Развод. Я тебе (не) принадлежу

Глава 1. Упакована и забыта

— Это твои вещи, Аврора. Машина останется у дома, ключи положи на тумбу.

Голос Давида Громова был ровным, без единой трещинки, словно он обсуждал прогноз погоды, а не выставлял жену из дома после трех лет брака, которые, как мне казалось, были не просто браком, а целой эпохой. Он стоял в дверном проеме нашей, а теперь уже, видимо, только его спальни. Ровно в центре, как греческий бог из мрамора, подсвеченный холодным светом дизайнерского торшера, который я, между прочим, выбирала, потратив на это два дня и его личного ассистента. Высокий, темный костюм от Brioni облегал его мощные плечи, словно вторая кожа, идеально скроенная для того, чтобы нести бремя власти и… предательства. Как всегда безупречно одет. И до отвращения чужой.

Рядом, привалившись к дверному косяку, словно хищная кошка, готовая вот-вот мурлыкнуть от удовольствия, маячила Виктория. Она была в одной из моих шелковых ночных рубах, той самой, цвета шампанского, которую он когда-то так любил снимать с меня — медленно, как снимают обертку с дорогого подарка. Рубаха, к слову, сидела на ней куда более вызывающе, чем на мне. Или мне только казалось. Приторная, полная елейного превосходства улыбка на её алых губах — моих алых губах. Я даже узнала оттенок: «Кровавый закат», лимитированная серия, которую я заказывала из Парижа. Она даже умудрилась стянуть мой любимый оттенок помады. Мелочь, а как же раздражающе. Я почувствовала, как по виску задергалась жилка.

Я попыталась вдохнуть, но в легкие провалился только комок шершавого, пыльного воздуха. Словно под ребрами образовалась воронка, всасывающая весь кислород, оставляя легкие пустыми. Я стояла посреди комнаты, окруженная роскошью, которая теперь казалась декорацией к плохому спектаклю. И я была в нем главной жертвой.

— Ты… ты изменял мне? — Я не узнала свой голос. Он звучал как скрип несмазанной телеги, едущей по гравию. Хриплый шепот, полный надрыва. Я чувствовала, как слезы подступают к горлу, но дала себе негласный приказ: Ни одной слезинки. Не перед ними. Это их победа, и я не дам им насладиться ею. Колени держали, пусть и подрагивали, удерживая меня на грани.

Давид поднял бровь, словно я сказала что-то несусветное, потребовавшая объяснений для первоклассника. Его терпение было на исходе, и это было видно по напряженной линии челюсти, которая обычно появлялась, когда его конкуренты пытались оспорить его долю на рынке.

— Я выбрал ту, которая может дать мне наследника, Аврора, — слова слетали с его губ, словно ледяные осколки, от которых в груди становилось невыносимо холодно. — А ты… — он окинул меня взглядом с головы до ног, задержавшись на животе, будто я была испорченной витринной куклой, ценность которой измеряется исключительно наличием заводских настроек, — ты просто красивая кукла, которая оказалась бракованной.

Бракованной. Это слово звенело в ушах. Три года обследований, бесконечные надежды, боль, слезы, которые я прятала в подушку, пока он был на работе, чтобы не нарушать его драгоценный сон. Десятки врачей, один из которых пару месяцев назад смущенно сообщил об ошибке в первом диагнозе. Мой организм был абсолютно здоров, просто требовалось немного больше времени и… удачи. Он называл это браком. А я называла это… нашей проблемой, которую мы должны были пройти вместе. Оказывается, нет. Моей. И только моей.

Виктория, словно чувствуя момент, вышла из-за спины Давида и сделала шаг вперед. Она поправила рубашку, которая сползла с плеча, демонстрируя идеальную линию ключицы.

— Не расстраивайся, дорогая. Просто у некоторых женщин… функционал ограничен, — промурлыкала она, демонстрируя идеальный маникюр. — Давид заслуживает полноценную семью.

Я посмотрела на неё. На её самодовольное лицо, на эту рубашку, на её уверенность, что она выиграла главный приз. И тут меня прорвало. Не слезами. Смехом. Горьким, хриплым, абсолютно неуместным смехом. Я засмеялась так громко, что эхо отразилось от мраморных стен.

— Бракованной, значит? — Я заставила себя улыбнуться, обнажая зубы. — Знаешь, я тут слышала, что у «бракованных» вещей иногда бывает скрытая ценность. Вот выставишь на аукцион, а она вдруг окажется раритетом. Такую потом ни за какие деньги не купишь. Особенно, когда поймешь, что твоя новая модель… — я окинула Викторию презрительным взглядом, — это просто дешевая копия с устаревшей прошивкой. Ты думаешь, ты особенная? Ты — просто инструмент. И ты даже не первая, кто пыталась. Но ты первая, кого он решил показать. Поздравляю.

