Развод: Ты Меня не Сломаешь!

Глава 1

Идеальный день пахнет лилиями и полиролью для серебра.

Запах удушающий, сладковатый, как на похоронах очень богатого человека. Мадам Роза, наша флорист с руками могильщика и амбициями ландшафтного дизайнера Версаля, снова переусердствовала. Белоснежные, восковые бутоны хищно раскрывались в каждом углу гостиной, источая свой навязчивый аромат. Они были похожи на сотню маленьких граммофонов, трубящих о статусе и безупречном вкусе хозяев. Моем вкусе.

Я скользила по мраморному полу, отполированному до такой степени, что в нем, как в мутной воде, отражался мой силуэт — стройный, выверенный, одетый в кашемировое домашнее платье цвета утреннего тумана. Мои шаги были бесшумны. В этом доме все было бесшумным, от доводчиков на дверях до прислуги, которая материализовалась из ниоткуда по щелчку пальцев и так же бесследно исчезала. Сегодня, впрочем, дом гудел. Это был контролируемый, дирижируемый мною гул подготовки к главному событию года — десятилетнему юбилею клиники «Вронский-Эстетикс». Детища моего мужа. Венца его тщеславия.

— Мадам Роза, — мой голос был мягким, но в нем прозвенел тот самый холодок, который заставлял подчиняться без возражений. — Лилии прекрасны. Но не могли бы вы убрать композицию с рояля? Госпожа Анциферова страдает от мигреней, а ее муж — наш главный инвестор. Не хотелось бы, чтобы вечер для него закончился спазмом сосудов супруги. Поставьте их в холле. Там больше воздуха.

Мадам Роза, женщина, похожая на перетянутую в корсет луковицу тюльпана, поджала губы, но кивнула. Она знала, что спорить бесполезно. Я знала всё о гостях: их аллергии, их фобии, их любовниц и невыплаченные кредиты. Это знание было моей главной валютой, моим щитом и мечом в этом стеклянном зверинце, который мы называли элитным поселком «Тихая Гавань».

Телефон в руке завибрировал. Месье Жирар, шеф-повар.

— Регина Павловна, — заворковал он в трубку с очаровательным грассированием, которое обходилось нам в тридцать процентов от общей сметы. — Уточнение по канапе. Креветки в соусе васаби…

— …подавать на шпажках из черного дерева, — закончила я за него. — А тарталетки с козьим сыром и инжирным джемом — на отдельном подносе для вегетарианцев. И, Кристоф, умоляю, проследите, чтобы официант, отвечающий за стол N4, знал, что у Елены Вольской аллергия на орехи. Тотальная. Вплоть до анафилактического шока. Я не хочу, чтобы кульминацией вечера стала трахеотомия столовым ножом.

В трубке послышался почтительный смешок.

— Вы — наш ангел-хранитель, Регина Павловна.

Я улыбнулась своему отражению в темном экране телефона. Ангел-хранитель. Скорее, диспетчер в аэропорту, где каждый самолет набит взрывчаткой и летит по собственному курсу. Моя задача — сделать так, чтобы они не столкнулись. Хотя бы до полуночи.

Двадцать лет я оттачивала это мастерство. Я была не просто женой Артура Вронского. Я была архитектором его успеха, реставратором его репутации, главным инженером его социального лифта. Я умела видеть трещины и скрывать их под тонким слоем позолоты. Я превратила наш брак в произведение искусства. Дорогое, безупречное, выставленное на всеобщее обозрение. И сегодня должна была состояться презентация главного шедевра — десяти лет триумфа.

Я завершила звонок и оглядела поле битвы. Флористы переносили вазы. Официанты из кейтеринга, похожие на пингвинов, натирали бокалы до скрипа. Все было под контролем. Все было совершенно.

Мой взгляд упал на кожаный портфель Артура, небрежно оставленный у камина. Montblanc. Кричаще дорогой, как и все, что он покупал в последние годы. Артур заскочил на обед — взбудораженный, сияющий, пахнущий успехом и своим неизменным парфюмом с нотами уда и самодовольства. Он бросил портфель, поцеловал меня в щеку, съел свой диетический салат и умчался, пообещав вернуться за час до прихода гостей, чтобы «блистать».

Портфель стоял криво, рискуя упасть на мрамор. Раздражающая деталь в моей идеальной картине. Я подошла, чтобы переставить его. Движение получилось слишком резким. Тяжелый портфель качнулся, замок, видимо, не до конца защелкнутый, со щелчком открылся, и содержимое, подчиняясь неумолимому закону гравитации, вывалилось на пол.

Раздался резкий, сухой треск, с которым папки в картонных обложках ударились о мрамор. Звук сломанной кости.

— Черт, — вырвалось у меня шепотом.

Первой реакцией было досадливое раздражение. Лишняя суета. Я опустилась на колени, элегантно, как учила меня когда-то мама, поджав под себя ноги. Мои пальцы начали привычно собирать разлетевшиеся листы. Договоры на поставку ботокса. Финансовые отчеты. Графики рентабельности. Все знакомое, скучное, правильное.

И тут мой взгляд зацепился за то, что было неправильным.

Это был не шершавый офисный лист. Это была глянцевая, плотная бумага формата А3. Сложенная вдвое. Я развернула ее.

«Дизайн-проект. Пентхаус "Атлант"».

Я нахмурилась. «Атлант»? У нас не было пентхауса. У нас был этот огромный дом, квартира в центре для «деловых ночевок» и вилла в Испании. Никакого «Атланта». Может, новый инвестиционный проект? Артур любил вкладывать деньги в элитную недвижимость.

Я начала собирать остальные листы, и пальцы наткнулись на следующий. Визуализация. Спальня. Огромная, от пола до потолка, панорамная стена с видом на ночной город. Минимализм. Холодное стекло, серый бетон, и в центре — гигантская кровать непристойных размеров, застеленная иссиня-черным шелком. Это было абсолютно не в моем стиле. Мой стиль — это бельгийский лен, антикварное дерево и приглушенные тона. Этот интерьер был похож на декорацию к фильму для взрослых. Агрессивный, бездушный, молодой.

Пальцы двигались дальше, словно сами по себе. Они наткнулись на тонкий кассовый чек, прикрепленный скрепкой к распечатке.

La Perla. Бутик N7. ТРЦ "Атриум".

Комплект белья "Maison". Шелк, кружево.

Размер: XS.

XS.

Эта аббревиатура из двух букв взорвалась в моем мозгу сверхновой. Мой размер — уверенный M. Я не носила XS со времен балетной школы. Двадцать пять лет назад.

Глава 2

Я прислонилась спиной к резному дубу парадной двери, чувствуя, как холод дерева проникает сквозь тонкий кашемир платья, пытаясь заморозить хаос, бурлящий внутри.

На мгновение, всего на одно спасительное мгновение, привычная маска «идеальной хозяйки» сползла с моего лица, как плохо приклеенный парик. Дом, который я час назад обходила с гордостью инженера, обозревающего свое безупречное творение, теперь смотрел на меня враждебно. Он превратился в чудовищный организм, живущий своей, отдельной жизнью.

Звуки изменились. Они потеряли свою праздничную звонкость и приобрели плотность и вязкость кошмарного сна. Шуршание шелковых униформ официанток, натирающих последние бокалы, больше не было приятным фоном. Теперь это был шелест сухих змеиных шкур, сброшенных в предвкушении кровавой трапезы. Далекий смех персонала на кухне, который прежде показался бы мне признаком хорошего настроения, теперь звучал как визг гиен, почуявших сладковатый запах падали. Моей падали.

