Развод у моря

1

— Тея, дорогая, передай мне графин, пожалуйста!

Тея протянула руку и взяла хрустальный графин, полный сливового компота. Она передала его тете Нателе, сидевшей через два человека слева, и откинулась на спинку стула, не в силах ни есть, ни делать вид, что ест. Невыносимо привычный, никогда не смолкающий шум голосов родни и гостей отдавался медленной пульсацией в ушах и перед глазами.

— Конечно, съездим все вместе, — услышала Тея, как Реваз самовольно превращает отпуск, во время которого она надеялась никого не видеть, уехать, в одиночестве прийти в себя, в часть плана отца всей семьей отдохнуть в Бакуриани.

Она не хотела смотреть Ревазу в лицо, но, опустив взгляд, увидела его руку, лениво потянувшуюся к вазе с фруктами. Пальцы с аккуратными ногтями и обилием темных волосков на внешней стороне у костяшек изящно отщипнули виноградину, и, блеснув золотом обручального кольца и дорогих часов, рука поднесла плод ко рту. Тея торопливо перевела взгляд на скатерть, отыскала на ней мелкую крошку и рассматривала, пока губы не открылись и не произнесли:

— Я хочу развестись.

Получился невнятный шепот, мгновенно затерявшийся в шуме застолья.

— Я хочу развода! — выкрикнула Тея, зажмурившись от осознания, что назад пути уже нет.

Тишина. Наконец-то… но совсем не такая, как ей хотелось бы.

— Тея, дочка, что с тобой? — обеспокоенный голос матери.

— У нее в последнее время нервы…

Если Тея и пожалела о сказанном на мгновение, то этот голос, в попытке замять, вернуть все в рамки приличия, говоривший о ней пренебрежительно-заботливым тоном, вернул решимость. Она не может больше ни видеть, ни слышать Реваза. Ни жить с ним.

— Тея, сходи на кухню, подыши свежим воздухом. — Тон отца был полон приближающихся раскатов гнева.

Она молча встала из-за стола и вышла. На кухне золовка хлопотала, разливая каймак по чашкам. Маленький Гио пытался дотянуться и ухватиться за материнскую юбку из ходунков.

— Тея, возьми его, пожалуйста, — попросила Нана, в очередной раз уворачиваясь от детской хватки и продолжая разливать кофе.

Тея вытащила племянника из его тюрьмы и прижала к себе, вдыхая сладкий младенческий запах тонких волосиков на затылке. Гио заерзал в ее руках и, взбрыкнув ногой, задел край стола. Стоявшее на самом краю блюдце рухнуло на кафель вместе с чашкой и каймаком в ней, чашки, в которые Нана уже успела долить кофе, с дребезжанием расплескали напиток по блюдцам и столу. Гио заплакал, на его ползунках расползалось кофейное пятно.

— Я же просила! — устало и зло всплеснула руками Нана. Она выхватила сына из рук Теи и скрылась за дверью, ведущей в коридор.

Тея собрала осколки с пола, вытерла его, и тут на пороге возникла мать.

— Где Нана? Сколько еще кофе ждать? — Она увидела беспорядок на столе и торопливо принялась выливать остатки кофе из чашек в раковину, тут же споласкивая их.

— Не стой, протирай быстрее. Ничего никому нельзя поручить!

Тея протянула руку и, сняв с крючка полотенце, принялась протирать первую чашку.

— А ты… вообще рехнулась? Как такое можно говорить? Что люди подумают? Что мы вас не воспитывали вообще?! И мужа так позорить! Не стыдно?!

Одиннадцать чашек. Тея открыла шкафчик в поисках двенадцатой. Точно такой же не было, поэтому она достала чашку из другого сервиза.

— Реваз хороший парень, любит тебя… родители его души в тебе не чают. Квартиру вам выбили, машину… детей осталось родить. Брак — это на всю жизнь, а не «не понравилось — разбежались». У всех бывают трудности, думаешь, у меня с отцом не было? Эта чашка не от этого сервиза, куда ты смотришь? Вот вечно так, витаешь в облаках…

— Гио разбил от этого.

— А Нана куда смотрела? Вам только дай волю, все разбить норовите, разломать. Включая собственную жизнь, — мать помешивала кофе в турке. — Отнесешь кофе, сядешь рядом с мужем, и чтобы больше я такого не слышала!

Тея потянулась к самому верхнему шкафчику, кончиками пальцев нащупала пачку сигарет. Отцовские. Обычно Тея не курила, но сейчас ей требовалось что-нибудь. Что-нибудь, что могло отвлечь.

— Не кури в помещении! — раздалось, едва Тея сделала первую затяжку.

Мать смотрела на нее, словно взглядом хотела вбить в пол.

Тея открыла дверь на лоджию, и вечерний прохладный ветер лихо отбросил занавеску ей в лицо. Она сделала шаг вперед, в сумерки, оттеняемые уличным фонарем на углу и ветвями высоких пирамидальных тополей во дворе.

— Совсем от рук отбилась! — услышала Тея за спиной, и по раздавшемуся следом звону фарфора о металл, поняла, что мать понесет кофе сама.

— Девочка моя, что случилось? — Недолгое уединение нарушила тетка. — Что Резико сделал? Чем провинился?

Тея любила слушать песни на иностранных языках. Когда слов не понимаешь, куда лучше улавливаешь ритмы, рифмы. Она попыталась представить, что тетя говорит на тарабарском языке. Или что это тополя под ветром сплетничают между собой. Обсуждают, кто за кого вышел, кто с кем спит, кто собрался развестись…

— Я поговорю с ним, отец поговорит… Что бы там ни было, нельзя так. Ты же хорошая девочка…

Тетя Натела положила руку ей на запястье, и Тея тут же сделала вид, что ей надо стряхнуть пепел, чтобы избавиться от этого прикосновения.

Паломничество на лоджию продолжилось и после того, как ушла тетка. Тее почти удавалось вслушиваться больше в шорох тополиных листьев, чем в увещевания. В ход пошла третья сигарета, голова начинала побаливать.

— Иди, отец зовет, — осуждающе позвала мать с порога.

Отец по-прежнему сидел во главе стола. Реваз — на диване, положив ногу на ногу и руку поверх, массивные часы выделялись на фоне темной ткани. Больше, кроме матери, в комнате никого не было.

Тея зашла. Сидеть ей не полагалось, но и от позы провинившейся школьницы было тошно. Она оперлась ягодицами о крышку фортепиано и сцепила пальцы у застежки джинсов.

— Из всех, кто к тебе сватался, ты выбрала Реваза. Сама выбрала. Я не вмешивался. Что теперь не так?