Давид напрягся. Мой смех, моя внезапная дерзость, кажется, выбила его из равновесия. Он ненавидел, когда его называли по имени с таким презрением. Его глаза сузились.

— Прекрати этот цирк, Аврора. Я даю тебе возможность уйти тихо и с приличной суммой на счетах.

— Тихо? — Я сделала шаг навстречу, игнорируя Викторию, и остановилась прямо перед Давидом. Его парфюм, который я когда-то обожала, теперь казался удушающим. — Ты вышвыриваешь меня, Давид. После того, как я три года была идеальной женой, вела твой дом, организовывала твои благотворительные вечера, которые приносили тебе миллионы репутационных очков. Ты вышвыриваешь меня, потому что веришь в сказки о «единственном наследнике» от этой... — я указала на Викторию, — потаскушки, которая, кстати, не знает, что у тебя аллергия на клубнику, и что ты никогда не пьешь кофе после обеда.

Виктория задохнулась от возмущения, но Давид не отреагировал на нее. Он смотрел только на меня.

— Твоя машина будет ждать тебя через полчаса. В ней уже лежат документы. Подпиши. Я хочу закончить это как можно быстрее. И, кстати, твой браслет… — он кивнул на тонкую золотую нить на моем запястье, — оставь его тоже. Свадебный подарок, я думаю, не должен уходить с тобой. Он был частью нашего прошлого, которое осталось здесь.

Я посмотрела на браслет. Тонкое плетение, маленькая жемчужина. Он дарил его со словами: «Как нить, связывающая нас навсегда». Как быстро «навсегда» превращается в «до первой, кто сможет забеременеть». Ирония судьбы, мать её.

Глава 2. План «Феникс» и первый миллион

Стеклоочистители моего старого седана работали на пределе возможностей, издавая надрывный визг, который идеально попадал в ритм моего пульса. Вжик-вжик. Убирайся. Вжик-вжик. Ты никто.

Я выехала за ворота особняка Громовых, и тяжелые кованые створки с лязгом сомкнулись за моей спиной. Звук был окончательным, как выстрел в затылок. В зеркале заднего вида я видела, как огни замка — а это был именно замок, памятник эгоизму Давида — постепенно растворялись в пелене дождя.

— Ну что, Аврора, — я вцепилась в руль так, что костяшки пальцев побелели. — Добро пожаловать в клуб «Бракованных и Свободных». Вход бесплатный, выход… через тернии к звездам. Или просто в ближайшую канаву.

Меня начало трясти. Не от холода — печка в машине жарила так, будто пыталась искупить вину за все годы простоя, — а от запоздалого адреналина. Перед глазами всё еще стоял Давид. Его идеальный костюм, его ледяной взгляд и эта… кошка в моей ночнушке.

Желудок внезапно совершил кульбит, и это не было связано с душевными страданиями. Я едва успела затормозить на обочине, распахнуть дверь и выскочить под ледяной ливень.

Меня вывернуло прямо в пожухлую траву. Долго, мучительно, до желчи.

— Замечательно, — прохрипела я, вытирая рот тыльной стороной ладони и чувствуя, как капли дождя мгновенно пропитывают мой кардиган. — Первая стадия мести: блевать у дороги. Очень аристократично. Давид бы оценил мой «функционал».

Я вернулась в машину, тяжело дыша. Тест в сумке будто жёг мне пальцы через кожу. Ребенок. Внутри меня рос маленький Громов. Существо, которое Давид так жаждал получить от «качественной» женщины, решило поселиться в «бракованной». Ирония была настолько густой, что её можно было резать ножом.

Телефон на соседнем сиденье вспыхнул. Макс. Мой единственный друг, который не входил в свиту Давида и не считал, что я — лишь удачный аксессуар к его банковскому счету.

— Алло? — я постаралась, чтобы голос не дрожал.

— Аврора, ты где? Я уже вызвал юриста. Он, правда, спит, но я пообещал ему, что ты заплатишь втрое, если он уничтожит Громова.

— Макс, у меня нет «втрое», — я горько усмехнулась. — Давид заблокировал карты еще до того, как я дошла до машины. У меня в кошельке пара тысяч и полный бак бензина.

— Зато у тебя есть я, — отрезал Макс. — Езжай в «Лофт». Я поставил чайник. И, Аврора… прихвати по дороге виски. Самый дорогой. Я запишу на свой счет.

***

Офис Макса располагался в бывшем заводском здании. Кирпичные стены, панорамные окна, в которые сейчас лупила стихия, и запах дорогого кофе вперемешку с паяльным дымом. Максим встретил меня у лифта. Высокий, взлохмаченный, в растянутой толстовке — полная противоположность выверенному до миллиметра Давиду.