А лилии… Боже, эти лилии. Их аромат, казавшийся мне раньше символом роскоши, теперь душил, лез в ноздри, в горло, в легкие. Он пах не триумфом, а тлением. Это был запах похорон, на которые забыли пригласить покойника. Я чувствовала себя смотрителем в идеально убранном мавзолее, где главным экспонатом был мой двадцатилетний брак, аккуратно забальзамированный и выставленный под стекло для всеобщего обозрения.

— Регина Павловна, все в порядке?

Голос Тамары, нашей экономки, женщины с прямой спиной и лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки, прозвучал скальпелем, вскрывшим ватную тишину в моей голове. Она стояла в пяти шагах, сжимая в руках планшет с рассадкой гостей. Ее взгляд, острый, как игла, буравил меня, пытаясь найти трещину в фасаде.

Внутри меня что-то взвыло. Хотелось сползти по этой проклятой двери, сжаться в комок на ледяном мраморе и заорать. Не плакать, а именно орать — так, чтобы лопнули зеркала и посыпались хрустальные слезы с люстр. Чтобы весь этот стеклянный зверинец услышал, как умирает королева.

Но вместо этого я заставила себя выпрямиться. Я медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на Тамару. Мой голос прозвучал ровно, может быть, даже чуть теплее, чем обычно. Это была школа Джейн Остин, вбитая в меня с детства: чем сильнее буря внутри, тем безмятежнее должна быть улыбка.

— Все идеально, Тамара, спасибо, — сказала я, делая шаг ей навстречу. Я взяла из ее рук планшет. — Я просто задумалась. Мне кажется, стол номер три стоит развернуть на десять градусов против часовой стрелки. Так господину Афанасьеву не будет дуть от кондиционера, а его супруга сможет лучше видеть сцену. Вы же помните, у нее слабость к нашему саксофонисту.

Тамара моргнула. На долю секунды в ее глазах-бусинках промелькнуло удивление, смешанное с уважением. Она ожидала увидеть истерику, слабость, что угодно, но не эту маниакальную точность. Я вернула себе контроль. Этот маленький, почти незаметный бой за власть был выигран. Я все еще была хозяйкой в этом доме. В этом склепе.

— Конечно, Регина Павловна. Сейчас все сделаю.

Она развернулась и бесшумно удалилась, а я осталась стоять посреди холла, вдыхая отравленный воздух моего рухнувшего мира. И тогда мой мозг, словно защищаясь от невыносимой боли настоящего, начал сеанс ретроспективной экзекуции. Пазл начал складываться.

Я пошла по дому, но теперь я не проверяла готовность. Я шла по местам своих воспоминаний, которые на моих глазах превращались в улики.

Вот столовая. Огромный стол из мореного дуба, сервированный на пятьдесят персон. Два месяца назад Артур вернулся из «важнейшей командировки» в Вену. Симпозиум по инновационным методам клеточного омоложения, как он сказал. Он был взбудоражен, пах кофе и чужим успехом. Я помню, как он стоял здесь, у окна, и с восторгом рассказывал про какого-то швейцарского гения, который научился «перезапускать» клетки. Он не смотрел на меня, он смотрел сквозь меня, на огни ночного города.

«Представляешь, Реджи, это совершенно новый уровень! Пентхаус с панорамными окнами, лаборатория прямо в апартаментах…»

Тогда я слушала его вполуха, с улыбкой отмечая его мальчишеский энтузиазм. Сейчас же картинка из его портфеля — та самая спальня с непристойных размеров кроватью и видом на огни — наложилась на мое воспоминание. Я увидела его там. Не на скучной лекции, а в этом холодном, бездушном интерьере. И рядом с ним — размытый, тонкий силуэт размера XS. Он не омоложением клеток занимался. Он строил новое гнездо.

Я двинулась дальше, в гостиную. Мои пальцы бессознательно коснулись спинки кресла, в котором он любил сидеть вечерами. Несколько месяцев назад он сменил парфюм. Двадцать лет он пользовался одним и тем же, классическим, тяжелым ароматом с нотами сандала и мха. И вдруг — резкий, почти юношеский запах с нотами цитруса, вербены и чего-то еще, что я тогда не смогла определить. Теперь я знала, что это. Это был запах самодовольства мужчины, который завел себе молодую любовницу.

«Милый, ты пахнешь, как выпускник, идущий на первое свидание», — пошутила я тогда, поправляя ему галстук.

«Нужно соответствовать трендам, дорогая. Стагнация — это смерть», — ответил он, нежно целуя меня в лоб.

Какой же лживой, какой оскорбительной казалась мне сейчас эта нежность. Это был поцелуй Иуды. Он не просто шел на свидание. Он уже жил в другом мире, а ко мне заходил лишь по привычке, как заходят в старый, но удобный дом, который скоро пойдет под снос.

И спорт. Боже, этот его спорт. Последние полгода Артур словно сошел с ума. Он, всегда предпочитавший гольф и неспешные прогулки, вдруг увлекся триатлоном. Ранние подъемы, изнурительные тренировки, протеиновые коктейли вместо моих завтраков. Он сбрасывал вес, наращивал мышцы, с одержимостью маньяка следил за каждым показателем своего тела. Я думала, это кризис среднего возраста, страх старения. Какая же я была наивная дура.

Это был не страх старения. Это была подготовка. Он готовил свое тело не к здоровой старости со мной. Он выставлял его на рынок. На новый сексуальный рынок, где главным товаром была молодость, а я со своим уверенным «М» и морщинками у глаз числилась в разделе «уцененные товары». Каждая пробежка, каждый заплыв, каждый грамм сброшенного жира — все это было инвестицией в его новую жизнь. В жизнь, где мне не было места.

Глава 3

Я сидела перед тройным венецианским зеркалом, и оно отражало не одну, а три версии меня. Три Регины Вронские, облаченные в броню из шелка и решимости, смотрели на меня из своих позолоченных миров. Женщина, которой я была час назад, — раздавленная, униженная, сидящая на полу среди улик чужой жизни, — умерла. На её месте родилось нечто иное. Холодное. Целеустремленное.

Ярость, та самая, что взорвалась во мне сверхновой в кабинете мужа, не испарилась. Она схлопнулась внутрь, превратившись в черную дыру, в сингулярность, в точку абсолютной плотности. Она больше не обжигала. Она придавала вес.

Ждать вечера. Ждать, когда он вернется, благоухающий успехом и ложью, чтобы сыграть роль оскорбленной супруги? Ждать, когда Она появится на моем празднике, в моем доме, чтобы исподтишка наблюдать за ней, как мышь из-за плинтуса?

Нет.

Позиция жертвы — это роскошь, которую я не могла себе позволить. Жертвы ждут. Хищники — охотятся. А я, два десятилетия бывшая главным смотрителем этого элитного террариума, должна была, наконец, вспомнить, что у меня тоже есть зубы.

Потребность увидеть её была почти физической. Как жажда, как спазм в мышцах, как потребность вдохнуть после долгого пребывания под водой. Это была не ревность. Ревность — это мутное, иррациональное чувство, замешанное на страхе потери. А терять было уже нечего. Это была необходимость. Тактический ход. Перед началом военной кампании полководец изучает карту местности и силы противника. Он не полагается на донесения шпионов. Он взбирается на холм и смотрит сам.

