Развод в 45. Лучше поздно, чем никогда

Глава 1

Елена

Звон хрустальных бокалов тонет в радостном гуле голосов и легкой музыке, льющейся из колонок.

Летний вечер дышит теплом, наш сад утопает в зелени и цветах, а я чувствую себя до неприличия, до головокружения счастливой.

Мне сорок пять, и сегодня мне кажется, что моя жизнь удалась абсолютно во всем.

Мой взгляд скользит по гостям — здесь собрались самые близкие: мои школьные подруги, коллеги по бизнесу, родственники.

На лужайке, в самом центре внимания, стоит мой Макс.

Высокий, широкоплечий, с открытой, обезоруживающей улыбкой. Он бережно держит на руках полугодовалую Соню, которая тянет пухлые ручки к его носу.

Я смотрю на своего красавца-сына, и грудь щемит от пронзительной гордости.

Какого парня я вырастила!

Настоящего мужчину — надежного, любящего, ответственного.

Рядом с Максом светится от счастья Алина — моя хрупкая, нежная невестка. Перевожу взгляд на нее и мысленно благодарю судьбу.

Как же повезло сыну встретить такую чудесную, светлую девушку, которая подарила нам это маленькое чудо — первую внучку.

— За родителей! — громко провозглашает тост мой коллега, поднимая бокал с шампанским. — И давайте не затягивать с братиком для нашей именинницы! Дети — это прекрасно!

Гости подхватывают тост радостным смехом. Алина густо краснеет, но с готовностью и смущенной улыбкой кивает, нежно прижимаясь плечом к мужу.

Меня отвлекает подошедшая Света, моя лучшая подруга, которая с упоением начинает рассказывать о недавнем отпуске.

Разговор затягивается минут на десять. Когда я снова поворачиваюсь к лужайке, чтобы позвать Макса сделать общее фото, сына нигде нет.

Алина о чем-то щебечет с подружками, Соня уже спит в коляске, а Макс словно испарился.

Пожав плечами, я направляюсь к дому. Наверное, пошел за напитками или переодеть более легкую рубашку.

Внутри дома царит приятная прохлада от кондиционеров.

Звуки праздника остаются за панорамными окнами, сменяясь густой, звенящей тишиной.

Я прохожу по коридору мимо кухни и замечаю, что дверь в дальнюю гостевую комнату слегка приоткрыта. Оттуда доносится странный ритмичный шорох и приглушенный, сдавленный женский вздох.

Сердце пропускает удар.

Мне бы развернуться и уйти, но материнский инстинкт и необъяснимая тревога заставляют меня толкнуть дверь.

Она распахивается почти бесшумно.

Я замираю на пороге, не в силах вдохнуть. Воздух в легких мгновенно превращается в битое стекло, вспарывая грудную клетку изнутри.

На разобранной гостевой кровати, среди смятых простыней лежит мой сын. А под ним, запрокинув голову и разметав по подушке светлые волосы, тяжело дышит Карина. Двадцатилетняя дочь Светы, которая выросла на моих глазах.

Ее тонкие пальцы с ярким красным маникюром лениво скользят по спине моего Макса. А глаза... ее глаза открыты. Она смотрит прямо на меня из-за его плеча.

И на ее припухших, влажных губах медленно расплывается довольная, издевательская улыбка.

Из моего горла вырывается короткий задушенный хрип.

Звук оказывается слишком громким.

Макс вздрагивает, резко оборачивается и, увидев меня, бледнеет так стремительно, что кажется, сейчас потеряет сознание.

Он вскакивает, судорожно натягивая брюки, путаясь в штанинах. Его лицо искажено паникой и стыдом.

Карина даже не думает прикрываться.

Потягиваясь с грацией кошки, она неспешно садится, и с откровенной скукой наблюдает за жалкими попытками Макса поскорее одеться. Затем ее цепкий взгляд встречается с моим.

В ее глазах нет ни капли раскаяния, ни тени смущения. Только триумф.

— Мама... — хрипло выдавливает Макс, делая шаг ко мне и протягивая руку. — Это... это не то, что ты... я все объясню.

Я чувствую, как внутри меня все выгорает, оставляя лишь пепел. Эмоции отключаются, уступая место первобытной ярости.

Мой идеальный сын сейчас вызывает только приступ острой, физической тошноты.

— Застегни ширинку, — от спокойствия в моем голосе мне вдруг становится жутко. — С тобой я поговорю позже. А сейчас оставь меня наедине с твоей любовницей.

