Развод в 60: Вари себе Борщ Сам!

Глава 1. Параллельная парковка

Самое тяжелое в уходе за лежачими людьми - это даже не физический труд. Необходимость ворочать чужое, непослушное тело быстро становится рутиной, мышцы спины привыкают к нагрузке, а руки учатся перестилать простыни одним ловким движением. Самое тяжелое - это запахи. Они въедаются в кожу, в волосы, в саму ткань твоей одежды.

В спальне Евгении Карловны густо пахло камфорным спиртом, старыми книгами и тем особенным, сухим ароматом увядания, который не выветривается, даже если открыть все окна. Я закончила растирать ее худую, почти прозрачную спину, аккуратно промокнула излишки масла полотенцем и поправила на ее ногах тяжелый шерстяной плед. Евгения Карловна, или баба Феня, как ее называли за глаза в нашем поселке, тихо вздохнула во сне.

Я разогнулась, машинально потерев собственную поясницу. Мои руки, с коротко остриженными ногтями без капли лака, блестели от массажного масла. Профессия сиделки не терпит длинного маникюра и ярких красок. Вся моя жизнь последние годы состояла из таких вот тихих комнат, чужих болезней, чужих вздохов и чужого расписания.

Сегодня я вообще не должна была здесь находиться. Мои обычные клиенты жили в старом центре Белоозёрского, где дома попроще, а палисадники по весне утопают в сирени. Но вчера вечером позвонила сменщица Фени, слезно умоляя подменить ее на один день из-за высокой температуры. Так я и оказалась в Соснах - нашем элитном районе. Здесь за высокими кирпичными заборами жили местные бизнесмены, начальство и те, кто считал себя хозяевами жизни. Мой муж Анатолий всегда отзывался о жителях Сосен с легким пренебрежением, в котором, впрочем, отчетливо сквозила зависть.

В комнате стало слишком душно. Я вымыла руки в примыкающей ванной, вытерла их бумажным полотенцем и подошла к огромному, во всю стену, окну. Нужно было впустить немного февральского морозного воздуха.

Я потянула за ручку пластиковой рамы, створка мягко откинулась. В лицо ударил резкий, спасительный холод. Я прикрыла глаза на пару секунд, просто наслаждаясь контрастом температур, а когда открыла их, мой взгляд рассеянно скользнул по улице.

Тихая, вылизанная до идеального состояния асфальтовая дорога. Никаких случайных прохожих. Напротив дома Евгении Карловны возвышался красивый коттедж из темного кирпича с коваными воротами. И прямо возле этих ворот, плавно хрустя шипованной резиной по снегу, припарковался знакомый УАЗик со спецсигналами.

Мой мозг не сразу сопоставил картинку с реальностью. Я смотрела на бело-синюю машину, на знакомые цифры номера - ноль, семь, четыре. Я знала эту машину так же хорошо, как трещинку на собственной кухонной плите. Это была служебная машина моего мужа.

В груди что-то тихо, почти неслышно щелкнуло. Я нахмурилась, чувствуя легкое недоумение. Сегодня был четверг. На часах - половина одиннадцатого утра.

Всего несколько часов назад, в половине шестого, я стояла на своей кухне и заворачивала в фольгу пластиковый контейнер с горячим гуляшом, чтобы Толе было что поесть на дежурстве. Я налила ему полный термос сладкого черного чая с лимоном - ровно так, как он любит. Толя сидел на табуретке в коридоре, тяжело кряхтел, натягивая форменные зимние ботинки, и жаловался на тянущую боль в пояснице.

- Ох, Динка, спина отваливается, - ворчал он тогда, морщась. - Возраст свое берет. А мне сегодня на трассе стоять, в усилении. На ветру. Хоть бы в машину погреться пускали почаще.

Я тогда сунула ему в карман куртки таблетки от спины, поцеловала в колючую щеку и сказала беречь себя. Он уехал на тяжелые сутки. На трассу. За пределы поселка.

Так что же его машина делает сейчас здесь, на самой богатой и тихой улице Белоозёрского?

Дверца УАЗика хлопнула. Сердце почему-то ускорило ритм, хотя я еще не понимала, что именно сейчас увижу. Из-за руля вышел мужчина.

Это был Анатолий. Но он был не в форменной куртке ГИБДД. На нем был тот самый серый гражданский свитер тонкой шерсти, который я купила ему в прошлом году. Я стирала этот свитер исключительно вручную, детским шампунем, чтобы шерсть не кололась, и сушила, аккуратно разложив на махровом полотенце, чтобы не вытянулись рукава.