Мне нужно было увидеть её. Увидеть «новую модель», которую Артур выбрал взамен моей, «устаревшей». Оценить её комплектацию. Найти уязвимости. Заглянуть в глаза и понять, с кем я имею дело: с наивной дурочкой, попавшей под чары состоятельного мужчины, или с расчетливым, циничным игроком. Моя интуиция реставратора, привыкшего видеть скрытые трещины под слоями лака, подсказывала — второе.

План родился мгновенно. Холодный, безупречный, как линия, проведенная скальпелем. Ей, моей идеальной репутации, нужен был идеальный предлог.

Я встала и подошла к гардеробной. Десятки платьев, костюмов, блузок висели в идеальном порядке. Моя униформа. Моя вторая кожа. Я пропустила вечерние наряды. Это не светский выход. Это инспекция. Вылазка на вражескую территорию.

Мой выбор пал на платье-футляр цвета мокрого асфальта. Дорогой, плотный шелк, который не мнется и держит форму. Никакого декольте. Длина строго по колено. Длинные рукава. Это платье не кричало о сексуальности. Оно говорило о статусе, власти и контроле. Броня, сшитая на заказ.

Тонкая нитка жемчуга на шею. Не фамильные бриллианты, нет. Жемчуг — камень сдержанности и достоинства. Серьги-пусеты. Классические лодочки Manolo Blahnik на невысокой, но острой, как стилет, шпильке. Сумка — жесткий «дипломат» от Valextra, куда я демонстративно положила тонкую папку с документами.

Я была готова. Отражение в зеркале меня не знало. Это была не Регина, жена Артура. Это была Регина Павловна Вронская, совладелица многомиллионного бизнеса, которая едет решать рабочие вопросы.

Спускаясь по лестнице, я столкнулась с Тамарой. Она держала в руках какой-то счет.

— Регина Павловна, вы куда-то уезжаете? Гости скоро начнут прибывать.

— Ненадолго, Тамара, — мой голос звучал спокойно и ровно, как будто я сообщала ей о смене скатертей. — Срочное дело в клинике. Артур совершенно замотался и забыл передать Милане финальный список правок по VIP-гостям. Аллергии, личные антипатии, кто с кем не должен сидеть рядом... Ты же знаешь, дьявол в деталях. Не хочу, чтобы вечер закончился анафилактическим шоком у жены инвестора или тихой поножовщиной между двумя светскими львицами.

На лице Тамары промелькнуло понимание и уважение. Конечно. Кто, если не я? Этот предлог был железобетонным. Контроль — это мое второе имя.

***

Дорога до клиники заняла двадцать минут. Двадцать минут мой «Мерседес» плыл сквозь городскую суету, но я не видела ни машин, ни людей. Мой взгляд был сфокусирован на невидимой точке впереди. Внутри меня не было ни страха, ни паники. Только ледяное, звенящее спокойствие. Я была на задании.

Клиника «Вронский-Эстетикс» встретила меня тишиной и запахом. Это был сложный, многослойный аромат, который я сама когда-то утверждала с лучшими аромадизайнерами Москвы. Верхние ноты — озон и что-то неуловимо-медицинское, стерильное. Сердце аромата — дорогая кожа, которой были обиты кресла в зоне ожидания. И база — легкий, едва уловимый флер белых цветов, но не лилий. Нет, здесь были холодные, отстраненные орхидеи. Запах денег, здоровья и тотального, выверенного лицемерия.

Я вошла внутрь. Две девушки за стойкой ресепшена, похожие друг на друга, как клонированные овечки, подняли на меня глаза. Их улыбки включились автоматически, как датчики движения.

— Регина Павловна! Добрый день! Какая приятная неожиданность!

Я знала их. Катя и Маша. Или Маша и Катя. Двадцатитрехлетние выпускницы факультетов PR и менеджмента, отобранные лично Артуром по одному, главному критерию — они были идеальными живыми брошюрами его клиники. Белоснежные виниры, идеальная кожа (результат процедур, которые списывались как «представительские расходы»), волосы, уложенные волосок к волоску.

— Здравствуйте, девочки, — я улыбнулась в ответ. Улыбка получилась идеальной. Той самой, которой я могла заморозить или согреть, в зависимости от дозировки. — Артур Сергеевич у себя?

— Артур Сергеевич на совещании с инвесторами, — проворковала одна из них, заглядывая в монитор. — Но он должен скоро освободиться. Чай, кофе? Наш новый бариста делает потрясающий раф на лавандовом молоке.

«Лавандовое молоко». Боже, какая пошлость.

— Спасибо, не нужно. Я, собственно, не совсем к нему. Мне нужна его PR-директор. Милана. Я привезла обновленный список правок по рассадке VIP-гостей и меню. Артур просил, чтобы она взглянула лично.

Я произнесла её имя — «Милана» — так, словно говорила о ком-то совершенно незнакомом, о штатной единице. Девушки переглянулись. Мое появление здесь, да еще и с таким «рабочим» визитом, было событием из ряда вон выходящим. Я была королевой, которая никогда не спускалась на кухню.

Глава 4

Существует два вида грима. Тот, что создает иллюзию жизни, и тот, что маскирует смерть. Сегодня мне понадобятся оба.

Я вошла в свою гардеробную и закрыла за собой дверь из матового стекла. Шум дома, этот дирижируемый мною гул подготовки к празднику, мгновенно стих, сменившись плотной, звенящей тишиной. Здесь, в моем личном, до абсурда упорядоченном мире, где кашемировые свитеры были рассортированы по оттенкам от экрю до мокко, а туфли стояли на полках, как солдаты в ожидании парада, хаосу не было места. Но сегодня хаос был не снаружи. Он поселился внутри меня, свернувшись ледяным змеем в солнечном сплетении.

Мое королевство. Десятки метров встроенных шкафов из беленого дуба, остров с ящиками для аксессуаров под стеклянной столешницей, мягкий пуф в центре. Это был не просто склад одежды. Это был архив моей жизни. Вернее, той жизни, которую я считала своей. И сейчас, обводя его взглядом, я видела не дорогие вещи, а улики. Улики двадцатилетней давности, свидетельствующие против меня самой.

Вот висит кашемировый костюм-двойка цвета топленых сливок. Моя униформа «идеальной жены» для родительских собраний и дневных благотворительных чаепитий. В нем я с ангельской улыбкой убедила директора школы, что его идея «инновационных» поборов с родителей — не более чем дурно пахнущая авантюра, которая может стоить ему должности. В этом костюме я была безупречна, респектабельна и абсолютно асексуальна. Как мебель. Дорогая, удобная, незаметная мебель. Я мысленно представила, как Артур смотрит на этот костюм. Он бы одобрил. «Очень элегантно, дорогая». Элегантно — на его языке это означало «безопасно».

Пальцы скользнули дальше, к летящему шелковому платью с цветочным принтом. Я надевала его прошлым летом на прием в саду у Анциферовых. Вечер, когда Артур, слегка перебравший с виски, едва не оскорбил главного редактора Forbes, назвав его журнал «бульварным чтивом для стареющих клерков». Я помню, как подошла к ним, как впорхнула в их разговор, словно бабочка, как коснулась руки Артура и с нежной улыбкой увела его, щебеча что-то о прохладном вечере. Я спасла его. Снова. Это платье было костюмом «дипломата», «миротворца». Я посмотрела на нежные акварельные пионы на ткани. Теперь они казались мне ядовитыми.

