Развод в 45. Лучше поздно, чем никогда

Глава 1

Елена

Звон хрустальных бокалов тонет в радостном гуле голосов и легкой музыке, льющейся из колонок.

Летний вечер дышит теплом, наш сад утопает в зелени и цветах, а я чувствую себя до неприличия, до головокружения счастливой.

Мне сорок пять, и сегодня мне кажется, что моя жизнь удалась абсолютно во всем.

Мой взгляд скользит по гостям — здесь собрались самые близкие: мои школьные подруги, коллеги по бизнесу, родственники.

На лужайке, в самом центре внимания, стоит мой Макс.

Высокий, широкоплечий, с открытой, обезоруживающей улыбкой. Он бережно держит на руках полугодовалую Соню, которая тянет пухлые ручки к его носу.

Я смотрю на своего красавца-сына, и грудь щемит от пронзительной гордости.

Какого парня я вырастила!

Настоящего мужчину — надежного, любящего, ответственного.

Рядом с Максом светится от счастья Алина — моя хрупкая, нежная невестка. Перевожу взгляд на нее и мысленно благодарю судьбу.

Как же повезло сыну встретить такую чудесную, светлую девушку, которая подарила нам это маленькое чудо — первую внучку.

— За родителей! — громко провозглашает тост мой коллега, поднимая бокал с шампанским. — И давайте не затягивать с братиком для нашей именинницы! Дети — это прекрасно!

Гости подхватывают тост радостным смехом. Алина густо краснеет, но с готовностью и смущенной улыбкой кивает, нежно прижимаясь плечом к мужу.

Меня отвлекает подошедшая Света, моя лучшая подруга, которая с упоением начинает рассказывать о недавнем отпуске.

Разговор затягивается минут на десять. Когда я снова поворачиваюсь к лужайке, чтобы позвать Макса сделать общее фото, сына нигде нет.

Алина о чем-то щебечет с подружками, Соня уже спит в коляске, а Макс словно испарился.

Пожав плечами, я направляюсь к дому. Наверное, пошел за напитками или переодеть более легкую рубашку.

Внутри дома царит приятная прохлада от кондиционеров.

Звуки праздника остаются за панорамными окнами, сменяясь густой, звенящей тишиной.

Я прохожу по коридору мимо кухни и замечаю, что дверь в дальнюю гостевую комнату слегка приоткрыта. Оттуда доносится странный ритмичный шорох и приглушенный, сдавленный женский вздох.

Сердце пропускает удар.

Мне бы развернуться и уйти, но материнский инстинкт и необъяснимая тревога заставляют меня толкнуть дверь.

Она распахивается почти бесшумно.

Я замираю на пороге, не в силах вдохнуть. Воздух в легких мгновенно превращается в битое стекло, вспарывая грудную клетку изнутри.

На разобранной гостевой кровати, среди смятых простыней лежит мой сын. А под ним, запрокинув голову и разметав по подушке светлые волосы, тяжело дышит Карина. Двадцатилетняя дочь Светы, которая выросла на моих глазах.

Ее тонкие пальцы с ярким красным маникюром лениво скользят по спине моего Макса. А глаза... ее глаза открыты. Она смотрит прямо на меня из-за его плеча.

И на ее припухших, влажных губах медленно расплывается довольная, издевательская улыбка.

Из моего горла вырывается короткий задушенный хрип.

Звук оказывается слишком громким.

Макс вздрагивает, резко оборачивается и, увидев меня, бледнеет так стремительно, что кажется, сейчас потеряет сознание.

Он вскакивает, судорожно натягивая брюки, путаясь в штанинах. Его лицо искажено паникой и стыдом.

Карина даже не думает прикрываться.

Потягиваясь с грацией кошки, она неспешно садится, и с откровенной скукой наблюдает за жалкими попытками Макса поскорее одеться. Затем ее цепкий взгляд встречается с моим.

В ее глазах нет ни капли раскаяния, ни тени смущения. Только триумф.

— Мама... — хрипло выдавливает Макс, делая шаг ко мне и протягивая руку. — Это... это не то, что ты... я все объясню.

Я чувствую, как внутри меня все выгорает, оставляя лишь пепел. Эмоции отключаются, уступая место первобытной ярости.

Мой идеальный сын сейчас вызывает только приступ острой, физической тошноты.

— Застегни ширинку, — от спокойствия в моем голосе мне вдруг становится жутко. — С тобой я поговорю позже. А сейчас оставь меня наедине с твоей любовницей.

Я специально не называю Карину по имени. Знаю, что так скорее до сына дойдет, что он натворил.

Макс сглатывает, нехотя подбирает с пола рубашку и выскальзывает за дверь, плотно закрывая ее за собой.

В комнате повисает тяжелая тишина.

Карина, наконец, небрежно набрасывает на плечи простыню. Берет с прикроватной тумбочки бокал, делает глоток, оставляя на стекле красный отпечаток, и вызывающе смотрит мне прямо в глаза.

— Я не ожидала такого от тебя, Карина, — выдыхаю я, стараясь сдержать гнев. Может, она сглупила, заигралась, и не поняла, что натворила.

Карина неспешно поправляет волосы, и ее влажные губы трогает едва заметная дерзкая усмешка. И я понимаю, что дура в этой комнате не Карина.

— Я не потерплю, чтобы мой сын изменял жене, — холодно цежу я почти по слогам. — У них маленькая дочь. Прекрасная семья.

Карина молчит, продолжая вызывающе смотреть на меня исподлобья.

— Прямо сегодня ты исчезнешь из их жизни навсегда, — делаю я шаг вперед, чувствуя, как внутри начинает дрожать натянутая струна. — Не будешь звонить, писать и искать встреч. Иначе…

— Иначе что? — вдруг звонко, с откровенной насмешкой перебивает она меня.

Нахалка отбрасывает простыню, встает с кровати босыми ногами на ковер. И, ничуть не стесняясь своей наготы, плавно, по-кошачьи, подходит ко мне вплотную.

На секунду я теряюсь, сбитая с толку этой чудовищной, непробиваемой наглостью.

В моей голове проносятся угрозы: «Иначе я расскажу твоей матери», «Иначе я уничтожу твою репутацию», но я не успеваю произнести ни звука.

— Иначе что, тетя Лена? — Карина останавливается в полуметре, картинно склоняя голову набок.

Ее глаза вспыхивают злым, торжествующим огнем.

— Выгоните меня с праздника? Устроите скандал при Алиночке? Пожалуетесь моей маме, как старая ябеда? Давайте. Только учтите одну крошечную деталь.

Глава 2

Елена

Я круто разворачиваюсь и буквально вылетаю из гостевой спальни, с силой захлопнув за собой дверь.

В коридоре никого нет, но в ноздрях все еще стоит тошнотворный, душный запах чужой похоти.

«Она лжет! Конечно, лжет!» — надрывно пульсирует в висках.

Я не верю.

Ни единому слову не верю!

Это же надо было додуматься — нести такой отвратительный бред про Глеба, лишь бы спасти свою шкуру!

Дешевая манипуляция загнанной в угол давалки.

Мой первый порыв — немедленно броситься обратно на лужайку, выцепить из толпы веселящихся гостей Свету, отойти в сторону и сказать прямо в лицо: «Твоя дочь сошла с ума! Иди и посмотри, в кого она превратилась!»

Я делаю несколько быстрых, рваных шагов по коридору, задыхаясь от душащего меня гнева, как вдруг чьи-то ледяные пальцы касаются моего предплечья.

— Мам… стой! — сбивчивый шепот Макса обжигает ухо.

Он преграждает мне путь, тяжело и загнанно дыша. Лицо серое, пуговицы на рубашке застегнуты вкривь и вкось, а в глазах плещется вина и стыд.

— Убери руки, — цежу я сквозь стиснутые зубы, пытаясь вырваться, но он держит отчаянно крепко.

— Мам, пожалуйста, — его голос ломается, срываясь на унизительный скулеж. — Только не говори Алине… Я все исправлю, клянусь! Это была ошибка, затмение! Я сам не понимаю, как это вышло. Но главное… главное, отцу ни слова, слышишь?

Я замираю, с отвращением вглядываясь в искаженные паникой черты собственного сына.

— Папе это разобьет сердце, — горячо и отчаянно шепчет Макс, заглядывая мне в глаза. — Ты же знаешь, как он ко мне относится… Как он боготворит нашу семью. Он меня проклянет, мам. Он этого не переживет. Не говори ему, умоляю!

Я судорожно выдыхаю, и из груди вырывается короткий, потрясенный ах.

Слова сына отрезвляют и приводят в чувство.

Господи, на меня и правда словно помутнение нашло в той проклятой комнате!

Как я могла хотя бы на долю секунды, хотя бы на один удар сердца позволить ядовитым словам этой стервы посеять во мне сомнение?

Поверить чужой, насквозь испорченной девке, пусть даже это дочь моей лучшей подруги?

Ведь мой Глеб — он другой. Он абсолютно другой! Он честный, справедливый. И он до сих пор любит меня.

Гнев отступает, и грудь заполняет щемящая, спасительная нежность.

Мой сильный, надежный, бесконечно преданный Глеб. Моя каменная стена.

Человек, который за двадцать пять лет брака ни разу — ни единым взглядом, ни единым жестом — не дал мне повода усомниться в своей любви.

Я вспоминаю его теплые, смеющиеся глаза сегодня утром, то, как он целовал мои руки, как бережно и гордо держал на руках маленькую Соню.

Он дышит нами. Он живет этой семьей, каждым ее вздохом.

Для него верность, честь, наш дом — это не пустые звуки, это монолитный фундамент, на котором держится вся его жизнь.

Глеб скорее умрет, чем предаст то, что мы строили годами. И представить его рядом с этой развязной, расчетливой и пошлой дрянью?

Какая нелепость! Какая чудовищная, грязная ложь, придуманная только для того, чтобы сбить меня с толку.

Я молча вцепляюсь в его руку — так крепко, что ногти болезненно впиваются сквозь тонкую ткань рубашки.

— Пошли, — глухо бросаю я и почти силком тащу его за собой по коридору.

Вталкиваю Макса в полутемный кабинет мужа, пропахший кожей и сандалом.

Захлопываю тяжелую дубовую дверь, отсекая нас от праздничного гула и прислоняюсь спиной к стене. Грудь ходит ходуном.

Мой сын стоит посреди комнаты — жалкий, растрепанный, с затравленным, бегающим взглядом.