Я специально не называю Карину по имени. Знаю, что так скорее до сына дойдет, что он натворил.

Макс сглатывает, нехотя подбирает с пола рубашку и выскальзывает за дверь, плотно закрывая ее за собой.

В комнате повисает тяжелая тишина.

Карина, наконец, небрежно набрасывает на плечи простыню. Берет с прикроватной тумбочки бокал, делает глоток, оставляя на стекле красный отпечаток, и вызывающе смотрит мне прямо в глаза.

— Я не ожидала такого от тебя, Карина, — выдыхаю я, стараясь сдержать гнев. Может, она сглупила, заигралась, и не поняла, что натворила.

Карина неспешно поправляет волосы, и ее влажные губы трогает едва заметная дерзкая усмешка. И я понимаю, что дура в этой комнате не Карина.

— Я не потерплю, чтобы мой сын изменял жене, — холодно цежу я почти по слогам. — У них маленькая дочь. Прекрасная семья.

Карина молчит, продолжая вызывающе смотреть на меня исподлобья.

— Прямо сегодня ты исчезнешь из их жизни навсегда, — делаю я шаг вперед, чувствуя, как внутри начинает дрожать натянутая струна. — Не будешь звонить, писать и искать встреч. Иначе…

— Иначе что? — вдруг звонко, с откровенной насмешкой перебивает она меня.

Карина отбрасывает простыню, встает с кровати босыми ногами на ковер. И, ничуть не стесняясь своей наготы, плавно, по-кошачьи, подходит ко мне вплотную.

На секунду я теряюсь, сбитая с толку этой чудовищной, непробиваемой наглостью.

В моей голове проносятся угрозы: «Иначе я расскажу твоей матери», «Иначе я уничтожу твою репутацию», но я не успеваю произнести ни звука.

— Иначе что, тетя Лена? — Карина останавливается в полуметре, картинно склоняя голову набок.

Ее глаза вспыхивают злым, торжествующим огнем.

— Выгоните меня с праздника? Устроите скандал при Алиночке? Пожалуетесь моей маме, как старая ябеда? Давайте. Только учтите одну крошечную деталь.

Глава 2

Елена

Я круто разворачиваюсь и буквально вылетаю из гостевой спальни, с силой захлопнув за собой дверь.

В коридоре никого нет, но в ноздрях все еще стоит тошнотворный, душный запах чужой похоти.

«Она лжет! Конечно, лжет!» — надрывно пульсирует в висках.

Я не верю.

Ни единому слову не верю!

Это же надо было додуматься — нести такой отвратительный бред про Глеба, лишь бы спасти свою шкуру!

Дешевая манипуляция загнанной в угол давалки.

Мой первый порыв — немедленно броситься обратно на лужайку, выцепить из толпы веселящихся гостей Свету, отойти в сторону и сказать прямо в лицо: «Твоя дочь сошла с ума! Иди и посмотри, в кого она превратилась!»

Я делаю несколько быстрых, рваных шагов по коридору, задыхаясь от душащего меня гнева, как вдруг чьи-то ледяные пальцы касаются моего предплечья.

— Мам… стой! — сбивчивый шепот Макса обжигает ухо.

Он преграждает мне путь, тяжело и загнанно дыша. Лицо серое, пуговицы на рубашке застегнуты вкривь и вкось, а в глазах плещется вина и стыд.

— Убери руки, — цежу я сквозь стиснутые зубы, пытаясь вырваться, но он держит отчаянно крепко.

— Мам, пожалуйста, — его голос ломается, срываясь на унизительный скулеж. — Только не говори Алине… Я все исправлю, клянусь! Это была ошибка, затмение! Я сам не понимаю, как это вышло. Но главное… главное, отцу ни слова, слышишь?

Я замираю, с отвращением вглядываясь в искаженные паникой черты собственного сына.

— Папе это разобьет сердце, — горячо и отчаянно шепчет Макс, заглядывая мне в глаза. — Ты же знаешь, как он ко мне относится… Как он боготворит нашу семью. Он меня проклянет, мам. Он этого не переживет. Не говори ему, умоляю!

Я судорожно выдыхаю, и из груди вырывается короткий, потрясенный ах.

Слова сына отрезвляют и приводят в чувство.

Господи, на меня и правда словно помутнение нашло в той проклятой комнате!

