Развод в 40. Запас прочности. Компаньонка

Глава 1

Тишина в квартире была густой, липкой, как сироп. Не хорошей, умиротворяющей тишиной, а той, что висит между словами, которые не хотят говорить, но уже вот-вот сорвутся. Зоя вытерла руки о полотенце с выцветшим ситцевым узором и прислушалась. Из гостиной доносился ровный, методичный стук: палец по стеклу. Марат ждал.

Он редко приходил домой раньше десяти. А сейчас было восемь, и она только закончила мыть посуду после ужина, который ела одна. Рыба с овощами на пару. Диетично, скучно, полезно. Как и большая часть ее жизни последних лет.

Она поправила прядь волос, упавшую на лоб, и застегнула верхнюю пуговицу старого, но мягкого домашнего кардигана. Зачем – не знала. Просто чувствовала необходимость в броне.

Он сидел в своем кожаном кресле у окна, спиной к вечернему городу, тонувшему в рыжем свете фонарей. Не работал за ноутбуком, не смотрел новости. Просто сидел. И курил. Плотный, сладковатый дым дорогой кубинской сигары кольцами уплывал к потолку. Он разрешал себе это теперь дома. Раньше курил только на балконе, потом – в кабинете с мощной вытяжкой. Правила менялись. Постепенно, почти незаметно.

— Ты поел? — спросила Зоя, останавливаясь на пороге. Ее голос прозвучал неестественно громко в этой давящей тишине.

Марат медленно повернул голову. Его лицо, еще недавно казавшееся ей таким родным и живым – с морщинками у глаз от смеха, которые она любила целовать, – теперь было словно высечено из гранита. Холодным, отполированным инструментом.

— Нет, — ответил он просто. И добавил, сделав небольшую паузу, растягивая момент: — Я сегодня не голоден.

Он пристально смотрел на нее. Взгляд скользил сверху вниз: по стоптанным замшевым тапочкам, по потертым джинсам, по кардигану, по ее рукам, сложенным на груди в защитном жесте. Останавливался на лице. Она невольно коснулась пальцами кожи под глазами – тонкой, с легкой сеточкой морщин, которую уже не скрывал тональный крем. Она не красилась дома.

— Ты знаешь, какая разница между молодой женщиной и… не молодой? — спросил он вдруг, отрывисто. Вопрос повис в воздухе, как удар плетью до щелчка.

Зоя почувствовала, как холодеют кончики пальцев.
— Марат, что…
— Запах, — перебил он. Голос был ровным, без эмоций, как у врача, констатирующего неизлечимый диагноз. — Вот в чем разница. У тебя сейчас запах… ваты. Больничной. Или бабушкиного комода с нафталином. Запах старости, Зоя. Затхлости. Ты им пропиталась. Им дышишь.

Слова падали по одному, тяжелые, тупые, проламывая наспех сооруженные заслоны. Мир в гостиной закачался, поплыл краями. Зоя ухватилась за дверной косяк, ощущая под пальцами шершавую краску.

— Что ты несешь? — выдохнула она. Голос сорвался, стал сиплым, чужим. — Ты пил?

Он усмехнулся коротко, беззвучно. Поднялся с кресла. Он всегда был крупным, широкоплечим, но сейчас казался громадным, заполняющим собой все пространство комнаты. Подошел ближе. Она почуяла знакомый, дорогой парфюм с нотками сандала и кожи, перебитый сейчас резкой сладостью табака.

— Я совершенно трезв. И наконец-то зряч. Я просто устал от этого запаха, Зоя. От запаха прошлого. От запаха… материнства без детей. От заботы, которая давно превратилась в рутину. Ты стала фоном. Тихим, удобным, выцветшим фоном моей жизни.

Каждое слово было иглой. Острой, отравленной.

— Я тебя не понимаю, — прошептала она. Это была правда. Мозг отказывался складывать эти чудовищные пазлы в какую-то осмысленную картину. — Что случилось? Говори прямо.

Он вздохнул, как будто устав от назойливого ребенка. Провел ладонью по щетине – густой, седеющей у висков. Звук был сухим, шершавым.

— Прямо? Хорошо. У меня есть другая. Женщина. Она… — он на мгновение запнулся, и в его глазах, впервые за этот кошмарный разговор, мелькнула искра чего-то живого. Не тепла, нет. Одной лишь одержимости. — Она похожа на тебя. Ту, молодую. Ту, что смеялась громко и носила короткие платья, и пахла не тальком, а ветром и апельсинами. От нее у меня… крышу сносит. Каждый раз. Я будто снова мне двадцать пять, и все только начинается. Я безумно влюблен. Так же, как когда-то в тебя.

Последняя фраза прозвучала не как признание, а как обвинение. Смотри, во что ты превратилась. Ты сама во всем виновата.

Воздух в легких вымер. Сердце, бешено колотившееся секунду назад, будто замерло, превратилось в комок колотого льда где-то в груди. Зоя смотрела на него широко раскрытыми глазами, не веря, что это происходит здесь, в их гостиной, где на полке до сих пор стояла их общая фотография с Кавказа, где он смеялся, держа ее на руках.

— Как давно? — выдавила она.

— Два года. Немного больше.

Два года. Не мимолетная слабость, не ошибка. Два года двойной жизни. Два года лжи за этим самым обеденным столом. Два года, пока она заботилась о его больной матери, пока гладила его рубашки, пока думала, что они просто переживают кризис, который надо перетерпеть.

— И что теперь? — ее голос был плоским, безжизненным.

— Теперь — развод. Цивилизованный. Ты остаешься в этой квартире. Я оформлю на тебя. Буду платить содержание, пока не встанешь на ноги. У тебя есть профессия, ты сможешь. — Он говорил деловым тоном, как на совещании, объявляя о сокращении нерентабельного актива.

«Встанешь на ноги». Как будто она все эти годы лежала.

— Ты… ты бросаешь меня. После двадцати лет. Из-за какой-то… — она не нашла слов. Все слова казались теперь слишком мелкими, не способными вместить весь этот ужас.

— Не «из-за», — поправил он резко. — «Ради». Я возвращаю себе жизнь, Зоя. А ты… ты свою уже давно похоронила. Просто не хотела это признавать.

Он повернулся и пошел обратно к креслу, к своему сигарному дыму, к виду на ночной город, который принадлежал ему. Разговор был окончен. Приговор вынесен. Обжалованию не подлежит.

Зоя стояла, не в силах сдвинуться с места. Ее тело стало ватным, тяжелым, чужим. Она смотрела на его широкую спину в дорогой рубашке, на затылок с аккуратной стрижкой, и не чувствовала ничего. Ни ярости, ни слез. Только всепоглощающую, зияющую пустоту, которая медленно засасывала ее внутрь.