Где тот уверенный в себе, сильный мужчина, которым я так пронзительно гордилась всего полчаса назад? Передо мной трусливый мальчишка, пойманный с поличным.

— Я даю тебе ровно три дня, — мой голос звучит неестественно ровно, словно натянутая до предела гитарная струна. — Три дня, Макс. Ты сядешь перед Алиной, расскажешь ей всю правду от первого до последнего слова и будешь на коленях вымаливать у нее прощение.

Он дергается, как от удара хлыстом. Глаза расширяются от животного ужаса.

— Мама… ты в своем уме?! — хрипит он, делая шаг ко мне. — Какое признаться? Какая правда?! Она же уйдет! Она заберет Соню, она меня возненавидит!

— Если через три дня ты не скажешь ей сам, — чеканю я каждое слово, глядя прямо в его расширенные от паники зрачки, — это сделаю я.

— Ты не посмеешь! — внезапно взрывается Макс.

Страх на его лице резко сменяется отчаянной, загнанной злобой.

— Ты моя мать! Ты должна быть на моей стороне, защищать меня! Зачем ты лезешь?! Ты хочешь своими собственными руками разрушить мою жизнь?!

— Твою жизнь?! — я срываюсь на крик, но тут же, испугавшись, что нас услышат, понижаю голос до звенящего, яростного шепота. — Ты сам ее разрушил! Растоптал, разорвал в клочья, когда стягивал штаны перед этой наглой девкой, пока твоя жена баюкала вашу дочь на лужайке!

Я делаю резкий шаг к нему. Внутри все клокочет от невыносимой боли и омерзения.

— Ты обманул ее, Макс. Ты предал свою семью. А ты — Пименов! — я с силой, почти до синяка, тычу указательным пальцем в его грудь, заставляя сына отшатнуться. — Слышишь меня? Пименовы так себя не ведут!

Сын облизывает пересохшие губы и отводит взгляд. Теперь он смотрит себе под ноги.

— Твой отец из кожи вон лезет всю жизнь, чтобы быть для тебя примером, чтобы научить тебя чести, верности и мужской ответственности! Мы не лжецы и не предатели! Мы не бьем в спину тех, кто нас любит!

Макс в отчаянии хватается за голову, его пальцы судорожно путаются в волосах. Он выглядит так, словно его сейчас стошнит.

— Мам, ну пожалуйста… — он снова переходит на унизительный, скулящий тон. — Этого больше никогда не повторится, клянусь тебе всем святым! Алина ничего не узнает, и мы будем счастливы, как раньше… Никто не пострадает! Зачем все ломать из-за одной глупой ошибки? Прошу тебя, умоляю, не порти мне жизнь!

Глава 3

Карина

Дверь закрывается с таким грохотом, что под обоями в углу сыплется штукатурка.

Ну надо же как я

Шаги тети Лены стихают в коридоре, и гостевая спальня вновь погружается в тишину.

Я остаюсь одна.

Небрежно подхватываю с кресла свое шелковое платье. Ткань приятно, успокаивающе холодит разгоряченную кожу.

Плавным нарочито неторопливым движением накидываю его через голову, расправляю тонкие бретельки, поправляю вырез.

Я никуда не тороплюсь. Пусть тетя Лена бьется в истерике, глотает успокоительные или что она там пьет в своем насквозь фальшивом мире.

Подхожу к большому зеркалу, смотрю на свое отражение и с досадой прикусываю нижнюю губу.

Черт. Как же нехорошо все получилось. Глупо. Грязно. Слишком рискованно.

Интуиция ведь кричала мне сегодня: не лезь, не надо, только не в этом доме и не в этот день!

Но Макс...

Этот придурок просто сорвался с цепи. Зажал меня в коридоре, дышал в шею перегаром и дорогим парфюмом, терся об меня, как мартовский кот.

— Карина, я больше не могу терпеть, — скулил он, заглядывая мне в глаза с щенячьей, больной преданностью. — У меня все мысли только о тебе. Я с ума схожу. Я сделаю все, что ты захочешь, только пойдем со мной...

И я сказала, чего хочу. Прямо, без обиняков. Назвала свою цену.

Надо было видеть его лицо в тот момент.

Глаза по пятаку, челюсть отвисла. Прямо удивительно, как я его ошеломила. Я-то думала, что он прожженный циник и все понимает.

Но он оказался простаком. Хотя и сориентировался быстро и тоже поставил мне условие.

Но главное то, что он кивнул.

А раз кивнул и сам залез на меня пять минут спустя, путаясь в собственных брюках — значит, согласился на все мои условия. Теперь не отвертится, мальчик.

Я провожу кончиками пальцев по пылающей щеке.

Отпечаток от пощечины этой истерички горит огнем, но на моих губах сама собой расплывается кривая, хищная усмешка.

Как же потрясающе легко и приятно иметь дело с простаками.

Мой взгляд скользит по отражению в зеркале.

Растрепанные светлые волосы, припухшие от чужих поцелуев губы, идеальная, молодая фигура.

Я хороша. Я чертовски хороша.

Теперь главное, чтобы эта старая кошелка ничего не испортила.

Надеюсь, она проглотит наживку, испугается за свой выстраданный брак и закроет рот.

И тогда я выжму из Макса все, что мне нужно.

Но...

Мои глаза в зеркале опасно щурятся, превращаясь в две темные ледяные щелки.

Если тетя Лена посмеет открыть свой рот.

Если она действительно побежит к этой бледной моли Алиночке и сломает мой план...

Она пожалеет. Она так горько пожалеет, что будет выть от боли.

Да, сейчас я блефовала.

Взяла на понт, вытащила из рукава самую грязную карту, лишь бы выбить у нее почву из-под ног.

Никакого романа с Глебом Сергеевичем у меня нет и в помине.

Я даже в машине его ни разу не сидела, не то что в какой-то там квартире на набережной. Да и про квартиру ляпнула просто потому что от Макса про нее узнала.

Но... если из-за этой святоши я потеряю Макса и свои деньги, я клянусь — ради мести, ради моральной компенсации я соблазню ее драгоценного мужа.

Собственными руками я разобью ее идеальный мирок вдребезги.

Я чуть поворачиваю голову, любуясь изгибом шеи и плавной линией ключиц.

А что? План звучит все заманчивее.

Глеб Сергеевич богат, при власти и деньгах, и ухожен.

И, если быть до конца честной, не такой уж он и старый хрыч. Скорее, солидный мужчина в самом расцвете сил, от которого так и веет уверенностью и деньгами.

И я уверена на сто процентов: стоит мне только захотеть, стоит лишь правильно улыбнуться, посмотреть из-под ресниц и вильнуть бедрами — и этот правильный, непогрешимый семьянин забудет свою постаревшую жену так же быстро, как это сегодня сделал его сынок.

Отрываюсь от своего отражения и брезгливо оглядываю разобранную кровать.

Смятые влажные простыни, в воздухе невыносимо разит потом Макса и его тяжелым, пряным одеколоном.

Еще полчаса назад этот запах казался мне символом победы, а сейчас вызывает лишь глухое раздражение.

Жалкий трус.

Перед глазами снова встает картина: как он суетился и как путался в собственных штанинах под ледяным взглядом матери.

От одного этого воспоминания мои губы презрительно кривятся.

И этот слизняк возомнил, что может диктовать мне условия? Думал, что отделается дешевой интрижкой в гостевой спальне, пока его пресная клуша-жена нянчится с ребенком на лужайке?

Нет уж, милый. За все нужно платить.

Подхожу к туалетному столику и достаю из крошечной сумочки пудреницу.

Красный след от пощечины на левой щеке все еще пульсирует тупой болью, напоминая о том, что ставки только что взлетели до небес.

«Ну и удар у старой стервы,» — мысленно усмехаюсь я.

Ничего.

Плотный слой тонального крема, взмах кистью с румянами — и следы чужого гнева мастерски стерты.

Я неспешно обвожу контур губ, наношу полупрозрачный блеск. Влажный, манящий акцент. Идеальная, безупречная маска.

В голове уже четко вырисовывается новая, куда более дерзкая и масштабная партия.

Если Макс сейчас сломается, если струсит и пойдет на попятную, испугавшись мамочкиных угроз, я не останусь внакладе.

Глеб... Как я не подумала о нем раньше?

Я закрываю глаза, и в памяти всплывает образ отца Макса.

Широкие плечи, уверенный, чуть снисходительный прищур стальных глаз, дорогие костюмы, роскошные автомобили.

В нем чувствуется порода. Жесткость. Настоящая, первобытная мужская сила — то, чего напрочь лишен его инфантильный сынок.

Глеб пахнет властью, большими деньгами и абсолютной уверенностью в себе.

Разрушить не только семью Макса, но и выпотрошить досуха хваленый, нерушимый брак самой Елены? Занять ее место?

Глава 4

Глеб

Ледяной янтарный напиток плещется в моем стакане.

Я задумчиво киваю Денису, партнеру по бизнесу, который увлеченно рассуждает о котировках, но мои мысли скользят по поверхности его слов, не задерживаясь.

Летний зной начинает спадать, уступая место душному, бархатному вечеру.

Обвожу взглядом залитую мягким светом лужайку.

Макса нигде не видно — наверное, опять решает какие-то рабочие вопросы по телефону. Алина качает уснувшую Соню.

А где Лена?

Хмурюсь, сканируя толпу гостей. Моя жена словно растворилась в воздухе.

Еще полчаса назад она порхала между столиками, контролируя каждую мелочь, улыбаясь всем своей фирменной теплой улыбкой.

Наверное, ушла в дом. Устала.

Организация такого грандиозного праздника вымотала бы кого угодно, а Лена в последнее время стала уставать быстрее.

Пусть отдохнет в тишине кондиционеров, она это заслужила. Моя надежная и верная Лена.

— Скучаете, Глеб Сергеевич?

Голос звучит неожиданно близко — низкий, с легкой хрипотцой, вибрирующий какой-то странной, интимной нотой.

Я поворачиваю голову и едва не вздрагиваю. Карина. Дочь Светы.

Она стоит так непозволительно близко, что я физически ощущаю жар, исходящий от ее тела.

Тонкая ткань ее платья, кажется, держится на честном слове, облегая каждый изгиб.

От нее пахнет чем-то сладким, дурманящим, и сквозь этот парфюм пробивается острый, почти первобытный запах разгоряченной женской кожи.

Ее щеки пылают, светлые волосы слегка растрепаны, словно она только что бежала, а губы… Влажные, блестящие, они кривятся в полуулыбке, которая совершенно не вяжется с образом скромной студентки.

