.

Я взяла телефон. Набрала номер мужа. Гудки. Один. Два. Три.

Давид ответил на четвёртом.

— Да?

1.1

Голос спокойный. Будничный. Как будто ничего не произошло.

Я вдохнула так глубоко, что заболели рёбра.

— Я всё знаю. Про вас с Ольгой и про ребёнка.

Молчание. Долгое. Только шум клиники на фоне: писк аппарата, отдалённые голоса.

— И что ты хочешь услышать? — спросил он наконец. Без паники. Без оправданий.

— Это правда?

Он вздохнул.

— Да.

Одно слово. И земля уходит из-под ног.

— Ты… не отрицаешь?

— Я занят, Ань. Дома поговорим.

Я закрыла глаза. Слёзы жгли веки, но я не дала им пролиться. Не сейчас. Не при детях.

Поговорим?! О чём тут ещё говорить?!

— Раз так, значит, всё кончено, Давид. Мы разводимся.

Не стала ждать ответа, первая нажала отбой. Телефон упал на стол. Руки дрожали.

В последнее время я всё чаще замечала, как между нами с Давидом нарастает холод. Не взрыв, не скандалы, а просто тихое, упрямое остывание. Двенадцать лет брака. Трое детей.

Квартира в престижном жилом комплексе, которую мы покупали, «потому что закрытый тихий двор с детскими площадками, садик и школа рядом».

Муж приходил поздно, бросал сумку в прихожей, целовал меня в висок — коротко, механически, как будто выполнял обязанность.

И всякий раз один и тот же диалог.

Я спрашивала:

– Как день?

Он отвечал:

— Нормально.

– Устал?

— Да.

И всё. Дальше — ужин, дети, ванна, укладывание. Ночью он поворачивался спиной, а я лежала, глядя в потолок, и думала: где тот мужчина, который когда-то не мог уснуть, не обняв меня? Который шептал в темноте: «Ты — моё всё»?

Я винила себя. После рождения младшей Софии тело изменилось, грудь стала тяжёлой и болезненной, живот мягким, растяжки покрыли бёдра серебристыми нитями. Я смотрела в зеркало и видела не ту девушку, которую он когда-то целовал часами. Видела уставшую женщину с кругами под глазами, с волосами, собранными в неряшливый пучок.

«Может, я стала непривлекательной? — спрашивала я себя по ночам. — Может, ему скучно со мной? С детьми, с пелёнками, с бесконечными „мам, мам, мам“?»

Я пыталась вернуть искру: надевала красивое бельё, когда дети засыпали, готовила его любимые блюда, но он приходил такой вымотанный, что просто падал в постель.

«Завтра, Ань. Завтра».

Завтра не наступало.

Но я держалась. Ради детей. Ради того, что когда-то было настоящим.

Максиму пять — серьёзный, вдумчивый мальчик, который уже читает по слогам и спрашивает: «Папа, а ты сегодня оперировал кого-то?»

Артёму три — вихрь энергии, который разбрасывает машинки по всей гостиной и смеётся так заразительно, что даже в самые тяжёлые дни я не могла не улыбнуться.

София — годик, только-только пошла, держится за мои ноги, лепечет «ма-ма» и тянет ручки вверх. Они — моя жизнь. Мой смысл. Я повторяла себе: «Пока они счастливы, всё остальное переживём».

Внутри сейчас – кровоточащая рана, но решение уже родилось.

Уезжаем к маме. Сегодня же. Сейчас.

Я пошла в детскую. Вытащила чемодан. Серый, слегка пошарканный, с наклейками от прошлых поездок. Сначала вещи Максима: свитера, штаны, любимая книга про космос, машинка, без которой он не засыпает.

Артём: кубики, плюшевый заяц, запасные колготки.

София: комбинезончики, памперсы, бутылочка, мягкий единорог. Своих вещей сложила минимум: документы, джинсы, пара кофт, немного наличных.

Дети помогали, думая, что это игра.

— Мы едем к бабушке? — спросил Максим.

— Да, солнышко. На какое-то время.

Артём запрыгал:

— Ура! У бабушки есть красивые фигурки, и она покупает пирожные!

София тянула ручки: «Ма-ма!»

Я улыбалась им сквозь слёзы. Они не понимают. И хорошо. Пусть не понимают ещё долго.

Пока возилась со сбором вещей, дети устали. Если не уложить Софийку и Артёма поспать, они будут жутко капризные.

В четыре часа чемодан стоял в коридоре, а я помогала одеваться детям. Курточки, шапки, шнурки.

Щёлкнул дверной замок. Вошёл Давид.

1.2

Высокий, широкоплечий, в распахнутом на груди чёрном дорогом пальто. В свои тридцать восемь лет муж сохранил спортивное и крепкое тело.

Прихожую тут же окутало ароматом терпкого мужского парфюма. На коротких каштановых волосах Давида блестели лёгкие капли дождя. Мазнул по мне равнодушным взглядом голубых глаз, повернул голову.

Увидел чемодан. Его лицо — маска, холодная и без тени вины.

— Что это? — спросил, кивнув на вещи.
— Мы уходим. – В глазах закипали слёзы, голос дрожал, но я заставила его звучать твёрдо. — Ты со школы на неё слюни пускаешь, а теперь она беременна! Мечта сбылась! Совет вам, да любовь!!

Он сжал челюсти и процедил низким голосом:
— Всё сказала? Дальше что? С тремя мелкими в однушку к маме? И на что жить будешь? Ты в декрете, Аня. Приструни свои гормоны и подумай, наконец, головой. У тебя ни работы, ни денег. Ты не в том положении, чтобы в позу вставать. Так что не дури и хватит пугать детей.
Артём заплакал:
— Папа, не кричи!

Максим подбежал и спрятался у меня за спиной. София на руках захныкала.

Я повернулась к Давиду, перегораживающему своим крепким телом проход к входной двери:
– Пропусти, – сказала тихо. – Иначе я подниму такой крик, что все соседи сбегутся и полицию вызовут.

Знаю прекрасно, что Давиду плевать и на полицию, и уж тем более на соседские пересуды. Расчёт тут на другое. На «хватит пугать детей». Каким бы ни был предателем муж, но к нашим детям он всегда относился с заботой и трепетом.

Возможно, в будущем, когда у него появится малыш от любимой женщины, это изменится.

Но сейчас пока что срабатывает.

Давид окинул быстрым взглядом насупленных сыновей и Софийку с дрожащей губкой. Посмотрел в упор на меня, играя желваками и сжигая взглядом, и сделал шаг в сторону, освобождая дорогу.

Когда я проходила мимо, прихватил меня выше локтя, наклонился обдал ухо горячим дыханием.

— Иди. – Процедил вибрирующим от ярости голосом. – Посмотрим, как долго продержишься и как скоро приползёшь обратно.

За спиной раздался звук удаляющихся шагов – муж прошёл в квартиру, не разуваясь.

Я не обернулась. Взяла чемодан, детей за руки, и мы вышли.

Дорогие читатели, я рада приветствовать вас в новинке!

Спасибо за ваш интерес к истории, за ваши комментарии и звёздочки, они делают автора счастливее, а продочки объёмней и чаще!

Не забудьте добавить книгу в библиотеку, чтобы не потерять!

Обнимаю, Ваша Вера.

2.

Анна.

Дорога к маме казалась бесконечной. Машина скользила по мокрому асфальту, дождь барабанил по крыше, дворники ритмично скрипели, отгоняя капли. Сзади, на детских креслах, елозили дети. Максим у окна, уставившись в серую даль, Артём ерзал, то и дело хныкая «мама, когда уже?», а София дремала, сжимая в крошечной ладошке край своего любимого одеяльца с мишками. Я держала руль крепче, чем нужно, чтобы не дать рукам дрожать. «Не думать о нём. Не вспоминать его лицо, его слова. Просто доехать. Доехать и не разрыдаться при детях».

Когда мы уже почти подъезжали к нужному району, я остановилась на обочине у светофора, достала телефон и набрала маму. Гудки шли долго — я боялась, что она не возьмёт.

— Аня? — наконец ответила она. Голос усталый, но спокойный. — Что-то случилось?

— Мам, мы едем к тебе. С детьми. На ночь, наверное. Может, и дольше.

Молчание. Потом глубокий вздох.

— Понялааа… Ла-а-адно. Приезжайте. Я пока чай заварю.

Я выдохнула и нажала отбой. Она не спросила подробностей, не стала отговариваться — просто сказала «приезжайте». Но в голосе сквозили разочарование и досада, как будто я прервала что-то важное.

Мы припарковались у подъезда хрущёвки в старом пригороде в сумерках.

Это неблизкий район, но тут у мамы под боком станция метро и подруги юности. С места не сдвинешь.

Дети устали: Артём капризничал, требуя «пить хочу», София проснулась и заплакала тихо, Максим молчал, но его глаза были красными от усталости и недовольства. Я взяла чемодан, детей за руки и повела вверх по лестнице. Дверь нужной квартиры была незаперта.

Мама встретила нас в коридоре — в вечернем платье, при макияже с огромными круглыми бигудями на голове. От неё сладко пахло дорогими духами.

Мама увидела чемодан, мои опухшие глаза, детей в курточках — и на секунду замерла, потом протянула руки к Софии.

— Это кто тут у нас? — Она взяла Софию на руки, поцеловала в макушку, но улыбка вышла натянутой. — Ну во-о-от, а я как раз собиралась к Нине… День рождения у неё сегодня, девчонки ждали. Но раз вы приехали — никуда не иду. Ладно, проходите, не стойте в дверях.

В её тоне не было злости — только лёгкая досада, как будто неожиданный приезд сдвинул привычный ритм вечера. Она наклонилась к Артёму и Максиму.

— Идите в комнату, там мультики включу. Только тихо, бабушка устала сегодня.

Я прошла следом, поставила чемодан в угол. Комната была большой по меркам однушки, но тесной для нас пятерых: два дивана, кресло-кровать, сервант с маминой коллекцией редких фарфоровых статуэток — балерины в пачках, грациозные кошечки, пастушки с овечками. Мама собирала их годами, покупала на барахолках, в антикварных лавках, чистила каждое воскресенье мягкой тряпочкой.