Как я могла хотя бы на долю секунды, хотя бы на один удар сердца позволить ядовитым словам этой стервы посеять во мне сомнение?

Поверить чужой, насквозь испорченной девке, пусть даже это дочь моей лучшей подруги?

Ведь мой Глеб — он другой. Он абсолютно другой! Он честный, справедливый. И он до сих пор любит меня.

Гнев отступает, и грудь заполняет щемящая, спасительная нежность.

Мой сильный, надежный, бесконечно преданный Глеб. Моя каменная стена.

Человек, который за двадцать пять лет брака ни разу — ни единым взглядом, ни единым жестом — не дал мне повода усомниться в своей любви.

Я вспоминаю его теплые, смеющиеся глаза сегодня утром, то, как он целовал мои руки, как бережно и гордо держал на руках маленькую Соню.

Он дышит нами. Он живет этой семьей, каждым ее вздохом.

Для него верность, честь, наш дом — это не пустые звуки, это монолитный фундамент, на котором держится вся его жизнь.

Глеб скорее умрет, чем предаст то, что мы строили годами. И представить его рядом с этой развязной, расчетливой и пошлой дрянью?

Какая нелепость! Какая чудовищная, грязная ложь, придуманная только для того, чтобы сбить меня с толку.

Я молча вцепляюсь в его руку — так крепко, что ногти болезненно впиваются сквозь тонкую ткань рубашки.

— Пошли, — глухо бросаю я и почти силком тащу его за собой по коридору.

Вталкиваю Макса в полутемный кабинет мужа, пропахший кожей и сандалом.

Захлопываю тяжелую дубовую дверь, отсекая нас от праздничного гула и прислоняюсь спиной к стене. Грудь ходит ходуном.

Мой сын стоит посреди комнаты — жалкий, растрепанный, с затравленным, бегающим взглядом.

Где тот уверенный в себе, сильный мужчина, которым я так пронзительно гордилась всего полчаса назад? Передо мной трусливый мальчишка, пойманный с поличным.

— Я даю тебе ровно три дня, — мой голос звучит неестественно ровно, словно натянутая до предела гитарная струна. — Три дня, Макс. Ты сядешь перед Алиной, расскажешь ей всю правду от первого до последнего слова и будешь на коленях вымаливать у нее прощение.

Он дергается, как от удара хлыстом. Глаза расширяются от животного ужаса.

— Мама… ты в своем уме?! — хрипит он, делая шаг ко мне. — Какое признаться? Какая правда?! Она же уйдет! Она заберет Соню, она меня возненавидит!

— Если через три дня ты не скажешь ей сам, — чеканю я каждое слово, глядя прямо в его расширенные от паники зрачки, — это сделаю я.

— Ты не посмеешь! — внезапно взрывается Макс.

Страх на его лице резко сменяется отчаянной, загнанной злобой.

— Ты моя мать! Ты должна быть на моей стороне, защищать меня! Зачем ты лезешь?! Ты хочешь своими собственными руками разрушить мою жизнь?!

— Твою жизнь?! — я срываюсь на крик, но тут же, испугавшись, что нас услышат, понижаю голос до звенящего, яростного шепота. — Ты сам ее разрушил! Растоптал, разорвал в клочья, когда стягивал штаны перед этой наглой девкой, пока твоя жена баюкала вашу дочь на лужайке!

Я делаю резкий шаг к нему. Внутри все клокочет от невыносимой боли и омерзения.

— Ты обманул ее, Макс. Ты предал свою семью. А ты — Пименов! — я с силой, почти до синяка, тычу указательным пальцем в его грудь, заставляя сына отшатнуться. — Слышишь меня? Пименовы так себя не ведут!

Сын облизывает пересохшие губы и отводит взгляд. Теперь он смотрит себе под ноги.

— Твой отец из кожи вон лезет всю жизнь, чтобы быть для тебя примером, чтобы научить тебя чести, верности и мужской ответственности! Мы не лжецы и не предатели! Мы не бьем в спину тех, кто нас любит!

Макс в отчаянии хватается за голову, его пальцы судорожно путаются в волосах. Он выглядит так, словно его сейчас стошнит.

— Мам, ну пожалуйста… — он снова переходит на унизительный, скулящий тон. — Этого больше никогда не повторится, клянусь тебе всем святым! Алина ничего не узнает, и мы будем счастливы, как раньше… Никто не пострадает! Зачем все ломать из-за одной глупой ошибки? Прошу тебя, умоляю, не порти мне жизнь!