— Нисколько, Карина, — я вежливо улыбаюсь, делая крошечный, почти незаметный шаг назад, чтобы увеличить дистанцию. — Наслаждаюсь вечером. Вы прекрасно выглядите.

— Спасибо, — она не отступает.

Напротив, делает плавный шаг ко мне, почти вплотную, так что ее плечо едва не касается моей груди.

Денис деликатно откашливается и, сославшись на необходимость поздороваться с кем-то из гостей, отходит.

Мы остаемся одни в центре шумной толпы. Нас видят все, но никто не слышит. И это создает иллюзию изоляции.

— Знаете, Глеб Сергеевич, — Карина чуть склоняет голову набок, и ее темные глаза вспыхивают опасным огнем.

Она смотрит на меня снизу вверх, прямо в зрачки.

— Я весь вечер за вами наблюдаю. Вы здесь самый интересный мужчина.

У меня внутри что-то екает. Тяжелый, раскаленный ком внезапно подкатывает к горлу.

Что она несет? Ей же всего двадцать. Она моложе моего сына.

И к тому же дочь лучшей подруги моей жены!

Это неправильно.

Я должен оборвать ее.

Должен отшутиться, сухо кивнуть и уйти к мангалам.

Но я молчу.

Мой взгляд помимо воли опускается на ее шею, на тонкую ключицу, открытую глубоким вырезом короткого платья.

Мое мужское эго, убаюканное годами спокойного, размеренного брака, внезапно вздрагивает, как разбуженный хищник.

Ей двадцать. Она молода, упруга, полна бьющей через край энергии, и она смотрит на меня — на пятидесятилетнего мужчину — с откровенным, неприкрытым вожделением.

— Вы мне льстите, Карина, — мой голос вдруг звучит на полтона ниже обычного. Предательски хрипло.

Смятение внутри меня начинает смешиваться с пьянящим чувством собственной власти.

— Тут полно молодых парней, например, друзей Макса…

— Парни скучные. Они суетятся, чего-то боятся… — она презрительно фыркает.

И ее красные ногти будто невзначай скользят по рукаву моего пиджака, задерживаясь на запястье. Меня как током обжигает.

— В них нет породы. Нет настоящей мужской силы.

Карина делает микроскопическое движение, и ее бедро вскользь, словно случайно, трется о мою ногу.

Сердце делает мощный вибрирующий удар о ребра. Кровь отливает от головы, концентрируясь внизу живота.

Разум кричит: «Глеб, остановись! Ты сошел с ума! Лена может выйти в любую секунду!»

Но сладкий яд лести уже проник в кровь. Я смотрю на эту дерзкую, бесстыдную девицу и понимаю, что она играет со мной.

Бросает вызов. Проверяет, насколько я стар, насколько я мертв внутри своей идеальной семейной жизни.

— И что же привлекает таких молодых и красивых девушек, как вы? — я сам не верю, что произношу это.

Слова срываются с губ быстрее, чем я успеваю их обдумать. Я делаю то, чего не делал уже много лет — я включаюсь в игру. Я отвечаю на флирт.

Карина довольно щурится, словно кошка, поймавшая мышь. Ее пальцы на моем запястье чуть сжимаются.

— Опыт, — выдыхает она почти мне в губы, обдавая запахом шампанского. — Уверенность. И мужчины, которые знают, чего хотят, и умеют это брать.

Она порочно улыбается, и не убирая руки с моего пиджака, медленно обводит меня взглядом, от которого по спине пробегает горячая дрожь.

Я сглатываю пересохшим горлом, и понимаю, что стою на самом краю пропасти.

Одно движение, и моя выстроенная по кирпичику жизнь, моя верная Лена, мое уважение к самому себе полетят в чертову бездну.

Понимаю, что должен резко и однозначно оттолкнуть Карину прямо сейчас. Иначе потом очень сильно пожалею.

Но вместо этого я чуть наклоняюсь к ней.

Чувствую, как дурманящий запах ее кожи окончательно парализует мою волю. И мои губы вздрагивают в ответной, понимающей усмешке.

Глава 5

Карина

Я впиваюсь пальцами в его рукав.

Ткань — тяжелая, безупречно гладкая, обжигающе холодная на ощупь.

Будто я держусь не за мужчину, а за монолитную скалу, которую невозможно сдвинуть с места. Но мне и не нужно ее сдвигать. Мне нужно на нее взобраться.

Впервые за все годы нашего знакомства я вскидываю подбородок и бью взглядом наотмашь. Прямо в глаза. Без заученной осторожности. Без трусливо опущенных ресниц.

Без этой жалкой, рабской покорности, которую мать вбила в меня надежнее, чем таблицу умножения.

И то, что я вижу на самом дне его стальных зрачков, заставляет мою кровь вскипеть от дикого, первобытного торжества.

Он клюнул.

Этот безупречный, ледяной истукан дрогнул от пары моих слов. От моего прерывистого дыхания, скользящего по его скулам.

От того, как я стою сейчас — непозволительно близко, до одури смело, будто имею на это полное право.

Мой взгляд жадно ощупывает его лицо. Волевой подбородок. Губы, которые всегда казались мне слишком жесткими, слишком безжалостными для живого человека. Сейчас они кажутся смертельно опасными. И оттого невероятно притягательными.

Меня прошибает резкая, почти физически болезненная мысль.

Господи… какая же я была идиотка.

Макс… Да Макс и в подметки ему не годится! Жалкая дешевая китайская подделка под оригинал. Трусливый, мягкотелый слюнтяй, готовый наложить в штаны от одного ледяного тона своей мамочки.

А сейчас передо мной стоит настоящий хозяин жизни. Человек, который владеет империей, который одним ленивым росчерком пера ломает и строит судьбы тысяч людей.

Я хочу его.

Не его инфантильного отпрыска, а именно его — Глеба. Его хищную силу, его арктический холод, его абсолютную уверенность, от которой у меня сладко и больно сжимается горло.

Я хочу, чтобы он смотрел на меня не как на дочку неудачливой подружки жены, а как на женщину, которую он взял сам.

Я хочу стать его женой. Матерью его наследников, которые получат не жалкие крохи с барского стола, а почти всё это королевство целиком.

Только сейчас, чувствуя исходящий от него жар, я с пугающим, садистским упоением признаюсь себе: он всегда меня заводил. До постыдной дрожи в коленях, до тугих спазмов внизу живота. Его давящая, тяжелая аура, его неприличные деньги, его зрелая, темная мужская красота, всегда действовали на меня одуряюще.

Просто я была слишком закомплексованной дворняжкой.

Думала: куда мне тягаться за такого породистого зверя?

Ведь моя мать всего лишь приживалка при Лене Пименовой. Вечная неудачница.

А ведь тетя Лена когда-то была такой же серой мышью, пока не вытянула счастливый билет. У нее появились статус, деньги, и другая орбита. Спасибо, конечно, что не вышвырнула нас за борт, подкидывала подачки, играла в благодетельницу.

Только меня уже тошнит от чужих подачек. Мне мало крошек. Мне нужен весь стол. И всё, что на нем стоит.

Подумать только, как все может измениться за считанные часы!

Ведь еще утром мой план казался верхом гениальности окончательно соблазнить глупого Макса, выставить свою цену чтобы он не заподозрил о моих истинных намерениях. Затем раздвинуть ноги, залететь и выбить себе пожизненный абонемент в их сытую жизнь.

Какое счастье, что сегодня всё пошло прахом! Ну, почти всё — покувыркаться-то мы успели.

Хвала небесам и расшатанным нервишкам тети Лены!

Я готова мысленно аплодировать этой старой кошелке.

Спасибо тебе, дорогая, что ворвалась в спальню со своими истериками и звонкими пощечинами!

Ты не разрушила мою жизнь, дура. Ты сорвала с моих глаз дешевую черную повязку. Ты сама, своими руками, подтолкнула меня к настоящему джекпоту.

Я подаюсь еще ближе. Так, что моя грудь едва ощутимо, дразняще касается борта его пиджака. Глеб замирает. Я слышу, как сбивается ритм его дыхания.

«Конечно, есть одна крошечная проблемка, — лениво ворочается в голове ядовитая мысль. — Будет не очень хорошо, если Глеб узнает, что всего полчаса назад я стонала под его сыночком на их же кровати».

Мерзко? Да.

Рискованно? До безумия.

Но я смотрю в породистое, напряженное лицо Глеба, вижу проступившую в нем голодную мужскую слабость, и мысленно скалюсь.

Бросьте. Мужчина с такими деньгами и такой абсолютной властью?

Да в природе не бывает так, чтобы он всю жизнь хранил монашескую верность своей пресной, увядающей жене!

Конечно же он искушен в пороках, он знает изнанку этой жизни и сам пишет ее правила.

Он взрослый, циничный хищник, а не мальчик-колокольчик из церковного хора. Он поймет.

А если сначала и взорвется от бешенства — я найду, как выкрутиться.

Пущу слезу, прижмусь к его широкой груди, заломлю руки.

Расскажу, как Макс грязно воспользовался моей наивностью, как давил своим положением, как шантажировал бедную девочку. Глеб поверит. Глеб простит.

Потому что, когда он попробует меня на вкус, когда кожей почувствует разницу между моей обжигающей тугой молодостью и унылым супружеским долгом своей правильной Лены — он уже никуда от меня не денется.

Я чуть приподнимаюсь на мысках. Мои губы оказываются в миллиметре от его уха, и я обдаю его кожу жарким, вибрирующим шепотом:

— Вы даже не представляете, Глеб Сергеевич… как сильно мне нравятся мужчины, которые берут то, что по праву должно принадлежать им.

Глава 6

Макс

Тишина отцовского кабинета давит на барабанные перепонки так, что хочется взвыть.

«Три дня».

Эти два слова бьются в висках, как похоронный набат. Я стою посреди комнаты, судорожно втягивая ртом воздух, пропахший пылью и не могу пошевелиться.

Земля уходит из-под ног, превращаясь в зыбучие пески.

Моя собственная мать озвучила мне ультиматум! Как она могла?

Грудь разрывает от жгучей, детской обиды, смешанной с паникой.

Женщина, которая всю жизнь сдувала с меня пылинки. Которая всегда стояла за меня горой. Как она может быть такой жестокой, такой бездушной ледяной глыбой?

Как она может вышвырнуть меня на растерзание, разбить мою семью, перечеркнуть всю мою жизнь из-за одной гребаной, пьяной ошибки!

Я же ее единственный, обожаемый сын!