Все это — гардероб функции. Не женщины.

Мой взгляд остановился на чехле в самом дальнем углу, почти забытом. Я купила это платье три года назад. В Милане. Артур был на каком-то очередном симпозиуме, а у меня выдался свободный день. Я забрела в маленький, несетевой бутик, где хозяйка, пожилая синьора с лицом римской матроны, не говорила по-английски. Она молча сняла с вешалки это платье и протянула мне.

Я расстегнула молнию на чехле.

Тяжелый, холодный шелк цвета самого темного, почти черного изумруда хлынул мне в руки. Яд, разлитый по ткани. Глухой, закрытый ворот, длинные, узкие рукава. Никакого намека на декольте. Но ткань… она облегала тело так, что не оставляла простора для воображения, превращая его в живую, текучую скульптуру. Это было платье не для жены. Это было платье для королевы или для вдовы.

Я тогда не решилась его надеть. Помню, как примерила его для Артура. Он брезгливо сморщил нос, как делал всегда, когда что-то не соответствовало его картине мира. «Слишком мрачно, Реджи. Похоже на наряд для вдовы». Наряд для вдовы. Именно поэтому я его и спрятала. И именно поэтому я надену его сегодня.

Я скинула с себя домашний кашемир, который вдруг показался мне жалким и бесформенным, как кожа, сброшенная змеей. На мгновение я застыла перед зеркалом. Бледная, обнаженная женщина с темными кругами под глазами и жесткой, несгибаемой линией плеч. Жертва. Так, наверное, выглядела бы жертва, если бы у нее в руке был зажат осколок стекла.

Платье скользнуло по телу, обняв его холодом. Я повернулась к зеркалу. Ткань ожила. Она струилась, мерцала, поглощала свет. Она не кричала о сексуальности, как вульгарная фуксия на теле Миланы. Она шептала о власти, о тайне, о глубине, в которой можно утонуть. Я вспомнила лицо «эффективного менеджера», её наглую позу, её выверенное тело размера XS. Она была как неоновая вывеска дешевого бара. Яркая, зазывающая, пустая. Мое оружие было иным. Безупречный, убийственный стиль. Аристократизм, который нельзя купить, даже если ты спишь с владельцем клиники.

Я села за свой туалетный столик. Тройное венецианское зеркало, обрамленное потускневшим золотом, отразило три одинаково бледные, решительные версии меня. Мой алтарь. Мой хирургический стол. Мой командный пункт. Десятки баночек, флаконов, кистей — все на своих местах, как инструменты в операционной.

Первым делом — очищение. Я взяла ватный диск, пропитала его мицеллярной водой и медленно, методично протерла лицо. Это был не гигиенический ритуал. Это было символическое действие. Я стирала с кожи следы утреннего унижения, соленый привкус непролитых слез, фантомное ощущение его лживых губ на моей щеке. Я смывала старую Регину. Наивную, доверчивую, слепую. Женщину, которая позволила превратить себя в предмет интерьера. Кожа под диском стала чистой, беззащитной, готовой к трансформации.

Затем — база. Я выдавила на тыльную сторону ладони каплю праймера с эффектом шелка. Холодная, скользкая субстанция. Я нанесла ее на лицо, и она мгновенно заполнила каждую пору, каждую тончайшую морщинку у глаз, которую я заработала, улыбаясь не тем людям. Это была грунтовка, как у реставратора перед тем, как начать восстанавливать картину. Сокрытие всех дефектов, всех трещин, нанесенных временем и предательством. Создание идеального, гладкого холста, на котором можно нарисовать любое лицо.

Следующий шаг — тональный крем. Я смешала два оттенка: «слоновая кость» и «фарфор». Мне не нужен был здоровый румянец. Мне нужна была аристократическая, почти неживая бледность. Я работала спонжем, вбивая крем в кожу, а не размазывая. Методично, дюйм за дюймом. Подбородок. Щеки. Лоб. Я смотрела, как исчезает мое собственное лицо, как оно превращается в безупречную, непроницаемую маску. Теперь ни один мускул не дрогнет, ни один предательский румянец не выдаст ярости, бушующей внутри.

Глава 5

«…просто богиня! Нет, правда, Регина, ты сегодня — чистое убийство!»

Голос принадлежал Елене Вольской, женщине, чей энтузиазм всегда был прямо пропорционален количеству выпитого шампанского. Я заставила себя сфокусировать на ней взгляд, отрывая его от созерцания мужа, вещавшего что-то перед ней у камина. Я стояла в центре своей гостиной уже минут десять, но ощущала себя призраком. Гости обтекали меня, как вода — скалу. Они видели лишь безупречное изумрудное платье и ледяной блеск бриллиантов. Никто не видел трещин в фундаменте.

«Спасибо, Леночка, — мой голос прозвучал так, как было нужно: ровно, с выверенной долей светской теплоты. — Секрет прост. Я просто решила избавиться от всего лишнего, что отравляло мне жизнь».

Я улыбнулась, глядя поверх её плеча, затянутого в кричаще-розовый шелк, точно в ту точку, где рука Артура на долю секунды задержалась на талии Миланы. Жест был мимолетным, почти невидимым, но для меня он прозвучал громче, чем музыка саксофона. Это был жест хозяина, проверяющего сохранность своего нового приобретения.

Елена хихикнула, не уловив второго дна, и отплыла, уносимая потоком гостей. А я осталась. Скала. Ледяная глыба в центре этого бурлящего, теплого, пахнущего дорогим парфюмом и ложью человеческого моря.

Я сделала крошечный глоток шампанского. Ледяные, колючие пузырьки взорвались на языке, и этот физический шок помог мне закрепить маску. Я была не Региной. Мой взгляд, отточенный двадцатилетием социальных войн, работал как высокоточный прибор, фиксируя малейшие аномалии.

У Анциферова, нашего главного инвестора, поблескивал лоб. Мелкие капли пота собирались у линии роста волос, готовые сорваться и прочертить соленую дорожку по его самодовольному лицу. Он пил виски так, словно это было лекарство от рака, а не двенадцатилетний односолодовый. Быстрыми, жадными глотками, будто пытался залить пожар у себя внутри. Я мысленно поставила галочку. Артуру стоит держаться от него сегодня подальше.

А вот и сама госпожа Анциферова, похожая на ожившую фарфоровую статуэтку, накачанную ботоксом до полной потери мимики. Она делала вид, что слушает щебетание какой-то дебютантки, но её глаза, единственное живое, что осталось на лице, жили своей отдельной, хищной жизнью. Они были прикованы к молодому саксофонисту. В этом идеально убранном доме, в этом храме благопристойности, пахло не только лилиями. Пахло отчаянием, похотью и просроченными кредитами. Каждый в этом зале — это идеально упакованный, ходячий набор компромиссов и пороков. Их улыбки были наклеены так же надежно, как виниры, а под дорогими тканями их сердца стучали морзянкой страха, долгов и измен. Мой муж идеально вписывался в эту коллекцию.

Мой взгляд вернулся к нему. Артур был в своей стихии. Сияющий, загорелый, в безупречно сидящем костюме, он был солнцем, а остальные — планетами, вращающимися по своим орбитам. Милана, его новая планета, держалась чуть поодаль, но я чувствовала гравитационную связь между ними. Она что-то показывала на экране своего планшета, и когда он наклонился, чтобы посмотреть, их головы на мгновение слились в одно двуликое, самодовольное существо.