– Не трогай, Артёмка, — сказала она ласково, но с ноткой раздражения, когда он потянулся к одной из фигурок. — Это бабушкины сокровища. Они хрупкие, а сегодня не тот день, чтобы что-то разбивать.

Запах в квартире — знакомый до боли: сладкие духи, чай с мятой и чуть-чуть пыли от старых книг на полке.

— Раздевайтесь, — повторила мама, уже чуть резче. — Я ужин разогрею. Картошка с тушёнкой осталась с обеда. Дети голодные после дороги, наверное.

Я помогла раздеть детей, умыла их в крошечной ванной, где кран всегда подтекал.

Артём капризничал:

– Не хочу мыть руки! Хочу к папе домой!

София заплакала громче, когда я снимала с неё курточку, цепляясь за меня ручками. Максим молчал, но его поджатые губы говорили сами за себя.

Ужин прошёл в напряжённой тишине. Мама кормила Софию манной кашей с ложки, приговаривая «кушай, и станешь большой», но иногда бросала взгляд на часы. Артём ковырял картошку и куски мяса вилкой, то и дело роняя их на пол и хныкая «не вкусно», Максим ел механически, не поднимая глаз от тарелки. Я пыталась есть, но каждый кусок вставал комом в горле. Мама пару раз вздохнула, глядя на беспорядок на столе:

– Опять крошки везде… Ладно, потом уберу.

После ужина мама усадила детей в комнате, включила старый телевизор с мультиками про весёлых щенков, дала Артёму его любимую машинку из коробки с игрушками, которую хранила специально для внуков, Максиму — потрёпанную книжку с картинками про космос, София села на ковёр с мягкими кубиками и начала их грызть.

– Поиграйте, — сказала мама детям мягко, но с усталой ноткой. — Только тихо, бабушка сегодня не в настроении слушать шум.

Мы закрыли дверь на кухню. Я села на стул у окна, мама — напротив, налила нам мятного чаю в старые кружки с цветочками. Её глаза были усталыми, но настойчивыми.

— Ну? — спросила она, помешивая сахар. — Что стряслось? Почему ты примчалась без предупреждения, да ещё с чемоданом? И почему дети такие притихшие?

Визуалы

А чтобы нам не скучать в ожидании продочки (будет завтра в 6 утра по МСК), развлеку вас визуалами!

Давид Беркутов

Анна с детьми

Мама Ани (бабушка) Алевтина Петровна

Спасибо за звёздочки и комментарии!

Ваша Вера!

2.1

Я вдохнула глубоко, стараясь не сорваться. Слёзы подкатили снова, горячие, неконтролируемые.

— Давид… мне изменяет. С Ольгой. Помнишь, его бывшая из школы? Первая любовь его. Так вооот. Она беременна. От него. Маша услышала их разговор в клинике сегодня утром. Сказала, что Ольга жалуется на живот, который скоро будет заметно, и просит его решить с семьёй. А он ответил, что разберётся, чтобы она не нервничала. Я позвонила ему — он не отрицал. Сказал – да, правда. А потом вообще посмел меня винить! Типа я детей пугаю на ровном месте! Вот я и… собрала вещи и… ушла с детьми. Не могла там остаться.

Мама помолчала, глядя в кружку.

— И из-за этого? – вздохнула тяжело. – Ань, ну что ты как девочка? Все мужики изменяют — да, это их природа. Но Давид? Он же золото для семьи! Директор престижной клиники, деньги приносит, дом содержит, вас никогда не обижал, не пил, не гулял направо-налево. Трое детей у тебя от него, и все здоровые, умные, благодаря его генам и заботе! А эта, как там её, – мама сделала неопределённый жест рукой и сморщилась, – мымра… ну, вспышка. Пройдёт, как и всё временное! А ты останешься! Колечко-то у тебя!

Я уставилась на неё, не веря ушам.

— Ма-а-ам, она беременна. От него!! Он сказал «я разберусь». Как будто мы — проблема, которую нужно решить. Как я могу вернуться? Ну, каак?

Она махнула рукой, отпивая чай.

— Беременна — не значит, что он на ней женится или бросит вас. Мужики остывают, ищут приключений на стороне, потом возвращаются к надёжной пристани. Ты уже не молодая девочка, Ань. Тридцать пять лет, трое детей на руках. Кому ты нужна такая? Бороться надо за мужа. Простить, переждать. Вернись, поговори с ним, пока не поздно. Пока он не ушёл к этой вертихвостке окончательно.

Её слова ударили, как пощёчина. «Не молодая. Кому нужна» Горло сжалось, слёзы закипели в носу:

— Мам, ты серьёзно? Это ОН виноват! ОН изменил! А ты… ты советуешь простить? Бороться за предателя?

Мама наклонилась ближе, глаза сузились:

— А что ещё? Останешься одна с тремя детьми? На что жить? Ты в декрете, без работы, без образования свежего. Квартира его, машина его, всё на нём. Будешь здесь ютиться в моей однушке? Я, конечно, помогу, но подумай о перспективе. Мужчины не выстраиваются в очередь за женщинами с прицепом. Одинокая мать это клеймо. А дети? Сыновья без мужской руки вырастут никчёмными, маменькиными сыночками-корзиночками. Кто их дисциплине научит? Кто разъяснит, как кулак держать? Как бить первым? Артёмка твой уже капризный, как девчонка, Максим замыкается! Без Давида они совсем размягчатся, чушпанами сделаются! А София? Девочка без отца — это вообще беда, вырастет с комплексами неполноценности, будет стелиться под первого встречного. Доступной сделается. Ты же не хочешь испортить им жизнь? Не хочешь, чтобы винили потом тебя?

Каждое слово резало глубже. «Никчёмные. Сыночки-корзиночки. Доступная». Она не поддерживала. Она ранила. До глубины души. Триггернуло так, что внутри всё задрожало. «Она права? Нет. Но… вдруг? Я одна, с детьми. Без денег, без будущего. А они… они пострадают из-за меня?»

Не ожидала.

Слёзы хлынули ручьём, я вытерла их рукавом.

— Мам, хватит, — прошептала я, голос сломался. — Ты меня обидела. Я думала, ты поймёшь. Поддержишь.

Она вздохнула, откинувшись на стуле.

— Я бы хотела, Ань. Но жизнь — не роман. Это реальность. Подумай о детях. Не о своей гордости. Я же как лучше хочу.

– Угу.

Я встала, вышла из кухни. Дети были в комнате. Артём капризничал, требуя «другой мультик, этот плохой», София плакала тихо, сидя на ковре, Максим сидел в углу, обхватив колени руками, и молчал. Я села к ним на пол, обняла всех троих.

Думала, что всё сделала правильно. Что я сильная и гордая. Тогда почему всем нам так паршиво?

Неужели, мама права?

3.

Анна.

Я проснулась оттого, что София заворочалась и тихо позвала «ма-ма». За окном ещё было темно, но в комнате уже пробивался серый утренний свет. Я повернулась к ней, прижала к себе, поцеловала в тёплую макушку. Она сразу затихла, уткнувшись носом мне в шею.

Артём и Максим спали на кровати у мамы — Артём раскинулся, Максим лежал строго на спине, как маленький солдатик. Мама ещё не проснулась. Я лежала, глядя в потолок, и повторяла про себя, как заклинание: «Это не сон. Это реальность. Кошмарная, но реальность».

Каждый раз, когда я закрывала глаза, мне казалось, что вот-вот проснусь в нашей квартире, услышу, как Давид в ванной чистит зубы, почувствую запах его кофе. Но нет. Просыпаюсь — и снова здесь. В однушке. Без него. С детьми. И с этой пустотой внутри, которая становится всё больше.

Я осторожно выбралась из-под Софии, накрыла её одеялом, прошла на кухню. Вскипятила чайник. Налила воду в кружку, бросила ложку растворимого кофе — чёрного, без сахара, самого дешёвого, который мама всегда держала в шкафчике. Руки дрожали. Это не сон. Это теперь моя жизнь. Каждый день просыпаться и понимать, что теперь мы одни.

Что он выбрал другую. Что он счастлив без нас.

Мама вышла в халате, потирая глаза.

— Доброе утро, — сказала она тихо. — Уже встала?

— Не спится.

Она налила себе чай, села напротив.

— Может, всё-таки стоит поговорить с ним? — произнесла она осторожно, глядя в кружку. — Семья — это главное, Ань. Дети без отца расти не должны…

Внутри всё сжалось. Снова она за своё. Моя мама наяву говорит мне вернуться к человеку, который меня предал.

— Мам, — ответила я со вздохом, — я подумаю.

Она кивнула, но я видела — она не поверила. Я и сама не поверила.

Давид.

Клиника ещё не открылась, а я уже был на рабочем месте у себя в кабинете.

Утренний серый свет лился в огромные окна от пола до потолка, впитывался в белоснежные поверхности.

Экран монитора мигал непрочитанными сообщениями от партнёров и подчинённых.

Рядом – стопка бумажных отчётов и договоров на подпись, несколько сложных историй болезни.

Внутри – ледяное спокойствие и ни намёка на тоску по Ане и той жизни, которую вёл больше десятка лет и которая вчера оборвалась.

Аня…

Имя всплыло нехотя, как старая привычка, от которой хочется отмахнуться.

Поморщился.

Вчерашний вечер прошёл в голове коротким, холодным кадром: её заплаканные глаза, дети, которые цеплялись за неё, чемодан в коридоре.

Она ушла. В ответ на это внутри не отзывалось ничего. Разве что лёгкая досада на то, что всегда удобная жена вдруг испортила такой налаженный распорядок.

Приспичило же в позу вставать!

Любая мудрая женщина понимает, что семья это одно, а любовь, страсть – другое. И что с того? Многие так живут, не психуют, не хлопают дверью, и живут хорошо.

Развод вообще не входил в мои планы.

Я бы обеспечил Ольге достойный её уровень жизни безо всякого ущерба для жены с детьми.

Но вышло, как вышло.

Детей только жаль. Всё-таки мои, и вряд ли им сейчас весело в бабкиной однушке, откуда до развивашек и садиков через весь город пилить.

Конечно, я их люблю, как иначе?

Вот только сейчас они ассоциировались с той жизнью, которую я больше не хотел.

Утренние капризы, истерики на ровном месте, разные другие головняки. Вечно уставшая Аня, её взгляд с немым укором, от которого тошнило уже.

Другое дело – Оля.