Мама должна была помочь мне. Она взрослая, ей сорок пять лет и она как никто другой должна понимать, как легко мужчина может оступиться.

Она должна была промолчать и скрыть мою интрижку ради нашего общего блага!

А вместо этого она хладнокровно приставила нож к моему горлу.

На непослушных ногах я выхожу из кабинета.

Иду по коридору, распахиваю стеклянные двери, и в лицо бьет душный летний вечер.

Звон бокалов, музыка, смех гостей… Праздник продолжается, никто в этой толпе не подозревает, что моя жизнь только что разлетелась вдребезги.

Мой взгляд отчаянно мечется по лужайке и натыкается на Алину.

Она сидит в плетеном кресле у розовых кустов, бережно поправляя легкий плед на спящей Соне.

Дочка такая нежная, хрупкая, до боли родная.

Внутри все стягивает тугим узлом от страха.

Если через три дня Алина узнает правду... она заберет дочь и уйдет. Жена никогда в жизни не простит мне измену.

И ведь всё это случилось из-за матери.

Господи, как же меня выворачивает от её непробиваемой, железобетонной честности. От этой стерильной, возведенной в абсолют принципиальности, которая прямо сейчас безжалостно перемалывает мою судьбу в труху.

Для неё ведь не существует полутонов, не существует права на ошибку — только её чертова праведность.

Стоп. А где Карина?

Где эта стерва, которая заварила всю эту кашу и пустила мою жизнь под откос?

Мой взгляд лихорадочно скользит по залитой солнцем лужайке.

Я торопливо сканирую беззаботно смеющуюся толпу гостей, выискивая знакомый силуэт в вызывающе коротком бежевом платье.

И я нахожу её.

Дыхание со свистом застревает в горле.

Карина стоит у самой террасы.

И она не одна.

Рядом с ней — мой отец.

Секунда растягивается до невозможности, будто кто-то нарочно замедлил время, чтобы я успел всё рассмотреть в мельчайших подробностях.

Глеб Сергеевич возвышается над ней, как гранитная скала, расслабленно сжимая в руке стакан с напитком.

Лицо отца серьезно, непроницаемо-вежливо, он слушает ее, чуть склонив голову. Но она...

Карина с улыбкой смотрит на него снизу вверх, почти вплотную приблизившись к его плечу.

От этой улыбки по моему позвоночнику стекает струйка ледяного пота.

Я слишком хорошо знаю этот изгиб припухших губ. Я знаю этот пристальный, манящий взгляд ее карих глаз.

Точно так же, один в один, она еще совсем недавно смотрела на меня.

Воспоминание бьет под дых с такой силой, что я непроизвольно делаю шаг назад.

В позапрошлую пятницу, в ливень я подвозил ее до дома после праздничного ужина.

Я собирался просто высадить ее у подъезда, но Карина не спешила открывать дверь.

Она медленно повернулась, и пристально посмотрела мне в глаза.

— Макс... почему ты всегда такой напряженный? — прошептала она тогда низко, с хрипотцой, и ее пальцы с ярким маникюром вдруг скользнули по моему бедру.

Я дернулся, как от удара током.

— Карина, прекрати. Ты сошла с ума, — мой голос дрогнул от паники и возмущения.

Но мое тело оказалось предателем — вместо того чтобы отшатнуться, оно мгновенно, с животной готовностью отозвалось на обжигающее скольжение ее пальцев.

Воздух в тесном салоне мгновенно сгустился.

Ее приоткрытые, влажные губы оказались в миллиметре от моего лица, горячее дыхание осело на коже.

Меня накрыло тяжелой, глухой волной первобытного инстинкта, вышибая предохранители и отключая разум.

Еще доля секунды, одно движение навстречу, и я бы рухнул в эту черную пропасть.

Но в этот самый миг перед плотно сжатыми веками ослепительной вспышкой возникло лицо Алины. Ее ясный, доверчивый взгляд. Ее уютный смех, когда она прижимала к себе нашу дочь.

Этот образ сработал как пощечина.

Я резко, с силой перехватил тонкие запястья Карины. Сжал их так крепко, что она удивленно охнула.

— Слезь с меня! — мой собственный голос ударил по барабанным перепонкам незнакомым рычанием.

И тут же грубо отшвырнул ее от себя на пассажирское сиденье.

Я вжался лопатками в холодную кожу кресла, тяжело, с хрипом заглатывая воздух. Пальцы, намертво вцепились в руль.

Меня колотила крупная дрожь адреналинового отката.

Но Карина только хрипло рассмеялась. Она снова перебралась на край сиденья, и перекрывая кислород, прижалась ко мне всем своим гибким телом.

— Алина не узнает. Никто не узнает, Макс. Разве ты не устал быть послушным мальчиком?

— Пошла вон из моей машины, — процедил я сквозь стиснутые до скрежета зубы, глядя строго перед собой, в залитое ливнем лобовое стекло. — И никогда больше не смей ко мне прикасаться. Слышишь? Никогда!

Карина ничего не ответила. Просто молча отстранилась, дернула ручку и выскользнула под проливной дождь, оглушительно, с ненавистью захлопнув за собой дверь.

Тогда, провожая взглядом ее силуэт, я наивно верил, что это победа. Думал, что справился и с ней, и с собой.

Каким же самоуверенным непроходимым идиотом я был.

Карина не отступила. Она просто взяла паузу, чтобы выждать удобный момент, нащупать мое самое слабое место. И надавить на него, когда я потеряю бдительность.

Глава 7

Елена

Я закрываю дверь ванной комнаты, прислоняюсь пылающим лбом к прохладному кафелю и заставляю себя дышать.

Вдох. Выдох.

«Ты справишься, Лена. Ты сильная».

Только что я собственными руками запустила механизм разрушения семьи моего сына.

В груди зияет рваная, кровоточащая дыра, но я не могу позволить себе развалиться на части прямо сейчас.

Там, за окнами, шумит праздник.

Там пятьдесят гостей, роскошный фуршет, музыка и моя невестка Алина, которая ни о чем не подозревает.

Я включаю ледяную воду, умываю лицо, поправляю макияж.

В зеркале отражается статная, ухоженная женщина с прямой спиной. Никто не должен увидеть, что внутри у этой женщины только что сгорел целый мир.

Мне нужен Глеб.

Эта мысль пульсирует в висках как спасительный маяк.

Только мой муж, моя каменная стена, моя единственная опора сможет вытащить меня из этого кошмара.

Я подойду к нему, возьму под руку, уткнусь носом в его плечо, пахнущее моим любимым парфюмом, и просто постою так хотя бы минуту, чтобы перестать дрожать.

Он все поймет без слов. Он всегда понимает.

Промокаю лицо полотенцем, еще раз смотрю на себя в зеркало и выхожу из ванной.

Я распахиваю стеклянные двери и шагаю на террасу.

Летний вечер обрушивается на меня густым ароматом цветущего жасмина и жареного мяса.

Звон хрусталя, обрывки чужих смешливых разговоров, бархатный голос популярного перца из скрытых динамиков — этот идеальный праздник, который я так тщательно планировала, теперь кажется мне декорацией к абсурдному, жестокому спектаклю.

Я скольжу взглядом по газону, машинально кивая кому-то из гостей.

Света, моя лучшая подруга — и мать этой негодяйки — заразительно хохочет у столика с закусками. Алина качает коляску с Соней.

А где Глеб?

Я прохожу мимо беседок, огибаю группу коллег мужа.

И вдруг время останавливается.

Воздух в легких мгновенно превращается в цемент, намертво сковывая грудную клетку.

Они стоят у декоративной живой изгороди, в полутени, скрытые от большинства гостей, но как на ладони для меня.

Мой Глеб. И Карина.

Мой мозг отказывается обрабатывать картинку, отчаянно пытаясь найти логичное объяснение.

Наверное, она просто подошла поздороваться. Наверное, он делает ей замечание. Наверное…

Но реальность бьет наотмашь, дробя розовые очки стеклами прямо мне в глаза.

Она стоит непозволительно близко к нему.

Так близко, что нарушены все мыслимые и немыслимые границы приличия.

Ее платье, кажется, вот-вот соскользнет с плеч. Карина чуть запрокинула голову, выставляя напоказ длинную, тонкую шею, и смотрит на моего мужа снизу вверх с откровенным, голодным призывом.

Но убивает меня не это. Убивает меня то, что делает Глеб.

Он не отстраняется. Он не делает холодный шаг назад, как делал всегда, когда кто-то из слишком нетрезвых или наглых женщин пытался вешаться ему на шею.

Мой муж стоит, чуть склонившись к ней. Его плечи расслаблены, а на губах играет та самая — темная, тяжелая, чисто мужская полуулыбка, которую я вижу далеко не каждую ночь. Улыбка хищника, который присматривается к добыче.

Я вижу, как тонкие пальцы Карины с кроваво-красным маникюром скользят по рукаву его пиджака. Плавным, интимным, собственническим жестом.

И мой идеальный, преданный, любящий муж в ответ на эту наглость лишь чуть опускает голову, позволяя ей шептать ему что-то прямо в губы.

«Спросите у своего идеального мужа, куда он ездил в прошлый четверг… И что за ключи лежат у него в бардачке. От квартиры на набережной с панорамными окнами…»

Ядовитый, насмешливый голос Карины эхом взрывается в моей голове.

Земля с тошнотворным креном уходит из-под ног.

Я цепляюсь похолодевшими пальцами за спинку пустующего плетеного кресла, чтобы просто не рухнуть на идеально подстриженный газон.

Карина не врала.

Господи, эта дрянь не блефовала в гостевой спальне!

Мой надежный фундамент, моя выстроенная по кирпичику жизнь, моя гордость и моя вера — все это с оглушительным треском рушится прямо сейчас, на моих глазах.

Меня предали оба. Мой сын. И мой муж.

Они оба, словно слепые, похотливые животные, повелись на этот дешевый кусок свежего мяса.

В ушах нарастает пронзительный, звенящий гул, заглушая музыку.

Я смотрю на них сквозь искаженную, дрожащую призму подступающих слез, и внутри меня что-то безвозвратно, с хрустом ломается.

А Карина… Карина в этот момент медленно, словно почувствовав мой взгляд, поворачивает голову.

Ее карие глаза встречаются с моими. И поверх плеча моего мужа, прямо у меня на глазах, ее припухшие губы растягиваются в медленной, торжествующей, дьявольской усмешке.

«Шах и мат, тетя Лена», — говорят они.

Во мне не остается ни боли, ни шока.

Только ослепительная, выжигающая все живое ярость.

