Развод в 60: После инфаркта Всё по новой

Глава 1. Лавина в Верхнем Кедре

Мороз кусал за щеки с той деловитой, сухой жадностью, которая бывает в уральской тайге только к концу декабря. Снежный наст под моими широкими снегоступами не просто хрустел - он звенел, как битое бутылочное стекло. Я остановилась у поваленного, выбеленного временем кедра, чтобы перевести дух. Пар от тяжелого дыхания тут же оседал колючим инеем на высоком воротнике моего рабочего пуховика.

Мне шестьдесят лет. С каждым годом этот двенадцатикилометровый маршрут по пересеченной местности дается все тяжелее. Суставы ноют, реагируя на перепады давления, а тяжелый советский бинокль на груди, с которым я не расстаюсь уже лет двадцать, кажется свинцовым. Но я упрямо продолжаю сюда ходить. Тайга - это абсолютно честное пространство. Здесь нет недомолвок, двойных смыслов и скрытых мотивов. Дерево - это просто дерево. Следы рыси на снегу - это просто следы рыси, они не пытаются казаться чем-то иным. Если ты оступился - ты замерзнешь. Если не заметил метку на коре - заблудишься. Природа не врет. В отличие от людей.

Я сняла толстую меховую рукавицу с правой руки. Пальцы мгновенно обдало ледяным холодом. Достав из бокового кармана рюкзака небольшую термокружку, я открутила крышку. Горячий кофе обжег пересохшее горло, оставляя на языке яркий, пряный привкус кардамона.

Это Кирилл его сварил.

Мой муж. Заботливый, статный, с аккуратной сединой на висках и неизменной улыбкой. Сегодня утром, пока я зашнуровывала жесткие ботинки в нашей безупречно чистой, подогреваемой прихожей, он сам стоял у дорогой кофемашины. Сам отмерял специи. Сам залил кипяток в мой рабочий термос и заботливо проверил застежки на экипировке. От него пахло хорошим парфюмом, дорогим табаком и уютом.

- Надюша, - сказал он своим обволакивающим, бархатным голосом, мягко поправляя флисовый шарф на моей шее. - Ну куда ты опять собралась в этот лес? У тебя же давление вчера весь вечер скакало. Оставь ты этих своих росомах егерям, у них зарплата за это идет. Посидела бы дома, отдохнула. Я вечером пораньше с комбината вернусь, стейки нам пожарю, вино твое любимое открою.

Я тогда лишь улыбнулась и отмахнулась. Кирилл всегда так делает. Он окутывает меня такой плотной пеленой заботы, что иногда в ней становится трудно дышать. Наш дом - двухэтажный коттедж из калиброванного бревна с системой умного климата - давно превратился для меня в своеобразную бархатную клетку. Кирилл контролирует все: какие таблетки я пью, какую обувь ношу, с кем общаюсь. Любую мою попытку отстоять независимость он гасит ласковой улыбкой и чашкой горячего чая. За тридцать лет брака я привыкла считать, что мне невероятно повезло. Ведь у других мужья пьют, гуляют, ничего по дому не могут, а мой - респектабельный владелец лесоразделочного комбината, который на выходных надевает фартук и сам готовит мясо.

Спрятав термос обратно в рюкзак, я натянула рукавицу и двинулась дальше. До нужной узловатой сосны, где мы с нашим молодым айтишником Яном закрепили фотоловушку, оставалось метров триста по прямой. В этом квадрате, на самом краю Национального заповедника, на прошлой неделе видели свежие следы самки таежного оленя. А если повезет, камера могла заснять и кого-то из крупных хищников. Предвкушение рабочей удачи заставило меня ускорить шаг.

Я подошла к толстому стволу сосны. Скинула рюкзак на жесткий, как камень, мох у корней. Пришлось снова снять рукавицы и сунуть их в глубокие карманы пуховика. Голыми руками на пятнадцатиградусном морозе откручивать пластиковый защитный колпачок с камеры - то еще удовольствие. Пальцы быстро покраснели, стали непослушными деревяшками. Я достала из внутреннего кармана защищенный служебный планшет и вставила кабель в разъем фотоловушки.

Экран тускло засветился на морозе. Ползунок синхронизации полз мучительно медленно. Я переминалась с ноги на ногу, чтобы не закоченеть окончательно. Наконец система пискнула, сообщая об успешном подключении. На экране появилась папка с новыми файлами.

Я открыла первое видео.

Улыбка, блуждавшая на моих губах, застыла, а затем медленно сползла, уступая место ледяному, парализующему недоумению.