Я ждала укола боли. Ждала, что спазм сожмет горло, что руки начнут дрожать. Но ничего не было. Пустота. Холодное, отстраненное любопытство ученого, наблюдающего за брачными играми редких, ядовитых насекомых. Я поняла, что человек, которого я любила, умер. Может, год назад. Может, пять. А это — просто его оболочка, красивая, шумная, пустая. Фантом, который по какой-то причине всё ещё отбрасывал тень в моем доме.

Я почувствовала на плече руку. Прикосновение было мягким, но в нем была тяжесть. Тяжесть камня, который кладут на могилу, чтобы покойник не выбрался наружу.

«Региночка, милая. Какая же ты… Собралась. Выглядишь потрясающе. Хотя, наверное, вымоталась вся, готовя этот праздник для Артура?»

Голос Изольды. Моей лучшей подруги. Голос, похожий на мед, в который подмешали толченое стекло. Каждое слово было пропитано приторным, фальшивым сочувствием. Одним этим «для Артура» она низвела меня до функции, до обслуживающего персонала.

Я медленно повернулась. За её спиной, как стая поддержки, застыли Лиза и Марина. Они пришли не праздновать. Они пришли посмотреть на казнь.

Я посмотрела Изольде прямо в глаза. Я видела не просто знание. Я видела предвкушение. Радость падальщика, первым добравшегося до ещё тёплого тела. В её зрачках, расширенных от возбуждения, отражались огни хрустальной люстры, и я прочитала свой приговор.

Я не стала стряхивать её руку. Вместо этого я накрыла её холодной ладонью своей, превращая жест покровительства в капкан. Её пальцы дрогнули под моими.

«Что ты, Иза, — мой голос был тихим, почти интимным, заговорщицким. — Какая усталость? Наоборот. Невероятный прилив сил».

Я улыбнулась. Не глазами. Только губами. Кроваво-красными, четко очерченными губами.

«Знаешь, это как… как провести генеральную уборку и выкинуть старый, надоевший хлам, который только собирал пыль и занимал место. Сразу дышится легче».

Мой взгляд скользнул за её плечо, в сторону Артура, и вернулся обратно, впиваясь в её сузившиеся зрачки. Улыбка на лице Изольды застыла, а потом начала медленно таять, как восковая. Она поняла. Это был не крик о помощи. Это был первый залп.

«И потом, — продолжила я тем же тихим, доверительным тоном, — это же не похороны, а юбилей. Хотя…»

Я сделала театральную паузу, давая им возможность в полной мере насладиться моментом.

«…смотря для кого».

Иза отдернула руку, словно обожглась.

«Мне… мне нужно найти мужа», — пробормотала она, и в её голосе уже не было ни капли меда, только сухое шуршание.

Она развернулась скомканно, как-то боком, и почти бегом устремилась в толпу. Лиза и Марина, как две тени, метнулись за ней. Стая распалась.

Я осталась одна. Допила шампанское одним глотком. Пустой бокал в моей руке ощущался легким, как душа Изольды. Я отставила его и взяла новый, полный. Холодная ярость кристаллизовалась в чистую, спокойную мысль. Изольда и ей подобные — это всего лишь шакалы, которые сбегутся на запах крови. Они не цель, они — симптом. Настоящие цели — те, кто держит моего мужа на плаву. Те, чьи деньги он собирается пустить на строительство "нового гнезда".

Глава 6 (Артур)

Идеально. Слово, которое пульсирует в висках вместе с ритмом саксофона и тихим, дорогим стуком льда о хрусталь. Оно не просто слово, это — состояние. Физическое ощущение. Как гул идеально настроенного двигателя Maybach. Как безупречная линия на кардиограмме абсолютно здорового, а значит, вечно молодого сердца. Моего сердца.

Я стою, прислонившись плечом к прохладному мрамору камина, и наблюдаю. Я — не участник. Я — создатель. Этот зал, эти люди, этот гул одобрения — все это эманация моей воли. Десять лет. Десять лет назад я был просто талантливым хирургом с хорошими руками и большими амбициями. Сегодня я — бренд. Артур Вронский. Звучит. Весомо. Как слиток платины, упавший на бархат.

Мой взгляд, как сканер, скользит по толпе. Я не вижу лиц, я вижу функции, диагнозы, балансовые отчеты. Вон Анциферов, наш главный инвестор. Лоб блестит от пота, как дешевый лак на старом паркете. Он слишком часто прикладывается к стакану с двенадцатилетним Glenmorangie. Он пьет не для удовольствия. Он заливает страх. Я знаю, что его «инновационный» строительный проект трещит по швам. Еще пара таких вечеров, пара моих ободряющих рукопожатий, и он вложит в «Вронский-Эстетикс» последние резервы, просто чтобы прикоснуться к чему-то по-настоящему успешному. К чему-то, что не тонет. Ко мне.

Рядом с ним его жена, Алина. Фарфоровая кукла, которой так усердно кололи ботокс, что она разучилась не только хмуриться, но и, кажется, думать. Единственное, что в ней осталось живого — глаза. И эти глаза сейчас, не мигая, пожирают молодого саксофониста. В них — голод. Отчаянный, сорокапятилетний голод женщины, чья единственная функция — быть красивым приложением к кошельку мужа. Жалкое зрелище. Хотя, надо отдать должное, для своих лет она выглядит… законсервированной. Мои косметологи — гении.

Я делаю глоток. Виски обжигает горло теплом и самодовольством. Это вкус победы.

И вот тогда мой взгляд натыкается на нее. На Регину.

Она стоит в центре зала, и вокруг нее на мгновение образуется пустота. Как вокруг произведения искусства в музее, к которому боятся подойти слишком близко. Это ее странное платье, цвета темного, ядовитого изумруда. Оно глухое, закрытое, но этот шелк… он обтекает ее фигуру так, что становится почти непристойно. Она выглядит… опасно. Как королева, которая только что подписала смертный приговор и вышла к гостям с безупречной улыбкой.

И меня накрывает волна глухого, иррационального раздражения.

Она идеальна. Черт побери, до тошноты, до скрипа зубовного идеальна. Она — мой самый успешный проект. И мой самый большой провал.

Я взял за основу хороший материал — умная, породистая, с правильным воспитанием. На мгновение, как вспышка неисправной лампы, я вспоминаю ее другой — лет двадцать назад, в пыльной мастерской, с горящими от азарта глазами, склонившуюся над треснувшим холстом. Она говорила что-то о том, как важно сохранить душу вещи, а не просто ее блеск. Какая трогательная, какая нерентабельная наивность. Я искоренил эту страсть, как искореняют сорняки. Я убрал все лишнее: ее слишком живые, эмоциональные реакции, ее мнение, которое она поначалу пыталась высказывать. Я отполировал ее, вставил в правильную раму и повесил на самое видное место. Идеальная жена. Функция, выполненная на сто двадцать процентов.

И что в итоге?

В итоге я смотрю на нее и чувствую ту же эмоцию, что и при виде моего первого, безнадежно устаревшего Vertu. Когда-то он был символом статуса. А сейчас — просто мертвый, тяжелый кусок металла. Артефакт из прошлого.