Яркий праздник в бесконечной рутинной серости.

Оля всегда была самой красивой, ещё в школе по праву считалась королевой класса. Мы даже какое-то время встречались в одиннадцатом, но Оля любила гулять дни напролёт и вечеринки, а я не вылезал из подготовительных курсов и сидел над книгами, чтобы поступить в медицинский.

Мы разошлись, но яркие воспоминания и общие друзья – остались. И сейчас с ней

я будто снова становлюсь молодым.

Негромко звякнул телефон. Протянул руку и разблокировал экран.

«Уже скучаю. У Кирюши процедуры в 11:30. Загляну к тебе. Надеюсь, ждёшь нас».

Губы невольно растянулись в улыбке. Нас. Подтверждение того, что теперь нас связывает кое-что большее, чем общие воспоминания, страсть и секс.

Что теперь Ольга это не только прошлое и настоящее, но и будущее. С ней легко и радостно без причины, она всегда меня понимала, наверное, это и называется родственная душа.

А Аня – лишь краткосрочный жизненный эпизод. Вечная ботаничка в застиранной кофточке, которая училась в моём же универе на несколько курсов младше. Если б не одна случайная вечеринка в общаге у друга, на которой мы встретились, я бы и не заметил её никогда.

3.1

В коридоре царил хаос. Кирилл, семилетний пацан с растрёпанными светлыми волосами, верещал, как сломанная сирена, и топал ногами.

Пол был усыпан разноцветными пластиковыми шарами из кабинета сенсорной терапии и завален землёй из опрокинутого горшка с фикусом.

Сразу две медсестры пытались угомонить разбушевавшегося ребёнка. Юля держала его за плечи, а Наташа уговаривала:

– Кирилл, посмотри на меня, успокойся…

Он вырывался, кричал:

– Я! Сказал! Не хочу сидеть! Хочу! В бассейн!!!

Ольга выскочила вперёд, как тигрица.

– Что вы наделали?! Руки убрали! Вы что, не видите — ему плохо!!

Она упала на колени и обняла сына, принялась что-то шептать ему на ухо, Кирилл не сразу, но почти успокоился.

Медсёстры растерянно переглянулись и отступили. Наташа переступила с ноги на ногу:

– Сегодня у нас по программе психолог и БОС-терапия, а не бассейн…

– Молчать! – вскинула голову Оля и прошипела. – Ты нарочно сейчас? Специально мне ребёнка доводишь? Это так принципиально, скажи? Ишь, возомнила о себе! Не знаешь, что клиент всегда прав? Хочет бассейн, значит будет бассейн!

– Но… – начала Юля.

– Там же расписание… – закончила Наташа.

Обе растерянно посмотрели на меня.

Оля встала, подняла сына на руки. Такая хрупкая и сильная одновременно. Кирилл обхватил её руками и ногами, повис обезьянкой и тихонько подвывал.

Я шагнул вперёд, кивнул подчинённым.

– Пусть будет бассейн. – Голос холодный, командный. Кивнул на пол. – Позовите кого-то убрать тут. В следующий раз, если будут проблемы с этим парнем, сразу зовите меня. И, – смерил подчинённых строгим взглядом, – впредь аккуратнее с пациентами.

Медсёстры кивнули и отступили.

– Да, Давид Вадимович.

– Извините.

Я подошёл к Оле:

– Поставь, тяжёлый же, – при обращении к ней интонация непроизвольно изменилась, стала нежнее и мягче. – Эй, боец, хочешь в бассейн?

Кирилл перестал подвывать, шмыгнул носом, втягивая обратно выкатившуюся сырость и осторожно кивнул.

– Хорошо. Но ты должен пойти сам, потому что уже большой, а маме тяжело.

Кирилл всхлипнул и снова насупился, крепче вцепился в Олю.

– Да всё в порядке, – Оля смотрела на меня с благодарностью. – Он не тяжёлый вовсе, малыш совсем. Да, Кирюша? Ты мамин зайчик?

Ничего себе малыш – подумал я.

– А если я дам тебе в бассейне акулу? – попытался зайти с другой стороны.

– Синюю? – хрипло уточнил Кирилл.

– Угу.

– Хорошо.

Он, наконец, отпустил мать.

– Вот и молодец. – Мы с Олей взяли Кирилла за руки с двух сторон и вместе направились по коридору, ведущему в отдельное крыло с бассейном.

Кирилл шёл вприпрыжку и периодически подгибал ноги, подвисая у нас на руках. Задрал голову, попеременно посмотрел на Олю, на меня и радостно улыбнулся:

– Мы прямо как настоящая семья! – рассмеялся заливисто, весело.

Мы с Олей переглянулись, и мне показалось, что в её глазах мелькнул вопрос.

– Так и есть, – кивнул, отвечая скорее ей, чем Кириллу.

Оля улыбнулась – ярко, счастливо, её глаза вспыхнули победным блеском.

– Ура!! – крикнул Кирилл и снова повис, оттягивая наши руки книзу.

А я подумал, что верно говорят, что все дети разные. Не бывает капризных и вредных. Бывают взрослые, которые не умеют найти к ним подход.

– Спасибо, – прошептала Оля, когда позже мы стояли возле её красного мерседеса седана.

Кирилл уже сидел пристёгнутый внутри на заднем сиденье и методично стучал ногами по спинке переднего.

– Ты такой замечательный, и всегда знаешь, как сделать правильно!

– Не благодари, – ответил я тихо и провёл рукой по её нежной щеке.

– По-е-ха-ли! По-е-ха-ли! ПО-Е-ХА-ЛИ!!! – доносилось из машины в такт стуку ног по сиденью.

– Какой нетерпеливый, – заметил я, мельком взглянув в окно автомобиля.

– Ладно, нам пора, – улыбнулась Оля. – Мне ещё на маникюр и в СПА надо заскочить, а потом буду готовить что-нибудь вкусненькое и ждать тебяяя, – она подмигнула и прикусила нижнюю губу. – Так что не задерживайся на работе!

– До вечера, – кивнул ей и захлопнул дверцу её машины.

Дорогие читатели, благодарю вас за звёздочки и комментарии, мне очень важна ваша обратная связь!

Ваша Вера.

3.2

Оля жила в двухкомнатной квартире в элитной высотке неподалёку от центра. Свежий ремонт, кухня-гостиная и две спальни.

Я приехал около восьми с букетом персиковых роз и бумажным пакетом. Оля открыла дверь в коротком чёрном кружевном халатике, волосы влажные после душа. Запах ванильного геля для душа смешивался с ароматом свечей.

В гостиной горели десятки маленьких огоньков — на подоконнике, на журнальном столике, на полках. На столе стояла бутылка игристого в жестяном ведёрке со льдом, два бокала, деревянная миска с зелёным салатом и блюдо с наггетсами.

– Проходи, милый, – пропела она, принимая букет в шуршащей обёртке. – Ой, это мне? Какие красивые! Спасибо!

Поднесла букет к лицу, с наслаждением втянула аромат роз, привстала на цыпочки.

С готовностью приобнял её за талию, наклонился и коснулся мягких губ. Поцелуй получился с вишнёвым привкусом.

Пока я снимал пальто, Оля прошла на кухню и наполнила вазу водой.

– Кстати, я всё приготовила сама! – объявила Оля с гордостью, пристраивая вазу с розами на стеклянный столик в зоне гостиной.

Я улыбнулся:

– Пахнет потрясающе.

– Пирог с курицей в духовке. Ещё минут пять!

Кирилл выбежал из комнаты в синей пижаме с супергероем.

– Дядя Давид!

Он бросился ко мне. Я подхватил его на руки, покружил.

– Привет, чемпион. Как день?

– Нормально… – буркнул он и скосил глаза на Олю. – Есть хочу, а она не даёт!

– Сейчас поедим, – взлохматил ему волосы, опустил на пол. – У меня для тебя кое-что есть.

Протянул ему бумажный пакет. Глаза Кирилла вспыхнули азартом, он разорвал упаковку и потряс в воздухе большой картонной коробкой с синим хромированным внедорожником:

– Машина! Брум, брум, брумммм!

– Помочь открыть?

– Я сам, сам! – Кирилл убежал в комнату.

Чуть позже Оля достала румяный пирог.

Мы сели за стол. Кирилл – с новой машиной, которую он не выпускал из рук и катал прямо по столу, распихивая тарелки с едой.

Оля первым же делом разлила игристое.

– Мне чуть-чуть можно, правда? – сказала она, подмигнув. – Врач разрешил.

– Врач разрешил, – подтвердил я, чокаясь с ней.

Салат был свежий, наггетсы хрустящие. Мы ели, разговаривали о пустяках. Кирилл умял три куска пирога, потом вдруг спросил:

– Мам, закажешь ещё такую доставку?

Ольга на секунду замерла, потом засмеялась, отмахнулась и коснулась моей руки:

– Ой, это он про прошлый раз! – посмотрела на сына и наклонилась к нему. – Ты всё перепутал! Я же сегодня сама готовила!

– Ладно! – насупился Кирилл и уткнулся в тарелку. – Можно мне ещё пирога?

– Хватит с тебя, иди лучше поиграй!

Кирилл вылез из-за стола с машиной и принялся катать её по полу вокруг, громко сигналя и тормозя.

Оля смотрела на сына с умилением.

А я смотрел на неё. Она выглядела такой милой этим вечером — чуть смущённой, но старательной. Доставка? Ну и ладно. Главное — она старалась для меня. Это трогало.

Я протянул руку и коснулся её руки.

– Ты молодец, – сказал искренне. – Всё очень вкусно. Прекрасный вечер.

Оля просияла и повернулась к сыну:

– Малыш, а салат? Поешь салат?

Оля набрала в ложку немного салата и повернулась к Кириллу. Но тот резко взмахнул рукой. Ложка с тихим бряцаньем упала на пол. Кусочки огурцов, помидоров и укропа рассыпались по серой плитке.

– Не хочу салат! – крикнул громко. – Хочу чипсы!

Ольга вздохнула и мягко погладила сына по голове.

– Ну что ты, солнышко… Это же полезно.

Он топнул ногой, заорал:

– Не хочу! Не буду!

Я открыл было рот, чтобы сделать замечание. Мои дети никогда так себя не вели за столом. Оля повернулась ко мне, улыбнулась извиняюще:

– Прости, дорогой. Психолог сказал, что в Кирюше есть задатки гениальности. А гениальным людям часто трудно справляться с эмоциями.