Вместо серой шкуры зверя на экране появилась глухая бревенчатая стена. Я сразу узнала это место. Старый охотничий кордон, заброшенный уже лет пять, находящийся в паре километров отсюда, чуть ниже по склону. Картинка была кристально четкой, камера перешла из инфракрасного режима в дневной - значит, запись была сделана вчера днем, когда светило солнце.

В объектив боком вошел мужчина в дорогой зимней куртке цвета хаки.

Кирилл.

Мозг следопыта в первые секунды сработал абсолютно автономно, отсекая эмоции и хладнокровно анализируя факты. Что он здесь делает? Он же вчера утром уехал на своей машине в город, сказав, что у него важное многочасовое совещание с мэром по поводу новых квот на вырубку.

Следом за моим мужем в кадре появилась женщина. Я узнала ее мгновенно. Фиона Ничкова. Главный геодезист из его же компании "Кедр-Пром". Ей тридцать пять, она умна, амбициозна и никогда не скрывала своей хищной хватки. Мой взгляд, привыкший выхватывать детали в лесу, зацепился за ее обувь. На ней были дорогие, профессиональные трекинговые ботинки Lowa с характерной красной шнуровкой, которые оставляли глубокие рубчатые следы на снегу.

На экране Кирилл подошел к ней вплотную. Резким, уверенным, собственническим жестом он прижал Фиону к бревенчатой стене кордона. Его руки по-хозяйски легли на ее талию, сминая яркую ткань куртки. Фиона запрокинула голову, беззвучно смеясь, а затем обхватила моего мужа за шею, притягивая к себе.

Камера писала звук. Сквозь тихое шипение микрофона и шелест хвои я услышала голос. Тот самый голос, который сегодня утром уговаривал меня беречь здоровье.

- Не дергайся, - сказал Кирилл хрипло, зарываясь лицом в изгиб ее шеи. - У нас пара часов точно есть.

Фиона что-то промурлыкала в ответ, ее пальцы скользнули по груди Кирилла, расстегивая верхнюю пуговицу его куртки. Он чуть отстранился и привычным, до боли знакомым жестом поправил кожаный ремешок своих тяжелых швейцарских часов. Я знала этот жест наизусть. Он всегда делал так, когда задерживался "на совещаниях" или рассказывал мне о "непредвиденных поломках на линии". Жест лжеца.

Глава 2. Анатомия милосердия

- Да, я оплачу спецборт из Москвы, если понадобится. Любые препараты, Степан Ильич, вы только скажите. Главное - вытащите ее. Я без нее не смогу.

Голос звучал глухо, словно пробивался сквозь толщу мутной, ледяной воды. Он был мягким, вибрирующим от тщательно сдерживаемого отчаяния. Я знала этот баритон так же хорошо, как трещины на коре старого кедра у моего крыльца.

Сначала вернулись запахи. Резкий, бьющий по рецепторам аромат хлорамина и медицинского спирта смешивался с чем-то до тошноты инородным в этом стерильном месте. Запах дорогого табака и кардамона.

Потом пришла боль. Она уже не раздавливала грудную клетку ледяным шипованным колесом, как там, в тайге. Теперь это была тяжелая, тупая бетонная плита, уложенная прямо под ключицы. Горло саднило так, будто я глотала битое стекло, а в носу мешались жесткие пластиковые трубки.

Я с огромным трудом разомкнула тяжелые, склеившиеся веки. Белесый свет люминесцентных ламп палаты интенсивной терапии безжалостно резанул по глазам. Слева ритмично и равнодушно пикал кардиомонитор.

- Надюша...

В поле моего расфокусированного зрения появилось лицо. Кирилл. Он сидел на жестком больничном стуле, придвинутом вплотную к моей койке. Мой идеальный муж. Сейчас он выглядел так, словно сам пережил инфаркт: дорогие часы съехали на запястье, рукава белоснежной рубашки, сшитой на заказ, были небрежно закатаны, обнажая предплечья. На подбородке серебрилась суточная щетина. Тщательно выверенный, безупречный образ убитого горем, любящего супруга, который провел ночь у постели умирающей жены.

Он осторожно накрыл мою правую кисть своими теплыми, большими ладонями. Кожа на моих пальцах горела огнем из-за первой степени обморожения - я ведь сняла тогда рукавицу на морозе. От контраста температур я слабо поморщилась.

- Девочка моя, - выдохнул он, и в его голосе дрогнула совершенно искренняя слеза. - Ты так меня напугала. Я места себе не находил, пока тебя оперировали.