Она — аналоговая в моем цифровом мире. Она — классическая музыка в плейлисте с жестким техно. Тяжелый фолиант в кожаном переплете, когда все давно читают с экрана. Я смотрю на нее и вижу прошлое. Свое прошлое. Те двадцать лет, которые я потратил на строительство этой золотой клетки. И я понимаю, что клетка стала мне тесна. Ее совершенство больше не отражает мой успех. Оно его тормозит.

Я чувствую ее раньше, чем вижу.

И это — не запах. Это анти-запах. Противоядие от удушающей, приторной вони лилий, которая пропитала этот дом, этот брак. Это резкий, озоновый аромат жизни после грозы, запах чистого, напряженного тела и чего-то дерзкого, цитрусового.

— Артур Сергеевич, — ее голос низкий, с хрипотцой, которая заставляет что-то внутри сжиматься в тугой узел.

Я оборачиваюсь. Милана.

На ней это ее платье цвета фуксии. Вызывающее. На грани фола. Оно облегает ее так, что я вижу каждую мышцу. Результат сотен часов в спортзале. Она — не просто красивая женщина. Она — боевая машина. Она — воплощение воли. Моей воли.

— Кажется, сегодня вы здесь единственный, кто управляет гравитацией, — говорит она вместо приветствия, и ее губы изгибаются в усмешке.

— Я всего лишь создаю условия, Милана, — говорю я, понижая голос. — А гравитация — это уже побочный эффект.

Она смеется. Тихо, но так, что у меня по спине бегут мурашки.

— Наш. Но дирижер сегодня — вы.

Она якобы показывает мне что-то на экране планшета — список ВИП-гостей, которые подтвердили участие в завтрашнем закрытом семинаре. Но я не вижу букв. Я вижу ее руку. Тонкие, сильные пальцы. Ногти без дурацкого лака, коротко остриженные. Рука спортсменки. Рука хищницы.

— Кстати, — шепчет она, наклонившись так, что ее волосы касаются моей щеки, — жена Анциферова только что пыталась засунуть свой номер телефона в карман саксофонисту. Кажется, у кого-то сегодня вечером будет незапланированный апгрейд.

Я усмехаюсь. Какая пошлая, какая восхитительная наглость. Регина бы сделала вид, что не заметила. Или, что еще хуже, подошла бы и с ледяной улыбкой разрулила ситуацию. А Милана — она видит гниль и наслаждается ею. Так же, как и я.

Она — мое зеркало. Не то, что висит в золоченой раме и отражает скучную, респектабельную жизнь. А то, которое я прячу. Кривое, карманное, в котором я вижу себя настоящего. Голодного, циничного, живого.

Все эти годы я боролся со старением. Интервальное голодание, капельницы, тренировки на износ. Я превратил свое тело в лабораторию. Но все это — лишь попытка отсрочить неизбежное. Ремонт.

Глава 7

«…а теперь, дамы и господа, момент, который, я уверен, мы все ждали с особым трепетом. Слово для поздравления предоставляется не просто супруге нашего юбиляра. Слово предоставляется его музе, его верной опоре, его надежному тылу, женщине, чья мудрость и красота все эти десять лет освещали путь нашего дорогого Артура. Встречайте, Регина Вронская!»

Голос ведущего, нанятого за неприличные деньги модного импресарио, был сладким и тягучим, как перегретая карамель. Он лился из динамиков, заполняя пространство моей гостиной, и в нем было столько фальшивого, профессионального пафоса, что у меня на мгновение свело зубы. «Муза». «Опора». «Тыл». Весь этот пошлый набор эпитетов, которым общество награждает женщину, согласившуюся добровольно стать красивой рамкой для чужой картины.

Сотни голов, как послушные подсолнухи, повернулись в мою сторону. Сотни пар глаз — любопытных, завистливых, сочувствующих, злорадных — сфокусировались на мне. Зал, мгновение назад гудевший, как растревоженный улей, затих. Даже саксофонист, чьи меланхоличные переливы весь вечер служили фоном для пустых разговоров, взял последнюю, затихающую ноту и замолчал.

Мир сузился. Он схлопнулся до крошечного пятачка паркета, на котором я стояла, и помоста у камина, куда мне предстояло взойти. Время не просто замедлилось, оно превратилось в прозрачный, но вязкий кристалл, в котором каждое движение требовало усилия, как у застывающего в янтаре доисторического насекомого.

Внутри меня не было страха. Страх, унижение, боль — все это сгорело без остатка в топке ледяной ярости, которая бушевала во мне последние несколько часов. Остался только холод. Чистый, звенящий, абсолютный ноль по Кельвину. Я была не жертвой, идущей на заклание. Я была хирургом, идущим на сложнейшую операцию. И в моей руке был не бокал с шампанским, а скальпель.

Я сделала первый шаг.

Платье из тяжелого, иссиня-зеленого шелка послушно качнулось в такт моему движению, обтекая бедра. Бриллиантовое колье на шее качнулось тоже, послав в толпу сноп холодных, безжизненных искр. Я шла сквозь расступавшуюся толпу, и это был не просто путь к микрофону. Это был мой путь через чистилище. Я шла сквозь двадцать лет своей жизни, мимо живых экспонатов моего личного музея восковых фигур.

Вот Семен Аркадьевич, владелец сети строительных гипермаркетов. Его лицо, красное от виски и жадности, изображало восторженное внимание. Он смотрел на меня, но я знала, что он видит не меня. Его мозг, заточенный под калькуляцию, сейчас прикидывал, сколько стоят бриллианты на моей шее и можно ли будет использовать их как залог, когда его финансовая пирамида, которую он гордо именовал «венчурными инвестициями», окончательно рухнет. Он был одним из тех, на кого Артур поставил в своем «Проекте "Инновация"». «Почти готов», — гласила пометка в бумагах. Сегодня я собиралась его доготовить.

А вот его жена, Людмила. Она смотрела на меня с плохо скрываемой завистью. Она завидовала не моему платью и не моему дому. Она завидовала моему мужу. Не потому, что любила его. А потому, что мой муж, в отличие от ее, еще не успел проиграть в покер половину семейного состояния и не был пойман на прослушке, где обещал молодой старлетке «решить вопрос с ролью» через постель. Я улыбнулась ей. Самой теплой, самой искренней из моих фальшивых улыбок. Она растерянно моргнула и улыбнулась в ответ.

Мой взгляд скользнул дальше. Изольда. Она стояла в компании своих прихлебательниц, Лизы и Марины, и делала вид, что поправляет прическу. Но я видела, как она следит за мной в отражении антикварного зеркала на стене. В ее глазах больше не было злорадства. Теперь там был страх. Она, как опытная крыса, почуяла, что на этом корабле изменилось не только настроение капитана, но и курс. И этот новый курс ей инстинктивно не нравился.

Я шла, держа спину так прямо, словно к моему позвоночнику привязали стальной прут. Я чувствовала себя королевой, идущей на собственную коронацию. Или на казнь. В моем положении это было почти одно и то же.

И вот я увидела их. Главных зрителей моего сегодняшнего спектакля.

Артур стоял у самого помоста. Он смотрел на меня с той самой покровительственной, снисходительной нежностью, которую я так хорошо знала. Это был взгляд владельца породистой лошади, которая вот-вот должна была взять главный приз на скачках. Он был уверен во мне. Уверен, что я сейчас исполню свою партию — партию любящей, обожающей, благодарной супруги — и добавлю еще один бриллиант в его и без того сияющую корону. Он ждал дифирамбов. Какое же чудовищное, какое восхитительное заблуждение.