Ярость женщины, из которой только что попытались сделать старую, слепую дуру на ее же собственном празднике.

Я отпускаю спинку кресла. Выпрямляю спину, и делаю первый шаг к ним.

Глава 8

Елена

Я делаю один шаг. Второй. Третий.

Тонкие каблуки мягко утопают в траве.

Музыка звучит все громче, кровь в висках стучит ей в такт.

С каждым метром, приближающим меня к ним, ослепляющая ярость остывает, кристаллизуясь в холодные и расчетливые мысли.

Устроить скандал?

Вцепиться в ее нарочито растрепанные светлые волосы прямо здесь, на глазах у полусотни гостей?

Выплеснуть Глебу в лицо остатки янтарного напитка из его стакана и закричать так, чтобы лопнули барабанные перепонки?

О, Карина именно этого и ждет.

Я вижу это по ее хищно раздувающимся ноздрям, по тому, как она чуть напряглась, приготовившись к моему срыву.

Она хочет абсолютной победы. Хочет публично унизить меня, доказать свою власть над моими мужчинами.

Но я не доставлю ей такого удовольствия.

План рождается в моей голове за долю секунды.

Я замедляю шаг. Натягиваю на лицо свою самую мягкую, самую безмятежную и счастливую улыбку жены, чей брак безупречен.

Подхожу к ним почти бесшумно, со спины мужа, и плавно, по-хозяйски опускаю ладонь на его широкое плечо. Мои пальцы нежно скользят по ткани пиджака, забираясь на затылок, слегка перебирая короткие жесткие волосы.

— Глеб, родной мой, — мой голос звучит низко, бархатно, источая тягучий мед абсолютной любви и доверия. — А я тебя везде ищу.

И чувствую, как спина мужа под моей рукой мгновенно каменеет.

На какую-то микроскопическую долю секунды он вздрагивает, словно пойманный с поличным вор.

Но Глеб — мастер самоконтроля. Он плавно оборачивается, и на его лице нет ни капли смятения. Только дежурная, чуть виноватая улыбка идеального супруга.

— Леночка, — он накрывает мою ладонь своей большой, горячей рукой.

От него пахнет сандалом, дорогим алкоголем и… сладким, удушливым парфюмом Карины.

Меня едва не тошнит, но я улыбаюсь еще шире.

— Заговорился с молодежью. Решил немного подышать свежим воздухом.

Я медленно, очень медленно перевожу взгляд на Карину.

Она стоит в полуметре от нас. Ее глаза сужены, в них плещется ядовитое недоумение.

Конечно, она ждала взрыва. Ждала, что я начну метать молнии после того, что увидела в спальне, после того, что она наговорила мне про Глеба.

А я смотрю на нее сверху вниз — мягко, снисходительно, как на неразумного, забавного ребенка.

— Кариночка, здравствуй, — я растягиваю ее имя, наслаждаясь тем, как едва заметно дергается ее щека. — Какая ты сегодня… нарядная. Тебе не холодно в таком легком платье? Уже почти вечер все-таки.

— Мне очень жарко, тетя Лена, — с вызовом парирует она, вздергивая подбородок. — Глеб Сергеевич рассказывал такие горячие… новости с рынка инвестиций.

Я искренне смеюсь. По крайней мере, я надеюсь, что со стороны выглядит именно так.

И этот смех, бьет ее наотмашь сильнее любой пощечины.

Я игнорирую ее выпад. Я стираю все, что было в той спальне, демонстрируя абсолютную, непробиваемую слепоту.

— Ох, Глеб, ты неисправим! — я ласково стукаю мужа пальчиком по носу. — Нашел кому рассказывать про свои скучные графики. Бедная девочка из вежливости тебя слушала, а ты и рад уши греть. Ты бы ей еще про тот свой совет директоров в прошлый четверг рассказал, на котором до ночи просидел. Совсем бы нашу гостью усыпил!

Я произношу слова «совет директоров» легко, порхающе, не сводя при этом ласкового, бездонного взгляда с карих глаз Карины.

Я вижу, как в них вспыхивает искра бешенства.

До нее доходит, что я бью ее ее же оружием, показывая: «Я тебе не поверила. Ты для меня — пустое место. Твоя жалкая ложь про ключи и квартиру на набережной — лишь смешной лепет обиженной дурочки, которую поймали без штанов».

Глеб чуть прочищает горло. Его пальцы на моей руке сжимаются чуть крепче необходимого.

— Ну зачем же так, Лена. Карина — очень внимательная слушательница. Умная девушка, далеко пойдет.

— Не сомневаюсь, — я лучезарно улыбаюсь, небрежно поправляя лацкан его пиджака, стряхивая невидимую пылинку — или невидимые следы чужих пальцев. — Но пора и честь знать. Алиночка там совсем одна с Соней, Макс куда-то запропастился… Карин, ты бы пошла, помогла нашей невестке с малышкой. Вы же вроде как подруги. А мне нужно украсть моего мужа на танец.

Карина стоит, словно пригвожденная к месту. Ее пышная грудь тяжело вздымается.

Моя подчеркнутая, липкая опека, мое абсолютное неверие в ее значимость размазывают ее по газону.

Карина открывает рот, чтобы сказать какую-то колкость, чтобы пробить мою броню, но я не даю ей шанса.

— Пойдем, любимый? — я встаю на цыпочки и нежно, целомудренно целую Глеба в колючую щеку. — Там играет наша песня.

— Конечно, родная, — Глеб бросает на Карину короткий, совершенно нечитаемый взгляд, в котором смешаны легкое сожаление и холодный расчет, и позволяет мне увести его.

Опираюсь на руку мужа, чувствуя его предательскую силу.

Мы уходим в сторону освещенной террасы, оставляя Карину исходить злобой за нашими спинами.

И я знаю, что прямо сейчас она смотрит нам вслед, сгорая от ненависти и уязвленного самолюбия.

Я выиграла этот раунд вчистую.

Я заставила ее поверить, что я слепая, доверчивая идиотка. И это развяжет ей руки. Карина совершит ошибку.

А пока… пока я буду танцевать со своим мужем, прижиматься к его груди и улыбаться так, чтобы ни одна живая душа не догадалась, что я уже рою им обоим братскую могилу.

Глава 9

Карина

Смотрю в спину уходящей парочке, и мои ногти впиваются в ладони так сильно, что на коже наверняка останутся глубокие полулунные следы.

Тетя Лена сжимает локоть своего мужа с такой мертвой, собственнической хваткой, будто боится, что он прямо сейчас растворится в воздухе.

«Идиотка, — шиплю я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как внутри все клокочет от жгучей злобы. — Какая же она жалкая, бесхребетная терпила!»

Я же прямым текстом сказала ей про бардачок!

Про ключи, про набережную, про измены!

А она... она просто натянула свою резиновую улыбку и сделала вид, что я несу детский бред.

Ни капли гордости. Ни грамма самоуважения.

Готова жрать дерьмо большой ложкой, лишь бы никто из этих напыщенных гостей не увидел трещину на фасаде ее глянцевого брака.

Резко разворачиваюсь. Ладно. Хочешь играть вслепую, тетя Лена? Поиграем.

Легким шагом я направляюсь к плетеному креслу, где сидит Алиночка.

Эта святая простота укачивает свою драгоценную Соню, сонно моргая бледными ресницами.

Выглядит она как выжатый лимон: под глазами тени, безвкусное длинное платье, волосы собраны в унылую прическу, которая вышла из моды еще до моего рождения.

Ни грамма сексуальности, ни капли огня. Еще одна скучная и пресная клуша.

— Устала, Алин? — я подхожу неслышно, и мой голос звучит с такой бархатной, приторной интонацией, от которой у самой сводит скулы.

Грациозно опускаюсь на подлокотник соседнего кресла и небрежно закидываю ногу на ногу, выставляя напоказ бедро в разрезе своего восхитительного платья.

Алина вздрагивает и поднимает на меня мутный, замученный взгляд.

— Ох, Карина... Да, немного. Соня сегодня капризничает из-за жары и шума.

— Бедняжка, — я сочувственно цокаю языком, скользя по ней оценивающим, откровенно насмешливым взглядом. — Материнство так выматывает, правда? Всю себя отдаешь, фигуру портишь, недосыпаешь... А мужья ведь этого совсем не ценят. Им всегда нужен праздник. И свежие, ничем не обремененные впечатления.

Алина непонимающе хмурится. Мой яд для нее слишком сложен, она живет в своем розовом мыльном пузыре и даже не улавливает подтекста.

— Макс ценит, — тихо, но твердо возражает она, нежно глядя на ребенка. — Он очень мне помогает. Он замечательный отец и муж.

Я едва сдерживаю желание расхохотаться в голос прямо в это постное, доверчивое лицо.

«Замечательный муж», который полчаса назад скулил, сжимая мои бедра, и готов был на все, лишь бы я не останавливалась.

— Ну конечно, — я ласково улыбаюсь, наклоняясь ближе к Соне. — Макс у нас просто золото. Такой... безотказный. Делает все, что попросишь. Абсолютно все.

Краем глаза я замечаю резкое движение у цветочных вазонов. Макс.

Он застыл там, бледный как гипсовая статуя.

Его глаза расширены, он не отрываясь смотрит прямо на нас.

Конечно, этот трусливый маменькин сынок решил, что я прямо сейчас сливаю его женушке все грязные подробности нашего кувыркания в гостевой спальне.

И выглядит так, хмыкаю я, будто его сейчас инфаркт хватит.

Я медленно, показательно перевожу взгляд с Алины на него. И растягиваю губы в широкой, глумливой улыбке.

Выдыхай, придурок. Не буду я делать твою работу.

Твоя мамочка велела тебе самому во всем признаться? Вот сам и ползай на коленях в лужах собственных соплей. А мне марать руки об эту серую мышь нет никакого резона. Моя ставка теперь в тысячу раз выше.

Я брезгливо отворачиваюсь от побледневшего Макса и смотрю на танцпол.

Под обволакивающий глубокий голос певца кружатся пары.

И в самом центре — они.

Тетя Лена положила голову на грудь Глеба, он по-хозяйски обнимает ее за талию. Идиллия, от которой меня физически мутит.

Внутри снова поднимается темная, удушливая волна ярости.

Как она может так унижаться?! Прижимается к мужчине, зная, что он ей неверен!

Знает — я же видела по ее глазам, что она поняла каждое мое слово!

И все равно липнет к нему, улыбается гостям, лишь бы сохранить лицо и статус жены Глеба Пименова.