Он молча обнял меня. От него пахло мятой и чем-то надежным. Я на секунду прижалась к его плечу, позволяя себе слабость. Всего на одну секунду.

— Так, — Макс отстранился и критически осмотрел мой промокший вид. — Иди в душ, там есть гостевой комплект одежды. Потом будем рисовать план твоего мирового господства. Юрист приедет через час. Его зовут Марк, он акула, которая питается исключительно миллионерами на завтрак.

Спустя сорок минут я сидела в глубоком кожаном кресле, завернутая в огромный флисовый халат Макса, с чашкой имбирного чая в руках. Напротив меня сидел Марк — сухой мужчина в очках с тонкой оправой, который выглядел так, будто в его венах течет чистый кофеин.

— Итак, Аврора Александровна, — Марк раскрыл ноутбук. — Ситуация стандартная для мужей типа Громова. Брачный контракт составлен так, что при разводе по вашей инициативе вы получаете… ноль. При его инициативе — фиксированную сумму, которая для него является сдачей в супермаркете. Но есть нюанс.

Он повернул экран ко мне.

— Акции студии «Аврора-Дизайн», которую вы формально основали четыре года назад. Давид считал это вашей игрушкой и не вписал в контракт как актив, подлежащий разделу. Он думал, там ничего нет.

— Там и правда ничего нет, — вздохнула я. — Только регистрационные документы и мое имя.

— Ошибаетесь, — Марк хищно улыбнулся. — На этой студии висит патент на ту самую систему «умного освещения», которую Громов сейчас внедряет во всех своих новых бизнес-центрах. Вы подписали его, когда еще были влюблены и не глядели в бумаги. Но патент оформлен на юрлицо. На ваше юрлицо.

Я замерла. Я помнила тот вечер. Мы пили вино, Давид целовал мою шею, шептал, что я — его вдохновение, и подсунул какую-то папку. «Просто формальность для твоего хобби, малышка».

— То есть…

— То есть, если мы сейчас подадим в суд на запрет использования технологии, стройка его флагманского центра в Сити встанет. Каждый день простоя — это убытки в десятки миллионов.

Я почувствовала, как внутри разливается приятное тепло. Не от чая. От осознания того, что «бракованная кукла» только что нашла иголку в яйце Кощея.

— Но это война, Аврора, — подал голос Макс, подавая мне тарелку с печеньем. — Он тебя уничтожит, если узнает, что ты пошла в лобовую.

— Он уже меня уничтожил, — я посмотрела на свои пустые руки без браслета. — Теперь моя очередь строить на его руинах. Марк, сколько времени у нас есть до того, как он заметит?

— Дня два. Потом он пришлет своих церберов.

— Значит, у нас есть сорок восемь часов, чтобы сделать «Аврора-Дизайн» недосягаемой.

Я встала, халат Макса смешно волочился за мной по полу, но мне было плевать.

Глава 3: Встреча в "Амбассадоре" и первый прокол

Ресторан «Амбассадор» всегда был для меня чем-то вроде театральных подмостков. Здесь, под хрустальными люстрами весом в тонну и среди официантов, чья выправка посрамила бы гвардейцев, мы с Давидом играли роль «Золотой Пары». Я знала, под каким углом наклонить голову, чтобы бриллианты в ушах поймали свет, и в какой момент положить руку на его плечо, демонстрируя миру: «Этот мужчина принадлежит мне».

Сегодня сценарий изменился. Теперь я шла сюда не как декорация, а как режиссер, решивший сжечь декорации вместе с ведущим актером.

Я стояла перед зеркалом в дамской комнате, рассматривая свое отражение так, словно видела незнакомку. Черное платье-комбинация из тяжелого шелка скользило по коже, как жидкая тьма. Сверху я накинула пиджак свободного кроя — мой щит, моя крепость. Он скрывал не только подрагивающие пальцы, но и ту самую тайну, которая с каждым днем становилась всё весомее. Восемнадцать недель. Почти пять месяцев. Ребенок внутри меня вел себя тихо, но я-то знала: там растет маленький Громов. Существо, которое Давид назвал бы своим «наследием», если бы не выкинул мать на помойку.

— Соберись, Аврора, — прошептала я, поправляя помаду цвета «Кровавый закат». Ту самую, которую у меня пыталась украсть та потаскушка Виктория. — Ты сегодня — не жертва. Ты — инквизиция.

