Развод. Ты подписала себе приговор

ПРОЛОГ

Свадебный кортеж вытянулся вдоль набережной бесконечной змеей из лакированного металла, и солнце дробилось в капотах лимузинов тысячами ослепительных осколков. Я сидела в машине, сжимая в пальцах букет белых пионов, и смотрела в окно на реку, которая блестела, как живое серебро, переливалась под лучами июльского солнца, обещая что-то светлое, чистое, бесконечное.

Сегодня я выхожу замуж.

Мысль пульсировала в висках, в такт сердцу, и я никак не могла привыкнуть к ней, примерить, сделать своей. Сегодня я стану женой Дениса Корсакова. Красивого, успешного, богатого. Мужчины, от которого у меня кружилась голова, когда он впервые подошёл ко мне в институтском коридоре, перекрывая свет своей широкой спиной, и сказал с лёгкой, самоуверенной улыбкой:

— Девушка, вы не против, если я украду вас на кофе?

Я улыбнулась своим воспоминаниям. Как давно это было? Два года. Целых два года, которые пролетели как один миг, как одно долгое, сладкое мгновение. Цветы каждую неделю, рестораны, где я впервые пробовала устриц и чувствовала себя героиней дорогого фильма, подарки в бархатных коробочках, от которых перехватывало дыхание. Его уверенная рука на моей талии, когда мы выходили из такси. Его губы, шепчущие комплименты на ухо так близко, что дыхание щекотало кожу. Я думала, что это любовь. Я верила, что это любовь. Я молилась, чтобы это оказалось любовью.

— Яся, ты чего? — мама тронула меня за плечо, и я вздрогнула, выныривая из сладкой дрёмы. — Выходи, все ждут.

Я подняла глаза. Мама улыбалась, но в её взгляде, в том, как она складывала губы, в едва заметной складке между бровями, я прочитала то, что не хотела замечать. Тревогу. Сомнение. Она не одобряла Дениса. Отец не одобрял. Но я не слушала. Я была молода, влюблена и глупа. Глупа той особой, всепоглощающей глупостью, которая кажется мудростью, потому что внутри всё поёт, а мир кажется созданным специально для твоего счастья.

— Иду, — сказала я и взяла её за руку.

Ладонь мамы была тёплой, шершавой, пахла ванилью, которой она всегда натирала руки перед торжествами. В этом запахе было детство, безопасность, что-то такое, что я сейчас, в эту минуту, отчаянно хотела удержать. Но дверь уже открывалась, и меня ослепило солнце, и белый подол платья зашелестел по асфальту, и музыка хлынула со всех сторон, закружила, понесла.

Гости обернулись. Я видела их лица — знакомые и незнакомые, счастливые и равнодушные. Кто-то улыбался мне, кто-то разглядывал платье, прикидывая, сколько оно стоило, кто-то уже успел осушить первый бокал шампанского. Я искала взглядом отца. Он стоял в начале дорожки, прямой, сдержанный, в своём любимом костюме, который надевал только по самым большим праздникам. Его глаза были влажными. Я видела, как он сглотнул, когда я приблизилась, как напряглась его рука, когда он взял меня под локоть.

— Папа, — прошептала я, и голос мой дрогнул.

— Будь счастлива, дочка, — сказал он. И добавил тише, так, чтобы слышала только я: — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Я не ответила. Я не хотела слышать. Сегодня я была счастлива, и никакие сомнения не могли омрачить этот день, этот свет, эту музыку, это солнце, которое, казалось, светило только для меня.

Мы пошли по дорожке, усыпанной лепестками роз. Белые, нежно-розовые, кремовые — они хрустели под каблуками, и запах их смешивался с моими духами, с запахом нагретого асфальта, с чем-то сладким, что лилось из динамиков. Гости аплодировали, и музыка плыла над головами, и я смотрела вперёд, на Дениса. Он ждал меня у алтаря. Красивый, как картинка, вырезанная из глянцевого журнала. Тёмный костюм сидел идеально, белая рубашка оттеняла загар, идеальная улыбка обнажала ровные белые зубы. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, что я принимала за любовь. Что-то жадное, властное, требовательное — но я называла это страстью. Я называла это желанием обладать мной, потому что разве не так любят сильные мужчины?

— Согласна ли ты, Есения, взять в мужья Дениса...

— Согласна, — ответила я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Денис надел кольцо на мой палец. Золото было холодным, чужим, оно сжимало безымянный палец непривычной тяжестью. Я улыбнулась. Должна была улыбаться.

— Можешь поцеловать невесту, — сказал распорядитель, и в его голосе мне почудилась усмешка.

Денис наклонился. Его губы коснулись моих — быстро, сухо, официально. Ни того огня, который был в наших поцелуях раньше, ни той жадности, с которой он целовал меня в подъезде после свиданий. Я почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Не от радости. От странного, необъяснимого холода, который вдруг разлился где-то под рёбрами, ледяной и липкий, как осенняя вода. Но я отогнала это чувство. Я — невеста. Я — счастлива. Я — должна быть счастлива.

Банкет был в ресторане на набережной. Белые скатерти, хрусталь, который переливался в свете свечей, официанты в чёрных жилетах, разливающие вино по бокалам с таким видом, будто совершают священный ритуал. Гости шумели, звенели бокалы, кричали «горько», и каждый раз, когда я поднималась целовать Дениса, я чувствовала на себе взгляды. Чьи-то завистливые, чьи-то насмешливые, чьи-то — странно тяжёлые, изучающие.

Я целовалась с Денисом под счёт «раз, два, три», и каждый раз его губы были сухими, равнодушными, будто он выполнял скучную работу. Три, шесть, девять раз. Гости хохотали, требовали ещё, и я подчинялась, улыбалась, пила шампанское, которое пузырилось на языке и ударяло в голову мягким, расслабляющим теплом.

— Ещё! Ещё! — кричали из-за столов, и я чувствовала, как моя улыбка становится всё более стеклянной, как взгляд всё чаще уходит в сторону, туда, где в окнах темнела река, отражая огни города.

Отец поднял тост. Он говорил долго, красиво, о любви, о семье, о будущем. Голос его был ровным, но я видела, как дрожат пальцы, сжимающие бокал. А потом он добавил:

— И пусть брачный договор, который вы подписали, никогда не понадобится. Пусть ваша любовь будет крепче любой бумаги.