От его прикосновения меня окатило физической, животной дурнотой. В памяти мгновенно, с болезненной четкостью вспыхнул кадр с экрана планшета: эти же самые ухоженные руки по-хозяйски сминают яркую куртку Фионы, прижимая ее к бревенчатой стене старого кордона.

Я попыталась выдернуть свою руку, но тело мне не подчинялось. Мышцы стали ватными, лишенными какого-либо тонуса. Я была абсолютно, пугающе беспомощна.

- Кордон... - попыталась сказать я, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий, сиплый хрип. Я сглотнула вязкую слюну, чувствуя вкус железа на губах, и предприняла вторую попытку, глядя прямо в его участливые глаза. - Я видела... Фиона. Ты и она.

Я ждала, что он отшатнется. Что побледнеет, начнет бегать глазами, оправдываться или злиться, как делает любой пойманный на лжи человек.

Но Кирилл даже не моргнул. Выражение его лица не изменилось ни на йоту. Он лишь тяжело, с бесконечной, удушающей нежностью вздохнул и погладил меня по спутанным волосам.

- Тише, Надюш. Не волнуйся, тебе нельзя напрягаться.

Затем он поднял глаза и посмотрел куда-то поверх моей головы. Я с трудом скосила взгляд. Оказывается, в изножье моей кровати стоял пожилой врач в синем хирургическом костюме.

- Вот видите, Степан Ильич, - с горькой, понимающей улыбкой произнес мой муж. - Опять. Всю ночь в бреду чье-то имя повторяла. То кордон какой-то, то Фиона...

Врач подошел ближе, шурша картой пациента. На его уставшем лице читалось профессиональное сочувствие. Он не был куплен Кириллом, нет. Он просто был врачом, который привык доверять медицинским фактам.

- Это нормально, Кирилл Сергеевич, - успокаивающе кивнул доктор, проверяя капельницу. - Надежда Викторовна, вы меня слышите? Вы в районной больнице. У вас был инфаркт миокарда. Вы пролежали на морозе в снегу около двадцати минут, пока вас не нашел егерь. Если бы его маршрут не пролегал так близко, мы бы с вами сейчас не разговаривали.

- Я видела видео... - снова прохрипела я, чувствуя, как внутри начинает биться в панике пойманная птица. - На планшете. Мой муж...

- У вас была тяжелейшая гипоксия, - мягко, но безапелляционно перебил меня Степан Ильич, разговаривая со мной, как с неразумным, больным ребенком. - Мозг голодал. На фоне сердечного приступа и критического переохлаждения возникла ишемия коры. Острый психоз, галлюцинаторный синдром и паранойя в первые сутки - это классическая клиническая картина в вашем состоянии. Ваш мозг, пытаясь справиться со стрессом одиночества в тайге, начал генерировать кошмары. Вам нужно успокоиться и просто отдыхать.

Аппарат ЭКГ слева от меня запищал чуть быстрее, реагируя на мой учащающийся пульс. Я оказалась в ловушке. Идеально выстроенной медицинской ловушке, где правда считалась симптомом поврежденного рассудка.

- Мой планшет, - выдавила я, впиваясь саднящими пальцами в жесткую больничную простыню. - В рюкзаке. Посмотрите видео.

- Конечно, родная, - с готовностью отозвался Кирилл.

Его покладистость пугала больше, чем если бы он начал кричать. Он отпустил мою руку, наклонился к своей дорогой кожаной сумке, стоящей у ножки стула, и щелкнул замком.

- Этот твой егерь привез в приемный покой все, что валялось вокруг тебя на снегу. Снегоступы, рюкзак, планшет твой в снегу нашел. Я все забрал у врачей под расписку, думал, может, ты захочешь музыку послушать, когда очнешься.

Он извлек из сумки мой рабочий планшет в защитном прорезиненном чехле. Кирилл бережно, двумя руками положил его мне на грудь.

- Посмотри, Надюш, если это тебя успокоит.

Мои покрасневшие пальцы дрожали так сильно, что я не сразу смогла нажать на кнопку разблокировки. Экран засветился. Я ввела пароль - дату рождения нашего сына, которую Кирилл, разумеется, знал наизусть. Система пустила меня внутрь.

Превозмогая тупую боль, я открыла рабочую папку синхронизации. Туда, куда должны были скачаться файлы с лесной камеры.

Экран был девственно чист. Никаких папок. Никаких видео. Я нажала на иконку корзины - пусто. Открыла общее хранилище - только старые записи с летних маршрутов.