Я вышла в зал. Запах дорогих сигар и парфюма ударил в нос, вызвав легкий приступ тошноты, который я подавила волевым усилием. Давид сидел за нашим «коронным» столиком у окна. Он не смотрел в меню, не проверял телефон. Он смотрел на дверь. И когда его взгляд нашел меня, я почувствовала это кожей — словно по позвоночнику провели ледяным кубиком.

Он не изменился. Всё та же хищная грация, те же широкие плечи, обтянутые безупречным темно-синим пиджаком. Свет падал на его скулы, подчеркивая их резкость, и на губы, которые когда-то шептали мне слова, оказавшиеся прахом. Но в его глазах… в них было что-то новое. Одержимость? Или просто ярость от того, что «игрушка» посмела сломаться не по правилам?

Я шла к нему, чеканя шаг. Каблуки вгрызались в паркет с победным стуком. Раз. Два. Ты. Проиграл.

Давид медленно поднялся. Его взгляд совершил медленное путешествие от моих туфель к лицу, задержавшись на разрезе платья. Я видела, как расширились его зрачки. Старое, инстинктивное влечение, которое невозможно убить даже разводом. Оно вибрировало между нами, как оголенный провод в луже.

— Аврора, — его голос прозвучал как рокот далекого грома. Низкий, вибрирующий, пробирающий до костей.

— Громов, — я не села, а грациозно опустилась в кресло, закидывая ногу на ногу так, чтобы шелк платья дразняще соскользнул выше колена. — Пятнадцать минут. Именно столько я выделила на это свидание с прошлым.

Давид сел напротив. Между нами на столе стояла ваза с белой лилией. Иронично. Раньше он считал эти цветы моими любимыми. Теперь они пахли для меня похоронами нашего брака.

— Ты сменила имидж. Стала… резче, — он подался вперед, и аромат его одеколона — сандал, кожа и власть — заполнил мое личное пространство. — Патент на систему освещения, Аврора? Это было смело. И очень дорого для моей компании.

— Смело? — я вскинула бровь, позволяя себе ленивую, почти скучающую улыбку. — Нет, Давид. Это было справедливо. Я просто забрала свою долю интеллектуального труда. Ты ведь сам говорил, что я «бракованная». А бракованные вещи часто ведут себя непредсказуемо. Ломаются в самый неподходящий момент, портят общую картину… или просто взрываются в руках владельца.

Подошел официант, испуганно переводя взгляд с одного Громова на другую.

— Желаете аперитив? Ваше любимое Шардоне, миссис Громова?

— Я больше не ношу эту фамилию, — мой голос был холодным, как лед в ведре для шампанского. — И алкоголь я больше не употребляю. Принесите мне воду с лимоном и имбирный чай. Горячий.

Давид прищурился, следя за каждым моим движением.

— Не пьешь? С каких пор? Раньше ты не отказывалась от бокала после трудного дня.

— С тех пор, как поняла, что мне нужна ясная голова, чтобы наблюдать за тем, как твоя империя дает трещины, — я отпила принесенную воду, глядя на него поверх края стакана. — Как там Виктория? Надеюсь, она уже обустроила детскую в моей бывшей спальне? Или выяснилось, что «полноценная модель» тоже имеет свои баги?

Лицо Давида окаменело. Желваки на челюсти заходили ходуном — верный признак того, что я попала в цель.

— Виктория уехала. В тот же вечер, когда ты ушла.

— Неужели? — я притворно округлила глаза. — Какая досада. А я-то думала, вы уже выбираете имена для маленьких Громовых. Что случилось? Оказалось, что наличие матки не гарантирует наличие мозга? Или она просто не смогла заменить тебе «бракованную куклу» в постели?

— Хватит! — Давид внезапно протянул руку через стол и сжал мои пальцы.

Удар тока. Вспышка в глазах. Мое тело предало меня мгновенно: соски затвердели под тонким шелком, а внизу живота запульсировала горячая, влажная волна. Пять лет мы были зависимы друг от друга. Мы знали каждое нажатие, каждый вздох. Его кожа была горячей, а хватка — стальной.

— Ты ушла, не дослушав, — прошептал он, и его глаза потемнели, становясь почти черными, как предгрозовое небо. — Твой отец подставил меня. Я был в ярости, Аврора. Я хотел сделать тебе так же больно, как было мне. Те слова… про куклу…

— О, они были прекрасны, Давид. Очень честные. — Я попыталась вырвать руку, но он сжал её сильнее, большим пальцем медленно поглаживая мою тыльную сторону ладони. Этот жест всегда меня обезоруживал. — Ты показал мне мое место. И знаешь что? Мне там не понравилось. Я решила занять твое.