Какая же она фальшивка.

Мой взгляд жадно скользит по широкой спине Глеба, по его сильным плечам и властной осанке.

Ничего, тетя Лена. Твоя рабская покорность тебя не спасет.

Мужчины калибра Глеба ненавидят эту приторную, душную правильность.

Ему нужен огонь, риск, чистый, концентрированный адреналин.

То, что я зажгла в его глазах всего пять минут назад у живой изгороди, никуда не делось.

Оно тлеет прямо сейчас под его пиджаком. Я видела, как он на меня смотрел. Он хочет меня.

Лениво постукиваю ногтями по плетеному подлокотнику, выстраивая в голове новую стратегию.

Глеб матерый хищник, он привык сам контролировать ситуацию и вести игру.

Значит, мне нужно стать для него наваждением. Дерзкой, запретной тайной, от которой он просто физически не сможет отказаться.

Нужно подловить его, когда он будет один. Без этой прилипалы-жены.

Спровоцировать так горячо, чтобы у него сорвало все тормоза. Чтобы он сам, своими собственными руками, захотел растоптать этот свой изживший себя брак ради одного прикосновения ко мне.

Я заставлю его захотеть меня до умопомрачения.

Глава 10

Елена

Глеб уверенно притягивает меня к себе.

Его ладонь — широкая, горячая, такая знакомая и родная — ложится мне на талию, и мы плавно вступаем в ритм льющейся из колонок мелодии.

Я утыкаюсь лбом в его плечо, вдыхая запах сандала.

— Какая же ты у меня красивая, Лена, — его низкий, бархатный шепот у самого уха вызывает мурашки.

Глеб чуть отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. В его взгляде столько нежности и нескрываемой гордости, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты превзошла саму себя. Смотрю на наш дом, на этот праздник, на гостей… И понимаю, что я самый счастливый мужчина на свете. Благодаря тебе у нас такое потрясающее, уютное гнездо.

Я слабо улыбаюсь, чувствуя, как стремительно оттаивает и оживает заледеневшее от ужаса сердце.

— Денис с Петровым весь вечер зеленеют от зависти, — Глеб тихо смеется и нежно касается губами моих волос. — Так и говорят: «Глеб, как тебе удается?» Секрет в том, что ни у кого из них нет такой потрясающей, умной, везде успевающей красавицы-жены. Я так тебя люблю, родная.

От этих слов, от обволакивающего тепла его тела и тяжести его сильных рук меня окончательно отпускает.

Я расцветаю, словно цветок после долгой, изматывающей засухи.

Смотрю в его родные серые глаза — в них нет ни капли фальши, ни тени двойного дна.

Только мой Глеб. Тот самый, за которым я всю жизнь как за каменной стеной.

Я тянусь к мужу, и мы сливаемся в долгом поцелуе. Он целует меня так же трепетно и жадно, как двадцать лет назад.

Мелодия стихает.

Глеб нехотя выпускает меня из объятий, обещает принести бокал ледяного напитка. Но я отказываюсь и он поцеловав меня еще раз, скрывается в толпе смеющихся гостей.

Я остаюсь стоять у края террасы. Меня откровенно штормит. Внутри бушует дикий коктейль из адреналина, нахлынувшего облегчения и остаточного страха.

Господи, как же я правильно сделала, что не поверила этой наглой пигалице!

Несомненно Карина лжет.

Каждое ее слово — это грязная ложь мстительной, пойманной с поличным дряни.

Сейчас она просто заговорила с моим мужем, специально встала к нему вплотную и изобразила эту пошлую, вызывающую интимность, только чтобы выбить у меня почву из-под ног.

Чтобы сделать мне больно.

А мой Глеб именно такой, каким я его знаю всю жизнь. Верный. Надежный. Мой.

Я делаю глубокий вдох, собираясь вернуться к столикам, но…

«Проверьте бардачок его машины, тетя Лена. Квартира на набережной…»

Ядовитый, звенящий голос Карины внезапно пульсирует в висках.

Эта мысль — как заноза, глубоко загнанная под ноготь. Она нарывает, не давая мне покоя.

Откуда Карина взяла эту деталь? Почему именно бардачок? Почему набережная?

Я оглядываюсь.

На лужайку уже опустились густые, бархатные летние сумерки, вспыхнули желтые огоньки гирлянд.

Все увлечены фуршетом, звонко смеется Света, громко спорят о чем-то коллеги мужа.

Мое короткое отсутствие никто не заметит.

Я просто проверю. Открою этот чертов бардачок, увижу там страховку и влажные салфетки, и навсегда закрою этот вопрос. Чтобы даже тени сомнения не осталось.

Решение принято. Я бесшумно скольжу в дом.

В прихожей царит прохладный полумрак.

На консольном столике, у огромного зеркала, лежит тяжелый брелок — ключи от машины Глеба. Я хватаю их, и металл неприятно обжигает ладонь.

Быстрым шагом, почти бегом, я прохожу по коридору к тяжелой двери, ведущей в гараж.

Запах бензина и масел бьет в нос.

В гараже темно и гулко.

Огромный вылизанный до блеска силуэт внедорожника мужа тускло поблескивает в свете лампы.

Я нажимаю кнопку на брелоке.

Громкий щелчок разблокировки замков бьет по натянутым нервам.

Я дергаю тяжелую дверь пассажирского сиденья. Сажусь на прохладную кожу. Мои руки начинают трястись, и я с трудом могу собрать непослушные пальцы в кулак.

Смелей, Лена. Давай. Докажи себе, что Карина — просто лживая мразь.

Протягиваю руку к изящной хромированной ручке бардачка. Тяну на себя.

Панель плавно откидывается вниз. Внутри загорается тусклый свет.

Мой взгляд лихорадочно шарит по содержимому.

Стопка каких-то чеков и квитанций. Дорогая перьевая ручка. Запасные солнцезащитные очки в кожаном футляре. Коробка мятных леденцов.

Я уже готова шумно, с нервным смешком выдохнуть и обругать себя за паранойю, как вдруг…

Моя рука, инстинктивно потянувшаяся перебрать бумаги, замирает в воздухе.

Под сложенным вдвое страховым полисом, в самом дальнем, темном углу пластиковой ниши, тускло поблескивает металл.

Сердце пропускает один удар. Второй. А потом срывается в болезненный галоп.

Я протягиваю онемевшие пальцы. Медленно отодвигаю полис в сторону. И достаю небольшую связку.

Тяжелый черный магнитный ключ от современного домофона. И два длинных, сложных ключа с перфорацией — такие ставят на дорогие, массивные двери в элитных новостройках.

Воздух в салоне машины мгновенно испаряется.

Мои легкие сжимаются, превращаясь в крошечные, бесполезные комочки, которые не могут захватить ни капли кислорода.

Я сижу в абсолютной, звенящей тишине гаража, сжимая в ладони этот холодный, острый металл.

И с каждым ударом сердца зубья этих ключей вспарывают мне грудную клетку, методично и безжалостно проворачиваясь внутри.

У нас в семье принято согласовывать крупные траты. И о такой покупке муж мне ничего не говорил.

«Кого из нас двоих выберет Глеб…»

Связка выскальзывает из моих ослабевших пальцев и с глухим звоном падает на черную кожу сиденья. Темнота перед глазами взрывается ослепительно белыми, режущими вспышками.

Карина не врала.

Господи милосердный… она не врала.

Глава 11

Елена

Снова беру ключи в руку. Металл жжет ладонь сквозь онемевшую кожу, словно раскаленное клеймо.

Я медленно, недоверчиво подношу ее ближе к тусклому плафону освещения салона.

Два сложных, длинных ключа с перфорацией и плоский черный кругляш от домофона.

А к кольцу прицеплена крошечная, потертая пластиковая бирка.

На ней выцветшим маркером, небрежным почерком Глеба — тем самым, которым он подписывает мне открытки к годовщинам — выведено: «д. 12, кв. 88».

Дом двенадцать. Квартира восемьдесят восемь.

Мир сужается до этих чернильных цифр.

Воздух в гараже становится густым и тягучим. Его ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Меня накрывает боль разрывающая грудную клетку. Я сгибаюсь пополам, упираясь лбом в холодный пластик приборной панели.

«Я самый счастливый мужчина на свете...» — бархатный шепот Глеба все еще звучит в моих ушах, пока перед глазами стоит эта чертова бирка.

Двадцать пять лет.

Четверть века я дышала этим человеком.

Я стелила ему постель, родила ему сына, строила этот идеальный дом, где каждая мелочь свидетельствует о нашей нерушимой любви.

А он… он завел любовницу и купил ей квартиру. Если она будет уступчивой, вспоминаю я слова Карины.

Дом двенадцать, квартира восемьдесят восемь. Место, где он сбрасывает маску идеального мужа. Место, где чужие, молодые руки скользят по его плечам.

Из горла вырывается жалкий, задушенный скулеж. Я зажимаю рот свободной рукой, чтобы не закричать в голос.

Но я не могу здесь сломаться. Не сейчас.

Холодный, колючий пот выступает вдоль позвоночника.

В любую секунду дверь в гараж может распахнуться.

Глеб спустится за мной с бокалом янтарного напитка, с этой своей обволакивающей улыбкой лжеца.

Если он застукает меня здесь, с этими ключами в руках, он поймет,что я все знаю.

И он выкрутится, соврет, спрячет концы в воду. А я навсегда останусь параноидальной дурой, воюющей с ветряными мельницами.

Мне нужны доказательства.

Мне нужно собственными глазами увидеть измену, чтобы выжечь из себя любовь к мужу каленым железом.

Мои пальцы судорожно сжимаются на связке.

Я должна сделать дубликаты. Прямо сейчас, пока праздник в разгаре и пока я могу незаметно исчезнуть.

Я бросаю страховой полис обратно в бардачок, захлопываю его.

Выскальзываю из внедорожника мужа, бесшумно закрыв дверь, и на ватных ногах кидаюсь к своей машине, стоящей в соседнем боксе.

Пальцы дрожат так, что я не с первого раза могу нажать кнопку запуска двигателя.

Мотор тихо рычит.

Хватаю телефон с приборной панели и быстро, остервенело печатаю сообщение Глебу:

«Ужасно разболелась голова, мигрень. В аптечке пусто, выскочила до круглосуточной аптеки. Буду минут через 20. Займи гостей, целую».

Отправляю. Нажимаю на газ.

Ворота гаража плавно ползут вверх. Я вылетаю на вечернюю улицу, оставляя позади свой красивый дом.

Слезы застилают глаза, фонари сливаются в размытые желтые полосы.