Я задумался и осторожно кивнул. Ольга права. Все дети разные. Кирилл просто… эмоциональный.

– Конечно. К тому же он просто ребёнок.

Оля улыбнулась благодарно.

Позже Оля ушла укладывать Кирилла. Я сидел в гостиной на диване, глядя на танцующие в бокале пузырьки игристого, и думал – вот она, нормальная жизнь. Не день сурка, а настоящая, яркая, с женщиной, которая заботится обо мне, старается ради меня, смотрит на меня с восхищением, а не молчаливым укором.

Через полчаса Оля вернулась. Халатик распахнулся, обнажив кружевное бельё. Она подошла медленно, села мне на колени.

4.

Анна.

Я вышла из комнаты, где все ещё спали, и тихо прикрыла дверь. На кухне было холодно — батареи едва грели, но я сразу поставила чайник и достала кастрюльку. Руки двигались сами — привычные движения, которые раньше успокаивали, а теперь просто не давали остановиться и развалиться.

Молоко закипело. Я убавила огонь, насыпала овсяные хлопья, размешала. Запах каши начал распространяться по квартире — обычный, домашний, такой, от которого раньше становилось тепло на душе. Теперь он просто напоминал, что день начался, и нужно жить дальше.

Первой проснулась София — тихонько захныкала за стеной. Я пошла за ней, взяла на руки. Тяжёленькая, тёплая, пахнет молоком и сном. Прижала к себе, покачала.

– Мама здесь, солнышко.

Вернулась на кухню с дочкой на руках, усадила её в высокий стульчик, дала бутылочку с водой. Она пила жадно, глядя на меня большими глазами.

Потом проснулись старшие. Максим вышел первым — сонный, волосы торчком, потёр глаза кулачком.

— Мам… есть хочу.

— Сейчас, мой хороший.

Артём вывалился следом, сразу полез обниматься, уткнулся носом в живот.

— Мам, а папа придёт?

Я замерла на секунду. Сглотнула.

— Папа занят, солнышко. Ешьте, пожалуйста.

Разложила по тарелкам дымящуюся кашу. Мальчики ели молча, иногда переглядываясь. София тянула ручки, просила покормить с ложки. Уступила. Улыбалась через силу, говорила что-то про садик, про пластилин, про машинки. Что угодно, чтобы переключить внимание на другое и не слышать больных вопросов.

Когда тарелки были убраны, я подошла к маме. Она уже сидела за столом с чашкой чая, смотрела в окно.

— Мам, мне сегодня нужно уйти. Посидишь с детьми?

Мама медленно повернула голову. Посмотрела на меня долгим взглядом — без злости, но с усталостью, с чем-то похожим на скрытое раздражение.

— Посижу, — ответила она тихо. — Куда денусь.

Она не сказала прямо «не хочу». Но тон, взгляд, как она отводит глаза — всё это кричало: ей не нравится. Не хочется менять свою тихую жизнь, где она привыкла вставать в одно время, пить чай в тишине, встречаться с подружками, смотреть сериалы по вечерам. Мы редко её навещали раньше — пару раз в месяц, а то и реже. А теперь приехали всей толпой, заняли всю квартиру, и она молчит, но внутри закипает потихоньку. Может, обида накопилась. Может, просто устала. Но это молчаливое недовольство было тяжелее любых слов.

— Спасибо, мамуль, — сказала я тихо, наклонилась и поцеловала в щёку.

Она только кивнула.

Я вернулась в комнату, взяла телефон, набрала Ирину.

Ира моя школьная подруга, адвокат и просто хороший человек с большим жизненным опытом.

Мне хотелось посоветоваться с ней насчёт развода, и еще, на уровне подсознания просто поговорить с кем-то и получить поддержку, которую не получила от мамы.

Ира встретила меня в маленьком кабинете. Обняла коротко, налила чай. Строгий серый костюм с юбкой по колено сидел на ней, как влитой. Русые волосы разделены ровным, как по линейке, пробором, и убраны в низкий хвост на затылке. Изящные прямоугольные очки в чёрной оправе добавляли серьёзности.

— Рассказывай, — сказала Ира просто. Голос низкий и чуть хриплый из-за сигарет.

Я рассказала. Голос дрожал, но я старалась говорить спокойно. Про Машу, которая услышала разговор в ординаторской. Про Ольгу и беременность. Про то, как Давид смотрел на меня холодно, без вины. Про уход с детьми ночью.

Ира слушала, записывала.

— Поняла. Добровольно он не даст развода?

— Нет. Сказал: «Не дури, на что жить будешь?» Подозреваю, что откажется или будет тянуть из-за репутации клиники, его статуса.

— Тогда только суд, исковое в районный суд по месту жительства. Основание — фактический распад семьи. Измену доказывать не обязательно, но если есть свидетели, та же Маша, то это плюс. Да и он не отрицал, хотя в суде может говорит иное, но опека обычно достаётся матери, особенно с годовалой.

Я кивнула. А потом задала вопрос, от которого внутри неприятно скребло.

— А если он… не согласится? Если захочет опеку себе?

Ира посмотрела мне в глаза. Долго. Уточнила данные, долго стучала пальцами по клавиатуре и всматривалась в экран хромированного ноутбука. Откинулась на спинку кресла, задумчиво потёрла подбородок.

— Это не самый удачный расклад, Анют. У него преимущества. Доход стабильный, статус, явно орава акул-адвокатов на подхвате. Ты сейчас в декрете, без работы, живёшь у мамы в однушке. И, как я вижу по базам, формально за тобой ничего не числится — ни квартиры, ни машины, ни счетов. Подозреваю, Давид всё оформлял на родню, чтобы минимизировать риски, всё-таки у него серьёзный бизнес. А может, намеренно соломку подстелил. Как бы то ни было, факт остаётся фактом – ты просто мать трёх детей в декрете. Он может подать встречный иск на опеку.

Я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

4.1

Вернувшись домой, налила себе чаю.

Мы с мамой устроились на крохотной кухне, совсем как в детстве. Я рассказала всё, что узнала.

Мама замерла с чашкой в руках. София сидела у неё на коленях, тянула ручку к ложке, но мама даже не заметила. Её лицо стало бледным, глаза расширились. Она поставила чашку на стол, и та стукнула громче, чем нужно.

— Забрать детей? — переспросила она шёпотом, как будто боялась, что слова материализуются. — Это как?

— Суд может решить, что им лучше с ним. У него всё есть. А у меня… ничего.

Мама опустила глаза. София захныкала, мама машинально погладила её по спинке. Молчание повисло тяжёлое, липкое.

— Сегодня весь день были дома, — сказала мама вдруг, не глядя на меня. — Артём рисовал, Максим читал книжку. София… — она покачала дочку, — она весь день на руках просидела. Я даже чаю нормально не попила.

Я почувствовала укол раздражения. Как будто она специально переводила разговор на себя.

— Мам, я знаю, что тяжело. Но мне нужно, чтобы ты в ближайшее время забирала старших из садика и сидела с Софией днём.

— Что?! Ань… ты понимаешь, что это значит? Каждый день на трамвае полчаса туда, полчаса обратно. В любую погоду. С двумя мальчишками, которые дерутся, кричат, требуют внимания. А София — она же на руках весь день. Плачет, если не укачивать. Я не молодая уже, чтобы так носиться. У меня спина болит, ноги отекают. А ты… ты думаешь, я просто посижу? Это не просто. Это вся жизнь перевернута!

– Хотя бы пока я работу не найду. Пока не сниму квартиру. Пока не найму няню для Софии. Мамочка, я не прошу навсегда. Только на время. Пока я на ноги встану.

Она вздохнула тяжело, откинулась на стуле.

— На время… А сколько это время? Неделя? Месяц? Дольше? Я думала, вы приехали ненадолго. Погостить, пока помиритесь. А теперь получается — я нянька на полный день. У меня своя жизнь, Ань. Сериалы, подруги, рынок по утрам. А теперь — дети, шум, грязь. Я люблю их, но… это слишком. Тяжело мне будет. Очень тяжело.

Раздражение вспыхнуло сильнее. Она жалуется? Сейчас, когда я только что узнала, что могу потерять детей? Когда мир рушится?

— Мам, — сказала я, стараясь держать голос ровным, — я понимаю. Тебе тяжело. Но мне тоже тяжело. Я одна с тремя детьми. Без мужа, без работы, без дома. И теперь ещё этот риск… Я не могу потерять их. Не могу.

Она посмотрела на меня, поджала губы.

— Ань, ты упрямая очень. Всё могла бы решить по-другому. Поговорить с Давидом. Помириться. Он отец. Он не чужой. А ты — сразу развод, суд, работа. Ноешь и ноешь!

— Я не ною! — отрезала я. — Я делаю то, что нужно, чтобы мои дети остались со мной. И если тебе тяжело — скажи прямо. Я найду выход. Но не надо делать вид, что помогаешь через силу, а потом упрекать.

Мама отвернулась. Щёки её порозовели.

— Я не упрекаю. Просто… — она замолчала. — Ладно. Забирать буду. Сидеть с Софийкой буду. Но ты… подумай ещё раз. Давид не чужой.

Мы замолчали. София заплакала громче, тянула ручки ко мне. Я взяла её, начала укачивать. С дочкой на руках вышла из кухни. В груди жгло. Раздражение, обида, страх — всё смешалось. Но я заставила себя дышать ровно. Не время для скандала. Не время.

Ближе к вечеру, когда дети уснули, я села за свой старенький ноутбук. Слава богу, вчера успела его захватить, уезжая. Открыла почту. Написала заявление на увольнение — официально, на основную почту клиники Давида, дублируя в отдел кадров.

Отправлено. Я откинулась на спинку стула. Никогда не вернусь туда. Где меня так опозорили. Где эта… Ольга теперь ходит каждый день на «приём» к моему мужу. Где он смотрит на неё с теплом, интересом. С тем, чего у меня давно не было.

Гнев вспыхнул — горячо, больно. Я отогнала картинку. Не сейчас. Не надо.

Открыла сайт с вакансиями. Просматривала быстро. А потом увидела: «ДокМед Плюс». Наш главный конкурент. Вакансия врача-педиатра. Зарплата от 100 000, график два через два.