Глава 4. Побег и первый прокол детектива

Адреналин — чертовски плохой анестетик. Он дает тебе иллюзию всемогущества, пока твое сердце колотится о ребра, как пойманная птица, но стоит ему выветриться, и ты остаешься один на один с дрожью в коленях и осознанием того, что ты только что наступила на хвост спящему тигру. Нет, не тигру. Громову. А Давид Громов никогда не спал, когда речь шла о его собственности.

Я вылетела с парковки «Амбассадора» так, что мой старенький седан взвизгнул всеми четырьмя покрышками. В зеркале заднего вида я видела, как Давид всё еще стоит у панорамного окна. Его силуэт, вырезанный золотым светом ресторана, казался монументальным. Черный монолит на фоне чужого праздника. Он не двигался, но я чувствовала его взгляд на своем затылке даже сквозь бронированное стекло и сотни метров асфальта.

— Спокойно, Аврора. Дыши. Малыш, не толкайся, маме нужно сосредоточиться, — я вцепилась в руль так, что кожа на костяшках натянулась до прозрачности.

Через два квартала я поняла, что сообщение Макса не было паранойей. Серый «Фольксваген», неприметный, как тень в сумерках, пристроился за мной еще у выезда с набережной. Он не приближался, не мигал фарами, просто держал дистанцию в две машины. Профессионально. Холодно. В стиле агентства «Тень».

— Ну что ж, поиграем в догонялки, — прошептала я, чувствуя, как во рту пересохло. — Ты ведь хотел «качественную модель», Давид? Получай драйв-тест.

Я резко вывернула руль в узкий переулок, едва не задев мусорные баки. Машина подпрыгнула на выбоине, и я инстинктивно прикрыла живот рукой. «Фольксваген» послушно нырнул за мной. Значит, детектив. Значит, Громов решил перейти к активной фазе.

Телефон зажужжал в подстаканнике. Макс.

— Аврора, ты где?

— У меня хвост, Макс. Серый седан, номер заканчивается на девять-ноль. Он ведет меня от самого «Амбассадора».

— Черт! — на том конце послышался стук клавиш. — Это Савельев. Бывший опер. Он лучший в «Тени». Если он тебя зажмет, он узнает даже цвет твоих витаминов для беременных. Слушай меня внимательно: через триста метров будет заезд в подземный паркинг торгового центра «Атриум». Он сейчас закрыт на ремонт, но я взломал систему ворот. Заезжай туда. Там тебя ждет «перевертыш».

Я вдавила педаль газа в пол. Мотор взревел, протестуя против такого насилия, но послушно потащил нас вперед. Я видела в зеркале, как «Фольксваген» прибавил скорость. Савельев понял, что я его раскрыла. Больше не было смысла играть в прятки.

Подземный паркинг встретил меня темнотой и запахом сырой бетонной пыли. Стоило мне влететь внутрь, как тяжелая роллета за моей спиной с грохотом опустилась. Я ударила по тормозам, и машина замерла, окутанная тишиной, которая звенела в ушах.

— Выходи, Аврора. Быстро! — из темноты вынырнул Макс. Он был в рабочем комбинезоне и бейсболке. Рядом стоял точно такой же седан, как мой, только синего цвета. — Твою машину мы загоним в дальний бокс под брезент. Садись в эту. Документы в бардачке, ключи в зажигании.

Я перебралась в синий автомобиль, чувствуя, как липкий пот течет по спине. Макс заглянул в окно, его лицо было непривычно серьезным.

— Марк уже готовит бумаги. Громов завтра получит иск о незаконном сборе личных данных и вмешательстве в частную жизнь. Мы свяжем его по рукам и ногам юриспруденцией, пока ты будешь обустраиваться в Сочи.

— Сочи? — я нервно рассмеялась. — Он найдет меня там через два часа. У него там половина отелей в залоге.

— Не в отеле. В частном секторе, дом оформлен на мою троюродную тетку, которой нет в живых уже десять лет. Чисто, как в операционной.

Я кивнула, забирая у него конверт с деньгами.

— Спасибо, Макс. Я… я не знаю, что бы я делала без тебя.

— Ты бы сожгла его особняк, я знаю, — он ободряюще улыбнулся и постучал по крыше машины. — Езжай. Савельев сейчас бьется в закрытые ворота, думая, что ты заперта внутри. Его первый прокол — он недооценил твоего айтишника.

Я выехала через служебный выезд с другой стороны здания. Ночной город мигал огнями, равнодушный к моей маленькой войне. Пока я ехала к трассе, мысли невольно вернулись к Давиду. К тому, как его рука сжимала мою в ресторане.

Мое тело всё еще помнило ту сумасшедшую химию. Я закрыла глаза на секунду, и перед глазами вспыхнула сцена из нашего прошлого. Полгода назад. Наша годовщина. Давид пришел домой поздно, злой после переговоров, но стоило ему увидеть меня в том кружевном белье, как вся его ярость превратилась в обжигающую страсть. Он прижал меня к столу в столовой, сминая дорогую скатерть. Его губы были требовательными, жадными, а руки… руки обещали, что я — центр его вселенной.