Милана стояла чуть поодаль, в тени огромной, пахнущей тлением цветочной композиции. Она не улыбалась. Она наблюдала. На ее лице была написана смесь триумфа и легкого, снисходительного любопытства. Так победительница смотрит на побежденную соперницу, которая должна исполнить последний, унизительный ритуал — ритуал публичного признания своего поражения. Она была уверена, что сейчас я произнесу речь, которая станет моей капитуляцией. Что я передам ей эстафетную палочку, благословлю их союз и тихо удалюсь в тень, в списанные активы, в прошлое.

Наши взгляды встретились на долю секунды. Я не отвела глаз. Я просто смотрела. Пусто. Холодно. Как смотрят на насекомое, попавшее в янтарь. В ее зрачках что-то дрогнуло. Ей стало неуютно. Хорошо.

Я поднялась на невысокий помост. Ведущий с раболепной улыбкой протянул мне микрофон. Металл был холодным. Тяжелым. Как рукоять оружия.

Я обвела зал взглядом. Все лица слились в одно размытое, ожидающее пятно. Я сделала вдох. Идеально скроенное платье не давало дышать полной грудью, и это было кстати. Мне не нужен был кислород. Мне нужна была выдержка.

— Добрый вечер, дорогие друзья, — мой голос прозвучал чисто, без единой дрожащей ноты. Он был чуть ниже, чем обычно. Бархатный, обволакивающий. Голос женщины, абсолютно уверенной в себе. — Добрый вечер.

Я сделала паузу, давая тишине загустеть.

— Для меня огромная честь стоять сегодня здесь, перед вами, и видеть ваши лица. Лица людей, которые были с нами все эти десять лет. Десять лет — это так много и так мало. Я помню, как все начиналось. С мечты. С одной-единственной, но очень дерзкой мечты моего мужа. Мечты о месте, где красота и молодость перестанут быть даром природы, а станут результатом науки и воли.

Глава 8

Регина

Я стояла у панорамного окна, превратившегося в черное, бездонное зеркало, и смотрела на отражение женщины, застывшей в центре позолоченной рамы. Женщина в платье цвета ночного озера, с кровавыми губами и ледяными осколками бриллиантов на шее. Королева, которая только что выиграла битву, но с ужасающей ясностью осознала, что стоит одна посреди выжженного поля. И война еще даже не началась.

За моей спиной двигались тени. Бесшумные, безликие сотрудники кейтеринговой службы, которых я теперь воспринимала не как людей, а как ликвидаторов. Они не убирали. Они заметали следы. Их белые перчатки, собиравшие в мусорные мешки липкие от пролитого шампанского салфетки и надкусанные канапе, были перчатками санитаров в морге. Они стирали отпечатки чужих жизней, чужого веселья, чужой лжи из моего дома.

Золотые конфетти, щедро рассыпанные по мрамору в финале вечера, больше не казались праздничными. В тусклом свете дежурных ламп они выглядели как позолоченный пепел. Пепел моего двадцатилетнего брака. На одном из столиков кто-то оставил бокал с отпечатком ярко-розовой помады — Елена Вольская, не иначе. Я смотрела на этот жирный, вульгарный след и думала о том, что это и есть квинтэссенция нашего общества. Оставлять свои грязные, липкие отпечатки на всем, к чему прикасаешься, и уходить, не оборачиваясь.

Я сделала крошечный глоток. Шампанское в моем бокале давно умерло. Пузырьки, эти крошечные искры жизни, испарились, оставив после себя лишь теплую, кисловатую жидкость с привкусом разочарования. Я не чувствовала усталости. Вместо нее внутри образовалась звенящая, арктическая пустота. Тост, который я произнесла, был скальпелем. Я сделала точный, выверенный надрез, вскрыв гнойник его самодовольства. Я видела его лицо в тот момент. Смесь шока, ярости и — впервые за много лет — страха. Это была сладкая, пьянящая секунда. Но, как и у шампанского, у мести был короткий срок годности. И теперь, когда эйфория прошла, осталось лишь холодное, трезвое понимание: я объявила войну человеку, который владел всем арсеналом. А у меня в руках был только один скальпель.

И тут я услышала их.

Шаги.

Они раздались наверху, на площадке второго этажа, и тишина в доме мгновенно перестала быть просто отсутствием звука. Она стала напряженным, натянутым ожиданием. Это были не шаги человека, идущего спать. Это были шаги тюремного надзирателя, идущего на обход. Медленные, тяжелые, каждый удар кожаной подошвы о паркет — как удар молотка, забивающего гвозди в крышку гроба.

Я не обернулась. Я продолжала смотреть в черное зеркало окна, которое теперь стало моим тактическим экраном. Вот он появился в отражении. Силуэт, вырезанный из темноты. Безупречный костюм сидел на нем, как вторая кожа. Ни единой складки. Даже после десяти часов праздника, после сотен рукопожатий и десятков выпитых бокалов, он выглядел так, словно только что вышел из рекламного буклета. Человек-функция. Идеальная машина для зарабатывания денег и уничтожения людей.

Он начал спускаться по лестнице. Неспешно. Ступенька за ступенькой. Его рука скользила по резным дубовым перилам, которые я выбирала четыре года назад на аукционе в Италии. Он не опирался на них. Он просто утверждал свое право на них. На каждую деталь в этом доме.

Мозг, работающий теперь в режиме аварийного протокола, начал просчитывать варианты. Это инстинкт, вбитый в меня годами жизни с ним. Всегда быть на два шага впереди. Просчитать его реакцию, предугадать его ход, подстелить соломку.

«Вариант А: Физическое насилие. Вероятность — 4,7%. Не его стиль. Он брезглив. Предпочитает стерильные методы. Оставит это для своих юристов».

«Вариант Б: Истерика. Крики, обвинения, битье посуды. Вероятность — 1,2%. Истерики — для женщин и слабых мужчин. Он считает себя ни тем, ни другим».

«Вариант В: Психологическое давление. Газлайтинг. Унижение. Вероятность — 94,1%».

Я сделала еще один глоток теплого шампанского. Оно было отвратительным. Я заставила себя проглотить его. Это была тренировка. Приучить себя глотать то, что отвратительно. В ближайшее время этот навык мне понадобится.

В отражении я видела, как он дошел до последней ступени. Он остановился, давая мне почувствовать его присутствие. Он хотел, чтобы я обернулась. Чтобы я проявила страх, подчинение. Я не сдвинулась с места. Я смотрела, как его отражение приближается к моему, пока они не слились в одно уродливое, двуглавое существо.

***

Артур

Я смотрел на ее затылок. На эту безупречную линию шеи, на высокомерный изгиб плеч, задрапированных в этот ядовито-зеленый шелк. И я чувствовал, как внутри меня закипает не просто ярость. Ярость — это горячо. Это эмоция. А то, что чувствовал я, было холодным. Это было сродни тому, что чувствует программист, обнаруживший в своем идеальном коде вирус. Наглый, разрушительный вирус, который маскировался под системный файл, а потом, в самый ответственный момент, вывел на главный экран издевательскую надпись.

Она унизила меня.

Не просто поставила в неловкое положение. Она, моя идеальная, отполированная, выдрессированная жена, устроила публичную экзекуцию. Она использовала мои же слова, мои принципы, чтобы выставить меня тираном и идиотом. И самое отвратительное — она сделала это так тонко, что никто, кроме нас троих, ничего не понял. Они аплодировали ей. Они аплодировали моему унижению.