Я мчусь по пустой дороге, вжимая педаль в пол, словно пытаюсь убежать от самой себя, от той Елены, которая еще час назад была безмерно счастлива.

В голове бьется только одна мысль: надо успеть.

Торговый центр на въезде в наш поселок работает до десяти.

Я влетаю на подземную парковку, бросаю машину вкривь и вкось, даже не посмотрев на разметку.

Бегу по ярко освещенным, режущим глаза коридорам торгового центра.

Музыка из бутиков, смех запоздалых покупателей — все это доносится до меня как сквозь толщу мутной воды.

Я вижу крошечный островок металлоремонта. Мастер уже собирает инструменты, протирает стойку тряпкой.

— Пожалуйста, — мой голос звучит надломленно, хрипло, я кладу ключи на стекло витрины, едва не разбивая его. — Умоляю. Мне очень срочно. Любые деньги. Сделайте дубликаты всего. И от домофона тоже.

Мастер поднимает на меня недовольный взгляд, но, видимо, что-то в моем лице — растекшаяся тушь, бледность или безумный, загнанный блеск в глазах — заставляет его молча взять связку.

— Пять минут, — бурчит он, включая станок.

Визг фрезы, вгрызающейся в металл, режет по натянутым нервам.

Сноп золотистых искр сыплется на черный поддон. Я смотрю на них и чувствую, как этот визжащий станок прямо сейчас распиливает надвое мою жизнь. Мою веру. Мою любовь.

Все уничтожается с этим мерзким, скрежещущим звуком.

— Готово.

Я расплачиваюсь не глядя, сунув ему смятую купюру. Сгребаю со стойки оригиналы и новенькие, еще теплые, блестящие дубликаты.

Иду обратно к машине, сжимая в кулаке свою внезапную добычу.

Острые зубцы новых ключей до боли впиваются в кожу ладони, но эта физическая боль отрезвляет. Она замораживает слезы, превращая их в лед.

Я сажусь за руль, бросаю оригиналы на пассажирское сиденье, чтобы вернуть их в бардачок мужа. А дубликаты крепко сжимаю в руке.

Теперь у меня есть доступ. У меня есть номера: дом 12, квартира 88. Осталось узнать улицу. Город, конечно же Москва. Ну, или Петербург.

Хотя, второе, вряд ли.

Глеб любит все свои дела оптимизировать. И он не станет покупать квартиру так далеко от Москвы.

Грудь тяжело вздымается.

Смотрю в лобовое стекло, в темноту подземной парковки, и мои губы кривятся в болезненной усмешке.

Карина сказала — набережная. В нашем городе всего три элитных района с новыми домами на набережной.

И я найду эту чертову двенадцатую высотку. Найду, даже если мне придется обойти их все пешком.

Глава 12

Макс

Я иду по идеально ровному газону, и каждый шаг дается с таким трудом, будто к моим ногам намертво привязаны свинцовые гири.

Праздничный гул, смех гостей, звон бокалов — все это сливается в оглушительную, невыносимую какофонию. Я словно контуженный, бреду сквозь толпу, не замечая лиц.

Мой взгляд прикован только к одной точке.

Алина. Моя Алина.

Она опять сидит в плетеном кресле под раскидистой яблоней, склонившись над коляской. Тонкий, изящный профиль, выбившаяся из прически светлая прядь, мягкая улыбка.

Какая же она красивая. Какая чистая, светлая, родная. И каким же чудовищно грязным, измазанным в дерьме я чувствую себя по сравнению с ней.

Оглядываюсь по сторонам.

Карины и след простыл. Но так только лучшему.

Видеть ее не могу.

А еще у меня все внутренности скручиваются в тугой, болезненный узел.

Что я наделал?

Боже мой, какой же я непроходимый, самоуверенный идиот!

Ради чего я рискнул всем этим? Ради пяти минут потной, животной возни на кровати с этой лживой дрянью?

Я подхожу ближе.

Соня уже проснулась — она кряхтит, трясет пухлыми ножками, смешно морщит носик.

— Давай... давай я помогу, — хрипло выдавливаю я, перехватывая дочь из рук жены.

Беру Соню на руки, прижимаю к груди.

Этот теплый, невесомый комочек, пахнущий детской присыпкой и теплым молоком, доверчиво утыкается мне в ключицу.

Меня прошибает такой волной острой, физической боли, что перехватывает дыхание.

Это моя кровь. Моя семья. Мой единственный, настоящий мир, который я собственными руками поставил на край пропасти.

Алина поднимает голову.

В ее глазах — тех самых, в которые я смотрел, когда клялся ей в любви у алтаря — нет ни капли той пошлости, в которой я только что вывалялся.

Но ее мягкая улыбка медленно гаснет.

Алина хмурится. Взгляд становится цепким, сканирующим, и подозрительным.

— Макс? — она напрягается, чуть подаваясь вперед. — На тебе лица нет. И руки... у тебя руки трясутся. Что-то случилось?

Слова застревают в пересохшем горле.

Три дня.

У меня есть три дня, прежде чем моя мать уничтожит мою жизнь.

Я смотрю на Алину и до одури, до животной паники боюсь, что больше никогда в жизни она не взглянет на меня с такой нежностью.

Что этот теплый, любящий взгляд сменится ледяным презрением и брезгливостью.

— Да. Случилось, — выдыхаю я, не в силах соврать.

Алина мгновенно бледнеет. Ее пальцы судорожно вцепляются в подлокотники кресла, глаза расширяются от ужаса.

— Что?! Что такое?! Соня? Твои родители?! Макс, не молчи!

— Нет, нет... — я тяжело опускаюсь перед ней на одно колено, прижимая к себе Соню одной рукой, а другой отчаянно хватая ледяные, дрожащие пальцы жены. — Все живы. Ничего страшного не произошло. Успокойся, родная, пожалуйста...

Смотрю прямо в ее расширенные зрачки, и моя грудная клетка ходит ходуном от невыносимого, рвущегося наружу отчаяния.

Это не игра. Я не пытаюсь ею манипулировать.

Меня трясет от чистого, концентрированного страха потерять их.

— Я просто... стоял там, в толпе, — мой голос ломается. — Смотрел на вас издалека. И вдруг понял насколько вы мне дороги. Насколько я ничтожен без вас.

Я сжимаю ее пальцы, словно утопающий схватившийся за спасательный круг.

— Алина, я так боюсь вас потерять, — горячо шепчу я, не замечая, как голос срывается на жалкий хрип. — Вы — вся моя жизнь. Слышишь? Вся. Мне больше ничего в этом мире не нужно. Ничего. Только вы.

Чувствую, как по моей щеке, обжигая кожу, медленно катится одинокая, тяжелая слеза. Я плачу не от жалости к себе.

Я плачу от ненависти к тому ублюдку, которым я стал полчаса назад, и от ужаса перед той расплатой, которая неминуемо надвигается на нас.

Алина замирает.

Ее первоначальный испуг растворяется, сменяясь растерянной нежностью.

Она осторожно высвобождает одну руку и ласково зарывается пальцами в мои волосы, поглаживая меня, как маленького, запутавшегося мальчика.

— Господи, Макс... ну ты чего? — шепчет она с облегченным выдохом, и в ее голосе звучит столько любви, что это режет меня без ножа. — Родной мой... Кто же нас отнимет? Мы здесь, сс тобой. Я тоже очень сильно тебя люблю.

Каждое ее слово, как удар хлыстом по открытой ране.

Я не заслуживаю этого прощения авансом. Я заслуживаю, чтобы она плюнула мне в лицо.

Резко поднимаю голову.

Смаргиваю слезу, заставляю себя нацепить кривую, извиняющуюся улыбку, и аккуратно, бережно перекладываю Соню обратно в руки матери.

— Прости, — я отстраняюсь, порывисто вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Прости, Лин. Я, кажется... лишнего выпил. Напиток крепкий попался, да и на жаре развезло. Расчувствовался, как последний идиот.

Я не могу больше смотреть в ее чистые, доверчивые глаза. Это пытка, которую я не в силах вынести.

— Пойду в дом... умоюсь холодной водой, — бросаю я скомкано.

Круто разворачиваюсь и почти бегом направляюсь к террасе, даже не оглядываясь.

И спиной чувствую, как растерянная Алина смотрит мне вслед.

Глава 13

Карина

Сумерки густыми, чернильными мазками ложатся на газон.

Гирлянды вспыхивают теплым желтым светом. Но для меня этот свет — холодный свет софитов на сцене, где я готовлюсь сыграть свою главную роль.

Праздник медленно, лениво идет на спад.

Гости разбились на кучки, кто-то уже прощается.

Пора. Больше нельзя тянуть.

Я стою в тени раскидистого клена и хладнокровно, как шахматист перед решающей партией, просчитываю ходы.

Таймер тети Лены тикает.

Рано или поздно эта старая стерва взорвет бомбу, и Глеб узнает, что я раздвигала ноги перед его сыном.

Как сделать так, чтобы в тот же момент он не вышвырнул меня прочь, как подзаборную кошку?

Ответ вспыхивает в мозгу с ослепительной, гениальной простотой.

Мужчины — это животные.

Красивые, облеченные властью, затянутые в дорогие костюмы, но животные.

Ими правят первобытные инстинкты.

А самый сильный инстинкт самца — это защита своей территории и конкуренция за самку.

Если Глеб решит, что я добровольно спала с Максом — я стану для него дешевкой. Но если я заставлю его поверить, что Макс взял меня силой, шантажом, запугиванием...

О, это меняет все.

Я стану жертвой.

Хрупким, сломанным трофеем, который отчаянно нуждается в спасителе.

А Глеб обожает быть спасителем. И обожает уничтожать соперников. Даже если этот соперник — его собственный, никчемный сынок.

Делаю глубокий вдох. Слегка растрепываю волосы.

Растираю пальцами кожу под глазами, чтобы размазать тушь, и с силой, до боли прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы на глаза навернулись настоящие слезы.

Тело мгновенно включается в игру. Плечи опускаются, губы начинают мелко, жалко дрожать.

Нахожу Глеба у пустующего барбекю — он стоит один, допивая янтарный напиток и задумчиво глядя на тлеющие угли. Лены рядом нет.

Идеальный момент для претворения в жизнь моего плана.

Я выбегаю из темноты, словно загнанный зверек.

— Глеб Сергеевич... — мой голос срывается на задушенный всхлип.

Он резко оборачивается. Его расслабленное лицо мгновенно каменеет.