«Ты моя, Аврора. Каждая клетка твоего тела принадлежит мне», — шептал он тогда, впиваясь в мою шею.

И я верила. Верила до того самого дня, пока он не нашел «замену».

Я тряхнула головой, отгоняя навязчивые образы. Больше никакой слабости. Та Аврора умерла под проливным дождем у ворот особняка. Эта Аврора умеет менять машины, скрываться от детективов и планировать финансовые диверсии.

***

Рассвет застал меня уже далеко за пределами города.

Я остановилась на заправке, чтобы выпить декаф и немного размять ноги. Спина ныла, а ребенок, кажется, решил устроить внутри меня чемпионат по футболу. Я вышла из машины, потягиваясь, и посмотрела на восходящее солнце. Розовые лучи окрашивали небо, обещая жаркий день.

Мой телефон снова ожил. Номер был скрыт.

— Слушаю, — я поднесла трубку к уху, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Глава 5. Сочи: бегство или новая ловушка?

Пыль в заброшенном амбаре стояла такая густая, что казалось, её можно резать ножом. Я сидела в салоне синего седана, вцепившись в руль так, что пальцы онемели до самых костяшек, и слушала. Гул вертолетных лопастей над головой постепенно затихал, растворяясь в шелесте вековых сосен и монотонном стрекоте кузнечиков. Давид улетел. Или сделал вид, что улетел, решив поиграть со мной в кошки-мышки на земле, где у него было стократное преимущество в ресурсах.

— Дыши, Аврора, — приказала я себе, чувствуя, как под ребрами медленно рассасывается ледяной ком страха. — Дыши ради него. Ради вас двоих.

Я приложила ладонь к животу, который под тканью широкого пиджака казался мне огромным, хотя на самом деле был едва заметен. Малыш затих, словно тоже чувствовал угрозу, исходящую от того, кто подарил ему жизнь, но отказался от ответственности еще до его рождения, назвав меня «бракованной». В этот момент я ощутила такую яростную, первобытную потребность защитить этот крошечный комочек жизни, что все мои сомнения, все остатки прежней любви к Громову выгорели дотла, оставив лишь пепел и холодную решимость.

Я не могла больше оставаться в этом лесу. Амбар был временным убежищем, но он же мог стать и моей ловушкой, если Давид решит прочесать местность с тепловизорами или поднять своих людей из местного отделения полиции. Мне нужно было двигаться. Но не в ту «тихую гавань», которую предложил Макс. Если Макс знал о доме своей тетки, значит, об этом мог узнать и Савельев. Мне нужно было нечто более хаотичное, более… морское.

***

Путь до Сочи занял почти четырнадцать часов изнурительной, выматывающей езды. Спина горела огнем, ноги отекли так, что туфли начали казаться испанским сапожком, а перед глазами то и дело всплывали цветные круги от недосыпа и нервного истощения. Я ехала в объезд крупных постов ДПС, пользуясь старыми картами и наводками из даркнета, которые Макс переслал мне в зашифрованном мессенджере.

Город встретил меня душным, тяжелым и влажным воздухом, пропитанным запахом магнолий, жареной рыбы и солярки. Сочи в разгар сезона — это безумный, бурлящий котел, в котором легче всего затеряться, если ты знаешь правила. Миллионы туристов, тысячи машин, бесконечный поток лиц — идеальный белый шум для того, кто хочет исчезнуть.

Лодочную станцию на окраине Адлера я нашла уже в глубоких сумерках. Это было обветшалое, забытое богом место, бесконечно далекое от блеска и роскоши «Ривьеры» или «Сириуса». Ржавые ангары, скрип мачт, крики чаек и мутная вода, в которой плавали обрывки сетей и масляные пятна. «Чайка» оказалась старым, но всё еще крепким судном. Её некогда белоснежный корпус давно пожелтел и покрылся трещинами, но благородные линии выдавали в ней бывшую аристократку.

Я заперлась в каюте, пропахшей морской солью, старым лаком и сыростью. Бросила сумку на узкую койку и просто рухнула на нее, не снимая обуви. Морская качка, едва ощутимая здесь, в тихой заводи, убаюкивала, снимая дикое напряжение последних суток.

Но сон не приносил покоя. Мне снился Давид. Он стоял на палубе этой самой яхты, его глаза горели темным пламенем, а в руках он держал тот самый разбитый золотой браслет.