Руководитель клиники Багдасарян Альберт Самвелович. Мой бывший декан. Красивый мужчина, лет сорока пяти сейчас, кавказских кровей и с пронзительным взглядом. В институте мне казалось, что он иногда смотрит на меня чуть дольше, чем на других. Глупости, конечно. Просто фантазии студентки.

Сейчас же реальность такова, что мне срочно нужна работа.

Заполнила резюме. Отправила.

Буквально через полчаса телефон пискнул. Сообщение с незнакомого номера.

«Анна Сергеевна? Добрый вечер. Багдасарян Альберт Самвелович. Получил ваше резюме. Помню вас по институту. Завтра в 11:00 удобно на собеседование?»

Вот это скорость реагирования у него!

Я уставилась на экран. Сердце заколотилось.

Это шанс.

И я его не упущу!

4.2

На следующий день я стояла перед зеркалом в мамином коридоре — единственном месте в квартире, где свет падал нормально и отражение было честным.

Белая наглаженная блузка, пахнущая цветочным кондиционером для белья. Юбка-карандаш, серый пиджак, туфли на средней шпильке. Всё это было у меня с тех пор, как я ещё работала в клинике Давида. Рефлекторно прихватила с собой, будто знала.

Давно не надевала. Давно не выглядела как женщина, у которой есть жизнь за пределами детских каш, памперсов и ночных укачиваний.

Я разгладила ткань на бедрах, повернулась боком. В зеркале отражалась не та уставшая мать троих детей, которую я видела каждый день в последнее время, а кто-то другой. Тридцать пять. Не старуха. Круги под глазами замазала консилером, губы подкрасила нюдовой помадой, чуть-чуть придающей естественного цвета, волосы собрала в низкий пучок. Вроде бы нормально. Даже хорошо. Тело после трёх родов изменилось — живот мягче, грудь тяжелее, бёдра округлились, — но это было тело женщины, которая рожала и кормила, а не развалины.

Мысли потянулись назад, как нитка из клубка.

Когда я родила Максима, мы с Давидом с коляской гуляли по парку, он катил коляску, а я шла рядом и думала: вот оно, настоящее счастье.

После рождения Артёма Давид встретил меня с цветами в роддоме — огромный букет белых роз. Он был таким гордым. «Ещё один сын. Анют, мы с тобой непобедимы». Мы строили планы о будущем. О том, как каждое лето будем ездить на море всей семьёй. Давид тогда говорил: «Мы сделаем всё, чтобы наши дети были счастливы». И я верила.

И вот год назад, София. Давид был счастлив. Называл её принцессой. Приходил домой, снимал пиджак, брал её на руки и кружил по комнате. Мы были семьёй. Полной, тёплой, настоящей.

Когда же всё сломалось?

Я смотрела в зеркало и пыталась вспомнить. Не было какого-то одного дня. Не было скандала, измены, громких слов. Просто… копился холод.

Я отвернулась от зеркала. Хватит. Сейчас главное собеседование. Шанс. Я взяла сумку, поправила волосы.

Мама была на кухне с детьми. София ела кашу, старшие допивали чай.

— Я пошла. Вернусь после обеда.

Мама кивнула с тяжёлым вздохом. Вчерашний разговор всё ещё висел между нами — тяжёлый, невысказанный до конца. Но сегодня не время для споров.

Клиника «ДокМед Плюс» сияла стеклом и металлом — современная, стильная. Я вдохнула холодный воздух, поправила пиджак и вошла.

В холле пахло чистотой и кофе. Подошла к стойке регистрации.

— Добрый день. Я Анна Беркутова. На собеседование к Багдасаряну Альберту Самвеловичу. В одиннадцать.

Девушка кивнула, сняла трубку, переговорила тихо, после кивнула и поднялась.

— Прошу за мной, вас ожидают.

Кабинет был просторным — светлые стены, большой стол, панорамное окно. За столом сидел мой наставник. Багдасарян Альберт Самвелович. Он выглядел ещё лучше, чем в воспоминаниях. Высокий, широкоплечий, с седеющими висками, которые только добавляли шарма. Кавказская внешность — тёмные глаза, пронзительный взгляд, который когда-то на экзаменах в институте заставлял сердца девчонок биться чаще. Он встал, улыбнулся — тепло, по-мужски.

— Анна! Рад видеть. Проходите, присаживайтесь.

— Спасибо, Альберт Самвелович. Я… тоже рада.

Он указал на стул, сам сел напротив. Взгляд скользнул по мне — быстро, но внимательно.

— Ваше резюме впечатляет. Расскажите подробнее о работе в клинике Беркутова.

Я начала. Коротко, по делу. О пациентском потоке, документах, CRM. Об интересных случаях. Голос был ровным, но внутри всё вибрировало. Он кивал, задавал вопросы. Вежливый, внимательный. Не как начальник — как равный.

Ближе к концу он откинулся в кресле, посмотрел прямо.

— Анна, я правильно, понимаю, Давид Беркутов ваш муж? Почему вы ищете работу именно сейчас? Какие-то проблемы?

Вопрос ударил неожиданно. Я замерла. Сглотнула.

Всё равно ведь узнает. Пусть знает сразу. Так будет честно.

Голос дрогнул:

— Проблемы… Какое верное слово. Мы с Давидом расстались. Теперь я одна, с тремя детьми и мне нужна работа.

Я рассказала вкратце — про уход, про страх потерять детей. Голос срывался, но я говорила. Он слушал молча. Глаза потемнели — от сочувствия? От гнева?

— Аня… — сказал он тихо. — Мне очень жаль. Вы сильная женщина. И заслуживаете лучшего. Но вы приняты не из сочувствия. А потому что вы не только профессионал, но и отзывчивы, человечны. В работе с детьми это особенно важно. Моей клинике нужны такие сотрудники. Если условия вас устраивают, будем оформляться. Для начала отправьте документы — паспорт, трудовую, диплом.

Он улыбнулся — доброжелательно, тепло. Протянул руку.

— Идёмте, я провожу. Жду ваши документы.

— Спасибо, Альберт Самвелович. Благодарю.

Я вышла из кабинета, ноги подкашивались. Но мысли уже о другом — нужно заехать в клинику Давида. Забрать документы из отдела кадров.

5.

Давид.

Я выходил из кабинета заведующего отделением общей хирургии, когда увидел её.

Анна шла быстро, с папкой в руках, волосы собраны на затылке, что подчёркивало изгиб её тонкой шеи, которую я знал наизусть. Погружена в свои мысли, меня даже не заметила. Её силуэт мелькнул за стеклянной дверью отдела кадров, и что-то внутри кольнуло — не то, чтобы раскаяние, а скорее раздражение, смешанное с неожиданным всплеском былой власти над ней.

Вместо того, чтобы одуматься и вернуться с детьми домой, она зачем-то здесь, в моей клинике, делает вид, что всё нормально.

Дверь ещё не успела закрыться полностью, скрипнув на петлях, а я шагнул следом, не раздумывая.

Внутри кабинет был тесным, пропахшим бумагой и пылью от стопок документов на полках.

— Алён, привет, – сказала Аня. – Документы готовы?

Документы? Какие ещё, мать твою, документы?

Алёна увидела меня и мигом вся подобралась. Хмуро кивнул ей:

— Оставь нас.

Аня резко обернулась. Жена никогда не умела скрывать эмоций, вот и сейчас я будто раскрытую книгу читал их – удивление, раздражение и… досаду.

Не рада. По всему получается, что она здесь не из-за меня, даже не так – встречаться со мной в её планы явно не входило.

Пока Алёна молчаливо семенила к выходу, Аня скрестила на груди руки и прошла к окну.

Открылась и снова закрылась дверь за спиной, и стало тихо.

Аня стояла у окна, спиной ко мне.

Непривычно было видеть её в деловой одежде. Даже и не сразу узнал.

С неохотой отметил мысленно, что жакет и юбка-карандаш сидели на жене идеально. Подчёркивали талию, мягкие изгибы бёдер. Взгляд скользнул по её стройным ножкам, обутым в аккуратные туфли на каблуках.

Аня выглядела уверенной, собранной и чужой. Как женщина, которая решила, что может жить сама по себе. Без меня.

И в то же время — до боли знакомой. Я помнил каждую её черту: лёгкую россыпь веснушек на носу, которую она всегда пыталась скрыть под тональным кремом, изгиб губ, что мог быть и нежным, и упрямым. Серый свет из окна падал на её плечи, золотя каштановые прядки волос, выбившиеся из строгой причёски, и на миг мне показалось, что время отмоталось назад — к тем дням, когда она ещё была моей, послушной, тёплой, когда дети были маленькими, а она смотрела на меня снизу вверх с обожанием.

Я сделал шаг ближе, и сразу почувствовал её аромат. Нежный и тёплый, с нотками ванили и лёгких цветов — жасмина, кажется, или лилий.

Когда София только родилась, я заехал в парфюмерный бутик в центре города и обнюхал десятки флаконов, пока не нашёл именно этот.

Запах, который ассоциировался с женой и подходил ей идеально.

Потому что был как она: сладкий, обволакивающий, такой, что хочется вдыхать бесконечно, не отрываясь.

Уже после того, как забрал Аню с дочкой домой и вручил ей духи, она пшикнула их в основание шеи и размазала пальчиком, а после прижалась ко мне, и я поцеловал то место, где запах смешивался с теплом её тела.

Её дыхание участилось, руки обвили мою шею, и мы едва не опоздали на ужин с друзьями.

Непрошеное воспоминание пронеслось перед глазами за долю секунды.

Сжал челюсти и усилием воли прогнал из головы всё лишнее. Очистил разум, а эмоции отключил.

Анна повернулась медленно, и наши взгляды встретились. Её лицо было ровным, а в глазах — только спокойный холод.

Я убрал руки в карманы брюк, слегка прищурился:

– Здравствуй. Зачем пришла?

Аня дёрнула плечом, едва уловимо:

— Чтобы забрать трудовую и покончить с формальностями. Мне предложили работу в другом месте, и я согласилась.

– Вот как? – хмыкнул и сделал шаг, медленно приближаясь к столу. – И в каком же месте и кем, позволь узнать? Или это тайна?