Я планировал сделать это тихо. Цивилизованно. Позже. После того, как эйфория от триумфа уляжется. Я собирался сесть напротив нее, налить ей бокал вина, которое она любит, и спокойно, как партнеру по бизнесу, объяснить, что наш контракт подошел к концу. Что компания выходит на новый уровень, и для этого требуется ребрендинг и смена ключевых фигур. Я бы даже проявил великодушие. Щедрые отступные. Квартира в центре. Сохранение видимости приличий. Я делал ей одолжение. Я давал ей свободу.

Какой же я был идиот.

Я смотрел на эту несгибаемую спину и понимал, что великодушие здесь — это как давать антибиотики раковой опухоли. Бесполезно и глупо. Опухоль нужно вырезать. Без анестезии. Быстро и безжалостно. Чтобы метастазы не пошли дальше.

Глава 9

Звук молнии на чемодане в абсолютной тишине дома прозвучал как звук застегивающегося мешка для трупов. Вжик. Резкий, сухой, окончательный.

Я не спала. Сон — это для людей, у которых есть завтра. У меня завтра отменили. Его ампутировали где-то между третьим тостом за процветание клиники и тем моментом, когда мой муж — теперь уже официально мой палач — захлопнул дверь гостевой спальни, оставив меня наедине с руинами нашей жизни.

Я стояла посреди своей гардеробной. Нет, это была не гардеробная. Это был склад вещдоков. Мавзолей текстильной промышленности. Десятки квадратных метров, забитые шелком, кашемиром, кожей и мехом. Вещи, которые я покупала, чтобы соответствовать. Вещи, которые я носила, чтобы быть идеальной декорацией. Теперь они смотрели на меня с вешалок пустыми рукавами, словно безголовые призраки моих прошлых версий.

Я все еще была в том изумрудном платье. «Броня» помялась, потеряла свой зловещий блеск и теперь просто давила на ребра, мешая дышать. Бриллиантовое колье на шее нагрелось от температуры моего тела и стало липким, тяжелым ошейником. Я расстегнула замок. Холодный металл соскользнул в ладонь. Я небрежно бросила его на бархатный пуф. Звякнуло. Звук был дешевым.

Нужно переодеться. Нужно сбросить кожу.

Я стянула платье. Оно упало на пол зеленой лужей. Я осталась в белье, глядя на себя в тройное зеркало. Бледная кожа, острые ключицы, синяки под глазами, которые уже не брал никакой консилер. Я выглядела как жертва кораблекрушения, которую выбросило на берег необитаемого острова. Только этот остров был отделан мрамором и красным деревом, а океан вокруг кишел акулами в дорогих костюмах.

Джинсы. Свитер. Кроссовки.
Я одевалась быстро, механически. Движения были рублеными, экономными. Я не собиралась оставаться здесь ни минуты дольше, чем нужно. Артур дал мне неделю? Какая щедрость. Какое великодушие феодала, позволяющего крепостному собрать пожитки перед изгнанием. Я не возьму эту неделю. Я не доставлю ему удовольствия видеть, как я брожу призраком по коридорам, вздрагивая от каждого скрипа. Я уйду сейчас. Пока он спит сном праведника или, что вероятнее, сном человека, принявшего две таблетки феназепама, чтобы заглушить совесть.

Чемодан Louis Vuitton с монограммами лежал на полу раскрытой пастью. Я начала швырять в него вещи.
Не складывать. Швырять.
Кашемировый джемпер Loro Piana. Вжик.
Комплект белья. Не того, кружевного, для соблазнения, а простого, хлопкового. Для выживания. Вжик.
Зарядные устройства. Пауэрбанк. Аптечка.
В любой непонятной ситуации собирай аптечку. Это правило номер один из методички по выживанию в современном мире. Обезболивающее. Успокоительное. Снотворное. Антибиотики. Я сгребала блистеры с полки в ванной, не глядя на названия. Моя жизнь превратилась в одну сплошную болезнь, и мне нужно было лекарство от всего сразу.

Я остановилась, держа в руках тяжелую шкатулку с украшениями.
Мой личный золотой запас. Моя страховка. Серьги с сапфирами — подарок на тридцатилетие. Кольцо с желтым бриллиантом — за рождение старшего сына. Браслет Cartier — извинение за ту «командировку» в Ниццу пять лет назад.
Я открыла шкатулку. Камни сверкали в холодном утреннем свете равнодушно и холодно.
Я вспомнила, как Артур дарил мне их. С той самой улыбкой. Сниходительной, барской. «Ты заслужила, дорогая». Как собака заслуживает кость.
Я захлопнула шкатулку и сунула её вглубь чемодана, между джинсами и шерстяными носками. Это не подарки. Это зарплата. Выходное пособие за двадцать лет безупречной службы в должности «Жена Артура Вронского». Я заберу всё. Я продам каждый карат, каждую унцию этого проклятого металла, чтобы купить себе право на жизнь без него.

Чемодан был полон. Я села на крышку, чтобы застегнуть молнию.
Внутри меня не было истерики. Была только ледяная, звенящая ясность. План был прост, как инструкция к огнетушителю:

Вызвать такси.

Доехать до хорошего отеля в центре. Не «Ритц», конечно, но что-то, где есть круглосуточный рум-сервис и охрана, которая не пустит мужа на порог.

Выспаться. Впервые за полгода — по-настоящему.

Нанять адвоката-акулу, который выгрызет у Артура половину империи.

Я достала телефон. Экран вспыхнул, показав время: 06:15 утра.
Приложение для вызова такси. Я выбрала «Бизнес». Не из снобизма. Просто я не хотела, чтобы водитель эконом-класса видел меня в таком состоянии и пытался завести разговор о погоде. Мне нужна была тишина и кожаный салон.
«Поиск машины...»
«Машина найдена. Mercedes E-class, черный...»
«Оплата картой...»

Экран мигнул. Красная плашка выскочила, как предупреждение о ядерной атаке.
«Оплата отклонена. Недостаточно средств или отказ банка-эмитента».

Я моргнула. Странно. Это была карта Visa Infinite. Лимит на ней был такой, что я могла купить этот «Мерседес» вместе с водителем.
Наверное, сбой. Банковская система иногда глючит по утрам.
Я сменила способ оплаты. Mastercard Platinum.
«Оплата отклонена».

Холодок пробежал по спине. Тонкий, противный, как лапки насекомого.
Я открыла банковское приложение. Face ID сработал мгновенно, пустив меня в цифровое хранилище моих денег.
Вернее, не моих.
На экране горели красные нули.
Основной счет: 0.00 руб.
Сберегательный счет: Доступ заблокирован.
Валютный счет: Доступ заблокирован.

Я смотрела на эти цифры, и смысл происходящего доходил до меня медленно, как боль от глубокого пореза. Сначала ты видишь кровь, и только потом мозг кричит: «Тебя ранили!».
Это не сбой.
Артур не просто выгнал меня. Он меня обесточил.
Все эти карты, весь этот пластик, который я носила в кошельке как символ своей независимости, были привязаны к его счетам. Я была просто пользователем с правами доступа, которые администратор мог отозвать в один клик. И он это сделал. Пока я стояла в холле и произносила тосты, пока я думала, что победила, он, вероятно, просто зашел в приложение и нажал кнопку «Блокировать».