Он видит мои слезы, мою дрожь, мои судорожно сцепленные на груди руки.

— Карина? — мужчина делает быстрый шаг ко мне, отставляя стакан на кирпичную кладку.

В его голосе звенит неподдельная тревога.

— Что стряслось? На тебе лица нет.

Я отступаю на полшага, картинно вжимая голову в плечи, будто жду удара.

— Пожалуйста...

По моей щеке катится идеальная, тяжелая слеза, прочерчивая мокрую дорожку по размазанной туши.

— Помогите мне уйти. Только не говорите маме, умоляю вас... Я просто хочу домой.

— Кто тебя обидел? — его тон падает до угрожающего, рокочущего баса. Глеб нависает надо мной, заслоняя от всего мира.

— Имя, Карина.

Я закрываю лицо руками и начинаю крупно, беззвучно трястись в рыданиях.

— Это... это Макс, — выдавливаю я сквозь пальцы глухо, с надрывом. — Он зажал меня в коридоре... затащил в спальню на первом этаже... Я не хотела, Глеб Сергеевич, клянусь вам! Я вырывалась! Но он... он такой сильный.

Глеб вздрагивает, словно я ударила его ножом под ребра.

— Что он сделал? — слова вылетают из его рта ледяной, режущей крошкой.

— Он сказал, что если я закричу, он всем расскажет, что это я на него вешалась, — я убираю руки от лица и смотрю на него снизу вверх огромными, полными ужаса глазами. — Что тетя Лена мне не поверит и уничтожит мою маму. Я так испугалась... А он воспользовался этим. А теперь... теперь он угрожает, преследует... Глеб Сергеевич, мне страшно!

Я подаюсь вперед и, словно обессилев, утыкаюсь лбом в его широкую, твердую грудь.

Его руки инстинктивно, жестко смыкаются на моих плечах. Я чувствую, как ходит ходуном грудная клетка Глеба, как бешено колотится его сердце.

Ловушка захлопнулась. Я кожей ощущаю, как в нем просыпается яростный, слепой альфа-самец.

— Тише. Никто тебя больше не тронет, — его голос звучит страшно. — Ты никуда не уйдешь, пока я не разберусь. Иди в мою машину, посиди там.

Он отстраняет меня, разворачивается и тяжелым шагом направляется к террасе.

Я не иду ни в какую машину.

Я скольжу за ним следом, прячась в густых тенях живой изгороди. У меня внутри все поет от восторга.

Глеб находит Макса у входа в дом. Макс выглядит так, словно его уже стошнило — бледный, потный, с безумным взглядом.

Глеб не говорит ни слова. Он подходит к сыну, молниеносно хватает его за воротник рубашки и с глухим ударом впечатывает спиной в кирпичную стену дома.

— Папа?! — хрипит Макс, выпучивая глаза от шока и нехватки воздуха. — Ты что...

— Закрой свою грязную пасть, ублюдок, — рычит Глеб.

Его лицо перекошено от бешенства, вены на шее вздулись.

— Ты вообще берега попутал? Насиловать девушек под крышей моего дома?! Под носом у своей жены?!

Глаза Макса расширяются до невероятных размеров.

До него доходит. Я не вижу, но чувствую, как в его зрачках отражается чистый, незамутненный ужас.

— Что?! Папа, нет! — он судорожно цепляется за стальные руки отца, пытаясь ослабить хватку. — Она врет! Она все врет! Она сама хотела! Она сама назначила цену, папа, клянусь!

— Я сказал — закрой пасть! — Глеб с силой встряхивает его, ударяя затылком о стену. — Ты конченый трус и ничтожество. Оправдываешься, обливая грязью девушку, которую запугал? Ты мне не сын после этого.

— Папа, выслушай меня! Мама знает! Мама нас видела, спроси у нее! — визжит Макс, окончательно теряя человеческий облик, срываясь на бабскую истерику.

— Не смей приплетать сюда мать! — Глеб бьет его наотмашь, тыльной стороной ладони по лицу. Голова Макса дергается.

Из разбитой губы тут же ползет тонкая красная струйка.

— Если ты еще хоть раз приблизишься к Карине... если я узнаю, что ты хотя бы посмотрел в ее сторону, я сотру тебя в порошок. Пойдешь дворы подметать, чтобы заработать на жизнь. Ты понял меня, мразь?

Глава 14

Глеб

С невыносимой тошнотворной брезгливостью разжимаю пальцы.

Макс, мой единственный сын, моя кровь и мое будущее, с жалким, скулящим хрипом сползает по кирпичной стене и плюхается на газон.

Он похож на тряпичную куклу, из которой вытащили стержень.

Смотрю на него сверху вниз, и внутренности скручивает от разъедающего чувства стыда.

Костяшки на правой руке саднят.

Я опускаю взгляд и вижу на своей коже кровь. Кровь моего сына.

Машинально вытираю кулак о полу своего пиджака. Плевать на то сколько он стоил.

Плевать на все.

Сейчас мне больше всего на свете хочется вымыть руки с хлоркой или сунуть их в кипяток, чтобы смыть с себя дурную кровь сына.

Кого я вырастил? Боже мой, кого я впустил в этот мир?

Разочарование жжет под ребрами раскаленной кислотой.

Трусливый, мягкотелый ублюдок, который не способен завоевать женщину и потому берет свое силой и шантажом, прячась под крышей отцовского дома.

А ведь это и моя вина.

Я слишком много работал, слишком мало был рядом.

А Лена… Лена со своей безграничной, слепой материнской любовью всю жизнь дула ему в задницу.

Сдувала каждую пылинку, прощала любую оплошность, выстилала перед ним ковровые дорожки.

Вот мы и вырастили инфантильного эгоиста, который уверен, что ему позволено все.

А Карина…

Перед моим мысленным взором мгновенно вспыхивает ее бледное, залитое слезами лицо.

Хрупкая, сломленная девушка, дрожащая в моих руках.

Бедная, невинная Карина пострадала только потому, что я не сумел воспитать из своего отпрыска настоящего мужчину.

И вместе с тяжелым, давящим чувством вины в мою кровь вдруг впрыскивается кое-что еще. Что-то темное и первобытное.

Я вспоминаю, как она доверчиво прижималась ко мне там, у изгороди.

Вспоминаю сладкий, дурманящий запах ее волос, обжигающий жар ее молодого тела, бьющийся под тонким шелком платья.

Меня кроет.

Меня заводит эта девушка так, как не заводил никто уже лет пятнадцать.

Заводит своей уязвимостью, своей мольбой о защите, своей отчаянной потребностью в сильном мужчине. Во мне.

Я круто разворачиваюсь, оставляя Макса валяться на траве, и иду к ней.

Карина ждет меня в тени деревьев, обхватив себя руками. Увидев меня, она делает робкий шаг навстречу.

— Идем, — я говорю это мягко, но тоном, не терпящим возражений.

Беру ее за ледяную, дрожащую ладонь.

— Я отвезу тебя домой. Здесь ты больше не останешься ни на секунду.

Мы спускаемся в гулкую прохладу гаража.

Я открываю перед ней пассажирскую дверь своего внедорожника, жду, пока она сядет, и только потом сажусь за руль.

Мотор отзывается сытым, мощным рыком. Мы выезжаем в душную, бархатную летнюю ночь, оставляя мой дом с почти завершившимся днем рождения Сони далеко позади.

В салоне темно, лишь желтые полосы уличных фонарей ритмично скользят по приборной панели и нашим лицам.

Я веду машину на автопилоте, чувствуя, как напряжение внутри кабины сгущается до такой степени, что скоро станет трудно дышать.

Скашиваю глаза на пассажирское сиденье и чувствую, как у меня пересыхает в горле.

Карина снова плачет. Но боже мой… как она это делает.

Никаких красных пятен на лице, никаких уродливых всхлипов или истерики.

Это тихая, невероятно красивая, кинематографичная скорбь.

Она откидывает голову на кожаный подголовник, и свет фонарей выхватывает из полумрака длинную, безупречно изогнутую лебединую шею.

На бледной коже мерцают дорожки слез.

Карина делает судорожный вдох, чуть меняет позу, поворачиваясь ко мне, и подол ее платья скользит вверх.

Мой взгляд помимо воли падает на ее обнаженное, матово-гладкое бедро.

Когда она выгибается, глубокий вырез на груди приоткрывает манящую ложбинку, вздымающуюся в такт ее прерывистому дыханию.

Я до скрежета сжимаю челюсти.

Оторвать от нее взгляд физически невозможно.

Карина — чистый, концентрированный соблазн, помноженный на абсолютную, трогательную беззащитность.

«Глеб, тормози, — бьет по вискам отрезвляющая мысль. — Держи себя в руках. Карина только что пережила ад. Она в шоке, она травмирована выходкой твоего сына. Ты будешь последней мразью на земле, если позволишь себе хоть намек на пошлость. Ты должен быть для нее стеной, а не очередным мерзавцем».

Я заставляю себя смотреть на дорогу, с силой стискивая руль, чтобы подавить дрожь в собственных руках.

— Глеб Сергеевич… — ее голос, низкий, хриплый, с надломом, разрезает тишину салона.

— Я здесь, Карина, — я стараюсь, чтобы мой голос звучал максимально спокойно и по-отечески надежно. — Тебе холодно? Прибавить температуру?

Она чуть качает головой. Свет выхватывает ее огромные, полные слез карие глаза, смотрящие прямо на меня.

— Я такая грязная, — шепчет она с такой болью, что у меня внутри все переворачивается. — Мне так мерзко от того, что он прикасался ко мне, Глеб Сергеевич. Я закрываю глаза и снова вижу это. Снова чувствую его. Это так страшно.

— Макс больше никогда к тебе не подойдет, — жестко, с металлом в голосе чеканю я.

— Я знаю, — она всхлипывает, и вдруг ее маленькая, горячая ладонь робко, словно ища защиты, ложится на мое бедро.

Меня прошибает высоковольтным разрядом. Дыхание со свистом застревает в легких.

Я замираю, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть ее, но от этого невесомого прикосновения тонких пальцев мой хваленый самоконтроль летит к чертовой матери.

— Я хочу стереть это из памяти, — вдруг выдыхает Карина.

Она подается чуть ближе, ее пальцы на моем бедре сжимаются чуть сильнее. В полумраке ее влажные губы приоткрыты, а взгляд становится лихорадочным и до безумия глубоким.

— Я хочу выжечь это ужасное воспоминание из своей головы. Заменить его… чем-то новым. Чем-то хорошим. И по-настоящему сильным.