– Нет, не тайна, – Аня покачала головой, пару секунд смотрела в сторону, после подняла глаза на меня. – В «МедЦентр Плюс», врач-педиатр, полная ставка.

Жена смотрела на меня открыто и прямо и оставалась невозмутимо-холодной, в то время как у меня внутри вовсю хреначил атомный взрыв.

«МедЦентр Плюс». Клиника, которая не гнушается агрессивного маркетинга, чтобы отгрызть пациентов, подло сбивает цены, переманивает специалистов, планомерно вешает свои ублюдочные рекламные баннеры напротив нашей парковки и вообще портит жизнь всеми возможными способами.

Наш прямой конкурент.

Злость разлилась внутри кислотой.

— Совсем рехнулась? — в несколько шагов обошёл стол, оказываясь напротив жены на расстоянии шага. Руки в карманах чесались от нестерпимого желания сжать плечи Ани и посильнее встряхнуть, чтобы привести её в чувство и выбить из неё эту дикую дурь. — Вздумала переметнуться к этим паршивым шакалам? Не будет этого. Я против. Поняла?

5.1

Аня хмыкнула и подняла бровь:

– Что за выражения, Беркутов? Понятие профессиональной и врачебной этики для тебя пустой звук? Впрочем, о чём это я? Ты и про верность не слышал…

Сказала, и покраснела едва заметно, заправила за ухо прядку волос. Невинный, казалось бы, жест, и такой знакомый, но я стою и смотрю на неё остолбенело, а у самого в голове вертятся мысли, будто я что-то упускаю, что-то важное.

Из головы никак не идёт странный выбор клиники для новой работы. Почему именно конкуренты? Аня никогда не была коварной и мстительной.

А потом понимаю!

Багдасарян! В нём всё дело!

«ДокМед Плюс» возглавляет бывший декан из института, в котором мы учились. Лощёный кавказец, который ещё тогда смотрел на Аню слишком долго, вечно её задерживал после занятий чтобы "обсудить курсовую" и хвалил её работы с таким выражением лица, будто хотел сказать больше, чем положено, короче, почти в открытую катил яйца к своей же студентке! Чем знатно выбешивал.

А Аня, сама незамутнённость, делала вид, что ничего не замечает, что я всё выдумываю. Хрена с два!

Всё закончилось тем, что я настоял, чтобы Аня сменила научного руководителя, и их с Багдасаряном общение сошло на нет.

И вот теперь она идёт к нему снова. Каждый день будет приходить в его клинику, сидеть напротив на планёрках, улыбаться его шуточкам.

Он снова, как и когда-то «случайно» положит руку на её плечо, или пригласит на кофе после работы, чтобы «обсудить сложные случаи».

Она будет в его власти — на его территории, под его руководством, зависимая от его решений. Он будет утверждать её график, её зарплату, определять её карьеру. Каждый день будет видеть её, такую красивую, уязвимую, МОЮ.

А меня больше не будет рядом. И никто не скажет ему, чтобы отвалил и не распускал руки!

Я представил, как он наклоняется к ней ближе, чем нужно, вдыхает её аромат и шепчет что-то на ухо. Как его рука скользит по её спине. Как он смотрит на неё с прежним интересом, так, будто она — его.

Представил себе всё это за доли секунды, и ярость поднялась из груди горячей волной, затопила горло.

МОЯ Аня! МОЯ жена! Мать МОИХ детей! МОЯ женщина!!

Я шагнул ближе, схватил Аню за локоть, дёрнул к себе. Она вздрогнула и изумлённо распахнула глаза, будто не ожидала.

— В нём всё дело, да? Хочешь работать у него? — рявкнул хрипло, наклонившись к её лицу. — У Багдасаряна? Который хотел тебя трахнуть ещё в институте? И явно до сих пор хочет? И теперь что, предложишь ему себя? – сузил глаза до щёлочек, процедил сквозь зубы. – Или уже. Предложила? Потому и взяли так быстро?

Её щёки вспыхнули, не то от стыда, не то от злости. Глаза загорелись. Аня гордо вздёрнула подбородок, выдерживая мой взгляд:

— Пошёл ты, Беркутов! Не все такие озабоченные, знаешь ли! – прошипела в ответ.

– Да ну? Расскажи мне ещё!

– И вообще! Это теперь. Не твоё. Дело, Давид!

— Не моё? — неосознанно опустил взгляд на её розовые губы. Воздух между нами накалился, её аромат обволакивал. — Ты всё ещё моя жена. Мать моих детей. Думаешь, я позволю какому-то старому козлу трогать то, что принадлежит мне?

Аня нервно рассмеялась, обнажая ровный ряд белоснежных зубов:

— Беркутов, ты в себе, вообще? Одноклассница Олечка с пузом – вот, кто принадлежит тебе! А мне ты больше не указ!

Её пульс под моими пальцами бился быстро, горячо. Ярость внутри клокотала, но я совладал с собой. Не время для слепой злости. Разжал пальцы, убрал руки в карманы. Обошёл стол и встал напротив окна. Когда увидел, как Аня с досадой потёрла запястье, внутри шевельнулось сочувствие к ней и злость на себя – что не справился с эмоциями и ненароком сделал ей больно.

Сам не понял, что на меня нашло. Уверен был, что между нами давно всё затухло. И вдруг – такой взрыв. Прямо как в молодости.

— Ладно, — сказал я тише, смягчая голос. — Допустим. Но с кем тогда будут дети?

Анна сделала глубокий вдох, ответила неохотно:

— Мама поможет.

Я хмыкнул:

— Твоя мама? Да ладно? Ни в жизнь не поверю, что она подписалась на это. Но даже если и так, она не справится. В её возрасте не уследить за тремя.

Аня скрестила руки на груди и подняла подбородок.

— Спасибо за мнение, но мы разберёмся без твоих ценных советов. Занимайся своей семьёй.

Теперь уже я вздёрнул бровь:

— Именно это я сейчас и делаю, — сказал с расстановкой. — Мои дети и есть моя семья. Если ты забыла. Я их отец. И меня не устраивает, что они ютятся в халупе на окраине, пока их мать флиртует с начальником.

Аня не отвела взгляд, только губы сжались в тонкую линию.

— Ты бросил нас, Давид. Выбрал Ольгу. С того момента твои права закончились.

Я почувствовал, как кровь снова прилила к вискам, но внешне остался спокойным:

— Значит, так, – сказал, глядя Ане прямо в глаза. – Ты сегодня же позвонишь Багдасаряну и скажешь, что передумала, что работа тебе не нужна. Вернёшь моих детей домой и вернёшься сама. Завтра же. Поведёшь себя как мудрая женщина. Мы будем жить, как раньше. Как живут все нормальные семьи. От Ольги я не откажусь, но и развод в мои планы не входит, так что не беспокойся на этот счёт.

6.

Анна.

Я пришла в «ДокМед Плюс» ровно в семь утра, когда холл ещё был почти пустым, только уборщица протирала зеркальные двери, и запах свежей дезинфекции смешивался с ароматом кофе из автомата. Сердце стучало так сильно, что казалось, его слышно в тишине.

Альберт Самвелович ждал меня у лифта — высокий, широкоплечий, в дорогом костюме, который сидел на нём как влитой. Улыбнулся, когда увидел, и мне показалось, что в его тёмных глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Доброе утро, Анечка. Готова к первому дню? — спросил он и ободряюще согрел мою руку в своих тёплых ладонях.

Я кивнула, стараясь, чтобы голос не выдал волнения:

— Готова. Спасибо, что взяли меня так быстро.

Он повёл меня по коридору педиатрического отделения — светлые стены с рисунками улыбающихся животных, мягкие стулья в зоне ожидания, запах ванильного диффузора, который должен был успокаивать детей. Всё было новым, чистым, современным, не то что в старой поликлинике, где я когда-то проходила практику до декрета.

Вспомнила те времена: я, молодая студентка, с дипломом в руках, полная надежд на карьеру педиатра. А потом — Давид, свадьба, дети. И вот я здесь, после двенадцати лет брака и трёх родов, снова врач. Но с багажом угроз и боли.

— Это твой кабинет, — сказал Альберт, открывая дверь.

Комната была уютной: стол для грудничков с яркими наклейками, кушетка из светлой кожи, шкаф. На столе — компьютер, стопка бланков, даже ваза с искусственными цветами.

— Оснащение полное, – продолжал рассказывать мой новый начальник, – УЗИ-аппарат в соседнем кабинете, лаборатория на первом этаже.

— Спасибо, Альберт Самвелович.

— Просто Альберт, — улыбнулся он. — Мы теперь коллеги. Давай я познакомлю тебя с командой.

Мы прошли в ординаторскую — небольшую комнату с кофе-машиной и круглым столом. Новые лица, имена. Старалась запоминать.

Катя, молодая ассистентка с короткой стрижкой и яркой улыбкой, протянула руку:

– Рада познакомиться! Если нужны советы — спрашивай.

Люда, старшая медсестра с седыми прядями и строгим взглядом, кивнула:

– Добро пожаловать в команду!

Узист Вероника налила мне кофе:

– Не волнуйся, пациенты в основном милые. Хотя встречаются и экземпляры, ну, ты понимаешь.

Все вокруг казались приветливыми. Первичное напряжение спадало. Альберт стоял рядом, наблюдая, как я общаюсь с остальными, и его присутствие успокаивало.

— Ну, осваивайся, Анечка. Я на тебя рассчитываю. Если будут вопросы, то всегда приходи, — сказал он напоследок, коснувшись моей руки легко, почти случайно.

Тепло его пальцев пробежало по коже, и я вздрогнула, вспомнив хватку Давида вчера.

Я вернулась в кабинет, села за стол. На экране компьютера уже мигали первые записи — пациенты на сегодня. Я открыла первую историю болезни, пытаясь сосредоточиться. Но мысли всё равно возвращались к Давиду.

К тому, как он держал меня за руку, как его дыхание обжигало ухо.

Страх и гнев всколыхнулись в груди — страх, что он, и правда, заберёт детей, гнев, что смеет угрожать после всего, что сделал.

Первый пациент пришёл через полчаса — трёхлетняя девочка с насморком. Мама была спокойной, нервно теребила сумку:

– Доктор, она кашляет ночами, боюсь, чтобы не бронхит.

Девочка доверчиво села на кушетку, я осмотрела горло, послушала лёгкие стетоскопом — когда холодный металл коснулся кожи девочки, она хихикнула.