Анатолий не выглядел замерзшим или уставшим. Он обошел машину, по-хозяйски открыл багажник и достал оттуда два огромных, набитых под завязку пакета из дорогого супермаркета.

Я замерла, вцепившись пальцами в пластиковый подоконник. Мое дыхание стало поверхностным.

Толя нес эти пакеты так, словно они ничего не весили. Его спина была абсолютно прямой. Он не морщился, не хромал, не переваливался с ноги на ногу, как делал дома, когда я просила его принести сетку картошки из погреба. Он шел упругим, пружинистым шагом уверенного в себе, полного сил мужчины. Куда делся тот больной, стареющий человек, которого я провожала утром?

Калитка в кованых воротах дома напротив скрипнула и приоткрылась. На улицу вышла женщина.

Я знала ее в лицо. Жанна. Владелица небольшой, но прибыльной автомойки на въезде в поселок. Ей было около сорока. Сейчас на ней был мягкий велюровый домашний костюм фисташкового цвета, поверх которого она просто накинула дутую жилетку. Волосы небрежно, но красиво собраны на затылке. Она улыбалась.

Анатолий подошел к ней. Он не стал озираться по сторонам, как делают мужчины, скрывающие случайную, грязную интрижку. Он поставил тяжелые пакеты прямо на расчищенную от снега тротуарную плитку. Шагнул к Жанне, привычным, собственническим жестом положил руки ей на талию и поцеловал в губы.

Это не был поцелуй слепой, всепоглощающей страсти. В нем не было суеты или животного голода. И именно это ударило меня сильнее всего. Это был спокойный, размеренный поцелуй людей, которые давно вместе. Это был поцелуй мужа, который вернулся домой с продуктами к своей жене.

Я не отшатнулась от окна. Не закричала. Мои колени не подогнулись, как описывают в дешевых романах. Я просто стояла и смотрела, чувствуя, как по моим венам вместо теплой крови начинает бежать колотый лед.

Жанна отстранилась, что-то весело сказала ему, кивнув на приоткрытую калитку. Даже отсюда мне было видно, что створка немного просела и криво висит на петле.

Глава 2. Тонометр на юбилей

- Ну что, мать, готовимся к пенсии?

Этот густой, по-хозяйски уверенный голос прозвучал в моей голове так отчетливо, будто Анатолий стоял не там, на улице, у чужой калитки, а прямо здесь, за моей спиной в пропахшей старостью спальне бабы Фени.

Я медленно убрала указательный и средний пальцы с тонкого, испещренного пигментными пятнами запястья моей пациентки. Пульс у Евгении Карловны был ровным, а вот мой собственный бился где-то в горле, тяжелыми, болезненными толчками. Мое сознание, отказываясь переваривать увиденную за пластиковым окном сцену с поцелуем и пакетами из супермаркета, милосердно швырнуло меня на пять дней назад. В минувшую субботу. В день моего шестидесятилетия.

Тот день начался задолго до рассвета. В половине шестого утра я уже стояла на своей кухне, завязывая на поясе чистый льняной фартук. Праздновать юбилей в ресторане Толя отказался наотрез. Он всегда говорил, что казенная еда - это выброшенные на ветер деньги, да и перед родственниками нужно марку держать. Жена капитана ГИБДД должна уметь накрывать столы так, чтобы гости потом месяц вспоминали.

И я накрывала. Жар от раскаленной духовки уже к десяти утра высушил воздух на кухне так, что дышать было тяжело. Я готовила курник. Настоящий, старомодный, сложный пирог, рецепт которого достался мне еще от матери. Для него нужно было отдельно напечь тонких блинчиков, отдельно отварить рассыпчатый рис, обжарить с луком лесные грибы, заранее собранные Толей, и мелко порубить нежное куриное филе.

У меня мучительно ныла поясница от долгого стояния над раковиной и плитой. Ноги в удобных домашних тапочках слегка отекли. Я собирала этот кулинарный шедевр, перекладывая начинку золотистыми блинчиками, плотно защипывая края тяжелого теста, и ловила себя на странной, крамольной мысли. Я совершенно не чувствовала себя именинницей.