— Ты думала, море спрячет тебя от меня, Аврора? — шептал он, и его голос вибрировал прямо у меня в голове. — Я чувствую твое дыхание на расстоянии сотен миль. Я слышу, как бьется его сердце. Оно стучит в такт моему. Ты моя. И он — мой. Каждая капля его крови принадлежит империи Громовых.

Я проснулась в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. За иллюминатором забрезжил серый, неуютный рассвет. Живот тянуло — неприятная, ноющая боль заставила меня сжаться в комок. Тревожный знак. Нужно было найти врача, причем немедленно, но сделать это так, чтобы Давид не получил уведомление на телефон через секунду после того, как я назову свою фамилию.

***

Я нашла небольшую частную клинику «Мед-Лайн» в жилом массиве, далеко от туристических троп. Она выглядела достаточно скромно и потерто, чтобы не иметь современных систем интеграции с федеральными базами данных, на что я и рассчитывала.

В очереди я сидела, низко надвинув поля широкополой шляпы и скрыв глаза за темными очками. Каждая вошедшая женщина казалась мне шпионкой Савельева, каждый шорох за дверью — шагами Давида.

— Аврора Александровна? Проходите, кабинет номер три, — позвала медсестра.

Врач, пожилая женщина с усталыми, но добрыми глазами по имени Валентина Петровна, долго и тщательно проводила обследование. Я лежала на кушетке, глядя в мерцающий монитор УЗИ, и молилась всем богам, которых знала, чтобы с малышом всё было в порядке. Гул аппарата казался мне звуком приближающейся бури.

— Плод развивается по графику, — наконец произнесла она, вытирая гель с моего живота. — Но у вас сильный тонус, деточка. Очень сильный. Стресс, переутомление, возможно, вы долго были за рулем? Вам нужен абсолютный покой. Никаких поездок, никаких нервов. Иначе… — она замолчала, глядя на меня поверх очков. — Вы ведь понимаете риски на таком сроке?

— Я постараюсь, доктор, — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Мне просто нужно немного времени, чтобы всё уладить.

— И еще… — Валентина Петровна замялась, снова переводя взгляд на замершее изображение на мониторе. — Вы ведь знаете, кто отец ребенка? У вас в карте прочерк.

— А это имеет значение для вашего протокола? — я напряглась.

— Понимаете, у плода есть одна… особенность. Это не патология, ни в коем случае. Скорее, редкая анатомическая черта. Специфическое строение перегородки сердца, так называемая «хорда Громова». Это не официальный термин, просто мы так называем её между собой. Я видела такую всего один раз в жизни, пять лет назад, когда к нам приезжала комиссия из столицы. У одного очень известного мецената, который спонсировал кардиоцентр. Его фамилия была… Громов.

Глава 6. Шторм и цена спасения

Черное море умеет превращаться в кипящий свинец за считаные минуты. Еще час назад оно казалось лазурным и почти гостеприимным, но теперь, когда я увела «Чайку» далеко от берега, за пределы видимости сочинских пляжей, оно вздыбилось, превращаясь в ревущую стену из ярости, пены и соли. Небо над головой окончательно схлопнулось, превратившись в грязную, тяжелую мешковину, которую то и дело прошивали фосфоресцирующие зигзаги молний.

— Ну же, милая, не подведи, не сейчас... — шептала я, вцепившись в штурвал так, что суставы пальцев выпирали белыми буграми, а кожа на ладонях горела от трения.

Яхта стонала. Каждая волна, бившая в борт с силой многотонного молота, отзывалась в моем теле глухим, тошнотворным ударом. Старое дерево обшивки и металл переборок протестовали против такого насилия, издавая звуки, похожие на предсмертные хрипы. Двигатель захлебывался, его надрывный, неровный кашель едва перекрывал завывание ветра, который достигал силы урагана.

Я не была моряком. Я была женщиной на пятом месяце сложной беременности, которая в порыве отчаянного, ослепляющего гнева решила, что беспощадная стихия будет милосерднее Давида Громова. Но сейчас, глядя в бездонные черные провалы между волнами, я начала понимать, какую цену я готова заплатить за свое «нет».

Рация на панели приборов внезапно зашипела, пробиваясь сквозь статический треск и гул бури.

— Аврора! Поверни назад! Слышишь меня?! Это безумие, ты не пройдешь через этот фронт! — Голос Давида, искаженный помехами, был лишен привычного арктического льда. Теперь в нем клокотала первобытная, неприкрытая, почти животная паника. Тот, кто привык одним звонком контролировать движение мировых рынков и судьбы тысяч людей, оказался абсолютно бессилен перед волей черной воды.

Я схватила тангенту, чувствуя, как на губах мгновенно засыхает соль, превращаясь в горькую корку.