– Ничего серьёзного, через неделю поправится, — сказала я после осмотра, выписала сироп и проговорила стандартные рекомендации при ОРВИ.

Мама девочки улыбнулась с облегчением:

– Спасибо, доктор, вы меня успокоили!

Я почувствовала прилив тепла — вот зачем я училась, зачем вернулась. Чтобы помогать. Чтобы быть не только мамой, но и врачом!

День был приятным и спокойным, пациенты сменялись один за другим, а потом вошла она.

Брюнетка лет тридцати пяти, с длинными ухоженными локонами, в коротенькой красной дублёнке, с идеальным маникюром и раздражённым лицом. За руку она тащила мальчишку лет девяти — худенького, с растрёпанными волосами и капризной гримасой.

Я уже открыла было рот, чтобы попросить снять верхнюю одежду, но мальчик сразу начал ныть и топать ногами:

– Мам, я не хочу! Хочу домой! Дай телефон поиграть!

Женщина швырнула паспорт и полис мне на стол, как мусор, даже не взглянув на меня.

— Врач где? У нас температура третий день уже, лекарство ваше ни черта не помогает!

Я подняла глаза, стараясь сохранить спокойствие. Похоже, у нас здесь проблемы посерьёзнее дублёнки. Быстро прокрутила колёсиком на экране историю болезни.

Васнецов Виталик, девять лет. Был на приёме у моей предшественницы, которая внезапно уволилась.

Диагноз стандартный – ОРВИ.

6.1

Альберт прошёл через кабинет, встал рядом со мной, частично заслоняя меня своей широкой спиной. Повернулся к клиентке.

— Уважаемая, — произнёс он деловым тоном, не повышая голоса, но от этого он звучал ещё жёстче. — Что за шум вы здесь устроили? Кто дал вам право нарушать порядок и оскорблять моеговрача? Немедленно извинитесь, или в обслуживании вам отныне отказано, а предоплата не будет возвращена. Я передам информацию в бухгалтерию. Ну?

Женщина замерла, рот открылся в изумлении. Её тон мгновенно сменился на примирительный, но всё ещё с ноткой обиды:

— Альберт Самвелович, но мой ребёнок серьёзно болен! А эта... она даже не может справиться с простым осмотром!

Альберт даже не моргнул.

— Анна Сергеевна квалифицированный педиатр. Если вы не доверяете её компетенции это ваше право. Но оскорбления недопустимы. Повторяю – вы либо извиняетесь, и осмотр завершит другой специалист, либо вы здесь в последний раз. Выбор за вами.

Она сжала губы, посмотрела на сына, который всё ещё прятался под кушеткой, потом — на Альберта. Видимо, поняла, что спорить бесполезно.

— Хорошо, — выдавила она сквозь зубы, бросив колкий взгляд на меня. — Извините... доктор.

Альберт кивнул, не меняя выражения лица.

— Ожидайте в коридоре.

Женщина вытащила ноющего ребёнка из-под кушетки и выволокла из кабинета, хлопнув дверью.

Альберт повернулся ко мне. Его лицо смягчилось, взгляд стал теплее.

— Всё в порядке? — спросил тихо, шагнув ближе.

Я выдохнула, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Да... спасибо. Просто... непривычно.

Он кивнул, понимающим взглядом.

— Такие бывают. Главное — не принимать близко к сердцу. Ты справилась отлично. Даже не дрогнула.

Он помолчал секунду, потом улыбнулся уголком губ — мягко, почти интимно.

— Знаешь, – почти невесомо коснулся моего плеча, – после такого дня нужно обязательно снять стресс. Может, поужинаем сегодня? Я знаю одно тихое место недалеко отсюда. Хорошее вино, спокойная атмосфера. Просто поговорим, без работы.

Я растерянно моргнула. Ужин? С ним?

После совсем свежего, с мясом, разрыва с Давидом?

Сердце заколотилось сильнее. Альберт смотрел на меня спокойно, без давления, но с явным интересом. Его рука всё ещё лежала на моём плече — лёгкое, но ощутимое тепло. Он ждал ответ.

Я вздохнула и покачала головой:

— Альберт… спасибо, но у меня дети. Мама ждёт.

Он кивнул, не обиделся, только улыбнулся чуть шире.

— Понимаю. Тогда хотя бы пообедаем в ближайшие дни? Здесь, в кафе напротив. Обещаешь? Просто как коллеги, без обязательств.

Я пожала плечами. Почему нет? Он помог с работой. И сегодня защитил меня. С ним рядом тепло и спокойно. Не то, что с бывшим…

— Хорошо, — сказала я тихо. — Пообедаем.

Его улыбка стала шире, он слегка сжал моё плечо — тепло разлилось по телу, как волна – и вышел, оставив за собой лёгкий аромат дорогого одеколона.

Я осталась одна. Села на кушетку, чувствуя, как сердце стучит.

Мысли сменяли одна другую.

Работа. Реальность. За эти годы в декрете я забыла, как это — сталкиваться с чужими людьми, их грубостью, капризами. Дома были только дети — их смех, слёзы, объятия, бесконечные «мам, мам». А вне дома — мир полный таких, как эта женщина с сыночком. А то и похуже.

И ведь Давид каждый день сталкивался с этим. В своей клинике — пациенты, подчинённые, проблемы. Рутина, стресс. Никто не жалел его за пределами дома. Может, поэтому он искал заботу где-то ещё?

В той же Ольге. Ласку, которую я не могла дать, занятая детьми, пелёнками, бессонными ночами?

Что, если я виновата тоже?

Может, он чувствовал себя одиноким, забытым, и Ольга стала тем, кто сделала его «снова живым», как он иногда намекал в ссорах. Но я отогнала эту мысль. Нет. Он изменил. Он разрушил. Ничего не изменишь. Прошлое это прошлое. Нужно жить дальше.

6.2

Смена закончилась в восемь. Я вышла на улицу — холодный ветер ударил в лицо, но теперь с примесью усталости и странного подъёма. В метро думала о детях — как они там? Мама наверняка устала…

Дома меня встретил запах подгоревших котлет и тяжёлая, давящая тишина.

Артём сидел на полу в коридоре, обхватив колени руками. Рядом валялись осколки фарфора — белая балерина без головы и одной руки. Максим выглядывал из комнаты, глаза красные, губы поджаты, будто он боялся дышать. София сидела на руках у мамы, которая стояла в дверном проёме кухни с таким лицом, будто только что пережила личную трагедию.

— Ну наконец-то, — сказала мама тихо, но с такой усталой горечью, что слова легли на сердце, как камни. — Три часа тебя ждём. Ужин давно остыл.

Я поставила сумку, сняла пальто.

— Прости, мам. Смена затянулась.

Она вздохнула — долго, тяжело, как будто этот вздох копился весь день.

— Затянулась… А здесь Артём разбил мою балерину. Антиквариат, между прочим. Был! А теперь просто мусор!

Я посмотрела на сына. Он не поднимал глаз, только сильнее вцепился в колени.

— Артём, ты как?

Он шмыгнул носом.

— Она сама упала…

— Сама упала, — передразнила мама, — Я ему сто раз говорила — не трогай!! А он всё равно п-полез! Что удивительного, ютимся тут впятером, как сардины в банке! То ли ещё будет, да?

Я почувствовала, как внутри закипает что-то горячее, тяжёлое. Не злость — отчаяние.

— Мам, я работаю, чтобы снять квартиру, чтобы дети не спали вповалку на одном диване. Я стараюсь!

Она посмотрела на меня долго, устало, со снисхождением и жалостью:

— Квартиру! На какие шиши, Аня? К Давиду вернись! Он все твои проблемы решит на раз. А ты вместо этого мучаешься сама, мучаешь детей и меня тоже мучаешь! Он же не чужой. Он отец. Он бы простил!

Простил?! Это он бы меня простил?

Я стиснула зубы так, что челюсть заныла. Внутри всё перевернулось.

— Он угрожает забрать детей, мам. Понимаешь? Угрожает. А ты мне — «вернись»!

Она только плечами пожала — устало, без сил спорить.

— Значит, довела ты его. Мужчины не угрожают просто так. Ты его бросила, ушла с чемоданом, детей забрала. Он в ярости. А ты удивляешься.

Я больше не могла. Просто развернулась и пошла в комнату к детям. Артём подполз ко мне, уткнулся носом в колени.

— Мам, бабушка ругалась…

— Знаю, солнышко. Всё хорошо. Бабушка устала.

Но внутри я горела. Гнев, обида, бессилие — всё смешалось в одну чёрную, удушающую массу.

Чуть позже я умыла и уложила детей спать. София засопела почти сразу, Артём попросил сказку про дракона — я рассказала механически, не вслушиваясь в собственный голос. Максим молча прижался ко мне сзади. Я гладила их по головам, пока не услышала ровное дыхание. Потом встала, тихо вышла на кухню.

Мама уже спала. Я поставила чайник, налила кипяток в кружку, бросила пакетик чая. Села за стол. Руки дрожали. Перед глазами — осколки балерины, виноватые глаза Артёма, усталое лицо мамы, её слова: «Вернись к Давиду».

Я заплакала. Слёзы капали в дешёвый светло-коричневый чай, солёные, горячие. Плакала от всего сразу: от усталости, от страха, от одиночества.

Я достала телефон, открыла сайт с объявлениями о квартирах. Смотрела фотографии однушек, двушек, цены. Как я потяну? Как я вообще потяну всё это одна?

Слёзы текли сильнее. Я вытерла их рукавом, но они не останавливались. В груди болело так, будто кто-то сжимал сердце рукой — медленно, безжалостно.

Телефон вдруг завибрировал. Экран загорелся.

Сообщение от Давида.

Я замерла. Пальцы дрогнули, когда открывала.

Я так понимаю, ты решила идти по второму пути. Я предупреждал о последствиях. Теперь не ной.

Чашка выскользнула из рук. Он не шутит. Он правда собирается сделать это – отнять у меня всё.

7.

Давид.

Тело Ольги дрожало подо мной — мокрое, горячее, податливое. Она выгнулась в последней судороге удовольствия, ногти глубоко впились мне в спину, оставляя длинные красные полосы. Поцеловал её в висок, вышел из неё и рухнул рядом на спину, тяжело дыша.