В какой-то момент, когда я тыльной стороной ладони, испачканной в белой муке, стирала пот со лба, мне нестерпимо захотелось все бросить. Захотелось снять фартук, позвонить в кулинарию на центральной площади Белоозёрского, заказать два готовых магазинных торта, купить мясную нарезку и просто лечь на диван с книгой. Но я тут же привычно задавила эту мысль. Что скажет Толя? Что подумает зять Стас? Даша расстроится, она ведь так любит мамину домашнюю выпечку. Я просто не имела права портить семье праздник своей физической усталостью.

К двум часам дня стол в гостиной ломился. Я достала из серванта тяжелые хрустальные салатницы, протерла их полотенцем до скрипа, разложила мельхиоровые приборы, которыми мы пользовались раз в пятилетку.

Первыми, с шумом и суетой, ввалились дети. Дочь Даша, раскрасневшаяся с мороза, зять Стас и семилетний внук Стёпка. Стёпа тут же побежал в зал, пуская по ковру новенькую пластиковую машинку, а Стас, едва сняв куртку, начал заискивать перед тестем.

- Анатолий Сергеевич, - басил Стас, преданно заглядывая в глаза моему мужу, который вышел из спальни в свежей, идеально отглаженной мной голубой рубашке. - Тут такое дело, страховку надо на машину продлевать, а у них тарифы взлетели, звери просто. Вы бы не могли там через своих ребят узнать, может, скидочку какую организуют для своих?

- Решим, Стасик, решим, - Толя снисходительно похлопал зятя по плечу, явно наслаждаясь ролью всесильного покровителя. - Сегодня гуляем, дела потом. Проходи к столу.

Даша подошла ко мне на кухню, когда я осторожно перекладывала горячий, исходящий паром курник на праздничное блюдо. Она чмокнула меня в щеку и протянула большую, запаянную в прозрачный пластик коробку.

- Мамуль, с днем рождения! - Даша улыбалась искренне, но как-то дежурно, мимоходом. - Это тебе от нас со Стасом. Ортопедическая подушка с эффектом памяти. Самая лучшая, в аптеке посоветовали, дорогущая.

Я вытерла руки полотенцем и взяла тяжелую коробку.

- Спасибо, Дашенька. Очень нужная вещь.

- А то! - поддакнула дочь, доставая из холодильника банку маслин и ловко вскрывая ее. - Ты же вечно жалуешься, что шея затекает, когда со Стёпкой по выходным сидишь или когда пациентам своим лежачим уколы ставишь. Тебе теперь, в твоем возрасте, шею беречь надо. Нам ведь еще внука в школу собирать, кто кроме бабушки поможет?

Я улыбнулась, кивнула и отнесла подушку в спальню. Подарок был действительно хорошим. Практичным. Но внутри почему-то стало зябко. Дочь купила мне не духи, не красивый шелковый платок, не билет в театр. Она купила мне деталь для более комфортного функционирования. Чтобы няня для ее сына не сломалась раньше времени и продолжала исправно нести свою бесплатную вахту.

Но самый главный удар ждал меня за столом.

Когда все расселись, наложили в тарелки салаты и налили в рюмки армянский коньяк, Толя поднялся со своего места. Он выглядел представительно. Крепкий, румяный, уверенный в себе мужчина, который привык, что весь мир вертится исключительно вокруг его комфорта. Он по-хозяйски положил тяжелую руку мне на плечо.

- Ну что, мать, готовимся к пенсии? - произнес он громко, так, чтобы все оценили его искрометную шутку. Стас послушно хмыкнул, пережевывая колбасу. - Шестой десяток разменяли. Годы летят, не угонишься. Но ты у меня молодец, держишься! Главное теперь что? Здоровье. Чтобы пироги пеклись, чтобы внуки радовали, ну и меня чтобы кормила вкусно, пока я на трассе горбачусь.

Он театрально выдержал паузу, достал из-под стола объемную картонную коробку и поставил ее прямо передо мной на накрахмаленную белую скатерть, небрежно отодвинув блюдце с хлебом.

- Держи, Динка. Японский, автоматический! Вещь! - Толя гордо обвел взглядом гостей. - Сам давление меряет, пульс считает, аритмию ловит. Для нашей бабушки - самое то! Чтобы как штык была всегда.

Я смотрела на глянцевую коробку, на которой был нарисован улыбающийся седой старик с серой манжетой на руке.

- Спасибо, Толя, - мой голос прозвучал тихо, но он, разумеется, этого не заметил.

- А чего в коробке держать? Давай сразу и проверим! - воодушевился муж, подбадриваемый кивками зятя.