— Давид… — выдохнула она хрипло, голос дрожал. — Ты меня… измотал сегодня… тело… как желе…

Я притянул её к себе. Она тут же прильнула всем обнажённым телом — грудью к моей груди, бедром к моему бедру, горячая и влажная. Её медные волосы разметались по моей коже, пахли ванилью и её любимыми духами. Ольга положила голову мне на грудь, пальцы медленно гладили мой пресс, губы коснулись плеча — мягко, почти благоговейно.

— Ты такой сильный… — прошептала она, целуя кожу. — Настоящий мужчина. Я так тебя люблю… Никто никогда не брал меня так, как ты.

Я молчал. Сердце всё ещё колотилось, но мысли уже уплывали. За окном высотки шумел ночной город, но здесь, в этой спальне, было тихо, кроме её дыхания и моего.

Ольга подняла голову, посмотрела на меня снизу вверх. Изумрудные глаза сверкнули в полумраке.

— Ты опять думаешь о ней, да? — тихо спросила она. Голос был мягким, почти ласковым, но я услышал в нём ту самую нотку, которую уже научился распознавать. — Я вижу по глазам. Телом ты здесь, со мной, а мыслями — нет.

Я ответил не сразу. Просто провёл ладонью по её спине, чувствуя, как она выгибается под моей рукой, как кошка.

Ольга мягко поцеловала меня в грудь.

— Наш малыш уже заявляет о себе… — она обхватила моё запястье и положила себе на живот, добавила плаксиво. — Сегодня опять было дурно. Но я терплю. Ради нас и нашей семьи.

Я кивнул, задумчиво вырисовывая пальцами узоры на её ещё плоском животе, но взгляд ушёл в потолок. Семья. Слово вдруг показалось тяжёлым.

Оля помолчала пару секунд, потом продолжила — голос звучал заботливо и тихо:

— Ты всё ещё думаешь, как вернуть её с детьми домой? Я вижу, как ты иногда смотришь в телефон. Как хмуришься. Как сжимаешь челюсти, когда думаешь, что я не замечаю. Ты не можешь её отпустить, да?

Я повернул голову и посмотрел на неё.

— Это мои дети, Оль.

— Я знаю, милый, — она приподнялась на локте, волосы упали на плечо. — Но эта твоя… Анька, она же сама ушла! И сейчас! Ведёт себя как эгоистка последняя! Думает только о себе любимой. Гордая, видите ли! Разве нормальная мать так поступает? А что делать детям? Им нужен отец. Им нужен ты!

Я молчал. Её слова проникали медленно, но глубоко, как сладкий яд, который приятно пить. Каждое слово, сказанное Олей, ложилось на благодатную почву моих собственных сомнений и страхов.

Оля придвинулась ближе, её обнажённая грудь прижалась к моей руке.

— Я могла бы стать для Максима, Артёма и Софии хорошей мамой, — произнесла она тихо, почти робко. — Я бы любила их, как своих! И Кирюша тоже! Они бы росли вместе одной большой и дружной семьёй! Я бы готовила им хлопья по утрам, отвозила бы в садик и на развивашки, а ты бы читал им книжки по вечерам! Нам было бы хорошо вместе! И, любовь моя, – Оля нашла мою руку, развернула ладонью вверх и поцеловала в самый её центр, – я не Анна. Я не уйду. Я останусь с тобой навсегда!

Я почувствовал, как внутри что-то шевельнулось — раздражение, смешанное с чем-то тёмным и тёплым одновременно. Оля продолжала, голос стал ещё мягче:

— Ты слишком мягкий с ней, Давидик. Слишком. Ты даёшь ей время, а она этим пользуется. Если хочешь вернуть детей — нужно действовать быстрее и жёстче. А то найдёт себе какого-нибудь Багдасаряна, и заставит твоих детей звать его папой! Только представь, твои мальчики и лапочка-дочка окажутся во власти чужого мужика! А вдруг, ему не понравится что-то, и он начнёт их воспитывать, обижать? А папы рядом не будет, и кто их защитит? Ты готов это допустить?

Ревность ударила резко под дых.

Ольга почувствовала, как я напрягся, и тут же прижалась губами к моей шее.

— Забери детей, — прошептала она горячо, почти умоляюще. — Сделай нас настоящей семьёй. Я готова стать им матерью. Полностью. Я люблю тебя. И я буду любить твоих детей. Позволь мне доказать это!

Я лежал молча.

Внутри всё кипело. Раздражение, ревность к Багдасаряну, страх, что Анна действительно уйдёт и заберёт всё, что было моим. Но слова Ольги проникали глубже, чем я хотел признать. Они укрепляли то, что уже зрело во мне последние дни — холодную, твёрдую решимость.

Она поцеловала меня в шею и прошептала прямо в ухо:

— Представь… Максим, Артём и София живут с нами всегда, ты видишь их каждый день! А Анна… будет приезжать к ним по воскресеньям. Как гостья. Этого она хотела для тебя? Вот пусть сама и получит! Поделом! Заслужила.

Ольга улыбнулась мне в темноте, глаза блестели.

— Ты же хочешь этого, правда? Так сделай. А я поддержу. Я всегда буду тебя поддерживать.

Я не ответил. Но моя рука уже сама потянулась к телефону.

Мои прекрасные дорогие читательницы, с наступающим вас 8 марта!

7.1

Анна.

Смена закончилась в половине седьмого. Я вышла из «ДокМед Плюс» совершенно выжатая — ноги гудели, в глазах рябило от бесконечных историй болезней, а в ушах всё ещё стоял плач маленького пациента, которого я полчаса уговаривала сделать укол.

Альберт снова нашёл повод задержать меня: «Давай посмотрим вместе этот сложный случай, у тебя свежий взгляд». Потом ещё один комплимент, ещё одно лёгкое касание руки. Я улыбалась, кивала, благодарила, а внутри уже кричала от усталости.

Всё, чего я хотела — домой.

В голове крутилась одна мысль: «Сейчас обниму Максима, поцелую Артёма, возьму на руки Софию — и всё станет хоть немного легче».

Я поднялась на четвёртый этаж хрущёвки, достала ключи. Повернула замок, толкнула дверь…

И замерла на пороге.

В комнате сидел Давид.

На его коленях — София. Дочка спокойно жуёт любимый силиконовый прорезыватель и смотрит на Давида снизу вверх с тихим обожанием.

Мальчики возились на полу на ковре, у каждого в руках по новой машинке с пультом управления. Глаза горели, оба что-то восторженно рассказывали отцу, размахивая руками.

На столе целая гора сладкого – Барни, разноцветные конфетки в яркой глазури, мармеладные червячки. Я никогда не разрешала детям есть всё это в таких количествах!

Мир остановился.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Сердце сделало один тяжёлый удар — и будто замерло. В ушах зазвенело. Воздух стал густым, как сироп. Я не могла вдохнуть и будто со стороны услышала свой хриплый голос:

– Ты… что здесь делаешь?

Давид медленно поднял на меня взгляд.

— Здравствуй, Аня, — сказал он низким и ровным голосом. — Я приехал за мальчиками.

Я открыла рот. Ни звука не вышло.

— Я забираю Максима и Артёма на выходные домой, — продолжил Давид спокойно, будто мы обсуждали погоду. — В воскресенье вечером привезу.

На кухне засвистел чайник и тут же затих. Спустя минуту показалась мама с вафельным полотенцем через плечо:

– О, Анют, ты как раз вовремя! У нас гости, я вот чай запарила.

Максим вскарабкался на диван и обнял отца со спины:

— Мам, папа приехал!

Артём подполз к ногам Давида и принялся дёргать его за штанину:

— Папа, а поехали домой?

Давид улыбнулся и взъерошил сыну волосы:

– А поехали!

Давид спокойно встал, передал мне с рук на руки Софию, которая единственная из всех детей тянулась ко мне, и наклонился за пакетом, в котором я успела рассмотреть вещи мальчиков, с которыми те не расставались – книжку про космос, плюшевого зайца…

Всё уже заботливо кем-то собрано. Я повернула голову и обвиняюще посмотрела на маму. Та вздохнула, отвела взгляд и всплеснула руками:

– Давид, а чай как же?

– В другой раз, Антонина Петровна, поедем уже, а то совсем поздно будет, ещё уснут по дороге. Обувайтесь! – скомандовал мальчикам.

– И то верно, – эхом согласилась мама.

Мальчишки послушно побежали в прихожую, принялись толкаться и возиться с обувью, как ни в чём ни бывало. Они сейчас уедут, просто уедут!

Я наконец смогла выдохнуть. Всё ещё с Софией на руках сделала шаг, преграждая дорогу Давиду:

— Давид… подожди… ты не можешь просто так…

Давид посмотрел на меня сверху вниз. Улыбнулся той самой улыбкой, от которой когда-то у меня замирало сердце, а сейчас она показалась мне тёмной и пугающей.

— Не устраивай сцен при детях, Аня, — сказал он тихо, но веско. — Они уже неделю не видели отца. Просто дай нам нормально провести выходные.

Давид мягко коснулся моих плеч и чуть отодвинул, чтобы хватило место пройти. Просто переставил меня с места на место, как какую-то табуретку или стул, и вышел в коридор.

Максим уже надевал куртку, которую ему подала мама. Артём прыгал вокруг отца, как щенок:

— Папа, поехали, поехали! Домой! Домой хочу!

Я смотрела на это всё, и в носу защипало, а глаза заволокла солёная пелена. Горло сдавило тяжёлым обручем. Это он мне сейчас говорит, что на выходные, а на самом деле хочет забрать навсегда!

В висках молоточками стучали его слова, которые сказал недавно.

Тогда я найму самого зубастого адвоката по бракоразводным делам, оставлю тебя без гроша, и ты никогда, слышишь, никогда больше не увидишь детей. Желаешь померяться, у кого из нас больше прав – я это тебе обеспечу.

Вот что на самом деле происходит прямо сейчас!! А вовсе не какая-то поездка на выходные!!

Я стояла посреди коридора и умоляла — тихо, чтобы не напугать детей, но внутри меня всё кричало.

— Давид, пожалуйста… Не забирай их, хотя бы не сегодня!

Максим замер, глядя то на меня, то на папу. Артём перестал прыгать, почувствовав напряжение. Софийка у меня на руках захныкала.