— Ты сам сказал это мне в лицо, Давид! Я — бракованная! Кукла с дефектом! Так зачем тебе спасать то, что не имеет рыночной ценности?! Оставь нас в покое! У тебя будет другой наследник, от «правильной» женщины, которую ты выберешь по каталогу!

— Заткнись! Слышишь, Аврора, просто заткнись! — взревел он так, что динамик захрипел. Я почти физически ощутила его ярость, представила, как он стоит на палубе преследующего меня катера, впиваясь пальцами в поручни. — У меня не будет другого! Мне нужен этот! Мой сын! Тот, кто толкается сейчас у тебя под сердцем! Аврора, ради всего святого, сбавь ход! Катер береговой охраны не может подойти ближе, волна слишком высокая, вас просто раздавит при малейшем столкновении! Остановись, пока не поздно!

— Тогда не подходи! — выкрикнула я, чувствуя, как слезы обжигают щеки, смешиваясь с дождевой водой. Я бросила тангенту на пол.

В этот момент очередной гигантский вал, высотой с трехэтажный дом, накрыл палубу «Чайки» с головой. Стекло в кабине не выдержало давления и лопнуло со звоном, разлетаясь на тысячи острых брызг. Ледяная вода ворвалась внутрь, мгновенно вымочив меня до нитки и парализовав дыхание. Яхта опасно, критически накренилась. Мир вокруг перевернулся, превратившись в хаос из воды и обломков мебели.

И именно в этот момент внутри меня что-то оборвалось. Не метафорически — физически. Резкая, острая, как раскаленная спица, боль прошила низ живота, заставив меня вскрикнуть и мгновенно согнуться пополам, выпуская штурвал.

— Нет… нет, только не сейчас, малыш, держись… — прохрипела я, сползая по рулевой колонке на скользкий, залитый водой пол.

Боль была такой чудовищной силы, что мир перед глазами подернулся серой, удушливой пеленой. Я прижала ладони к животу, пытаясь защитить его, согреть, удержать. «Генетическая метка», «хорда Громова», «наследник империи»… Всё это не имело ни малейшего значения, если сейчас, в этой водяной могиле, его крошечное сердце перестанет биться. Моя месть, мой пафос, мои финансовые схемы — всё показалось мне вдруг ничтожной, жалкой и глупой игрой перед лицом настоящей беды.

Яхта, потеряв управление, начала медленно разворачиваться лагом к волне. Я знала, что это финал. Следующий удар просто перевернет судно, превращая его в железный гроб.

Внезапно сквозь пелену дождя, брызг и собственного полуобморочного состояния я увидела нечто невозможное. Черный скоростной катер, тот самый, на котором был Давид, шел наперерез волне, игнорируя все законы навигации и здравого смысла. Его подбрасывало на три-четыре метра вверх, он буквально летел над кипящей бездной, рискуя перевернуться и затонуть каждую секунду.

— Что он творит… он же погибнет… — прошептала я, наблюдая, как человек в черном гидрокостюме на носу катера, обвязавшись страховочным тросом, готовится к прыжку.

Давид. Сумасшедший, одержимый Громов. Он решил взять «Чайку» на абордаж в самый пик шторма, когда даже спасатели береговой охраны не рискнули подойти вплотную.

Катер поравнялся с яхтой всего на долю секунды. Я видела его лицо в проеме разбитого окна — искаженное запредельным напряжением, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, с бледной кожей. В его глазах не было жажды власти. Там была только голая, выжженная страхом молитва. Личная, яростная просьба к Богу, в которого он никогда не верил.

Он прыгнул в тот момент, когда обе палубы оказались на одном уровне.

Секунда, показавшаяся мне вечностью в замедленной съемке. Он едва зацепился за леерное ограждение «Чайки», его ноги на мгновение повисли над кипящей пеной винтов. Волна накрыла их обоих, и на мгновение мне показалось, что море всё-таки забрало его. Мое собственное сердце в груди остановилось. Я поняла с пугающей ясностью: если он сейчас уйдет на дно, я уйду следом. Без него этот мир, даже с моими миллионами и всей моей местью, станет просто пустой, холодной комнатой без единого окна.

Глава 7. Белые пионы и тени прошлого

Утро в Сочи после шторма всегда кажется неестественно тихим, почти стерильным. Как будто природа, осознав масштаб своего ночного безумия, теперь пытается загладить вину, подсовывая нам картинку идеального рая. Солнце, ярко-желтое и наглое, заливало палату, превращая капли вчерашнего дождя на оконном стекле в россыпь мелких бриллиантов. Воздух, пропитанный йодом, озоном и едва уловимым ароматом цветущих магнолий, проникал сквозь приоткрытую фрамугу, медленно вытесняя тяжелый, удушливый запах больничных антисептиков и казенного мыла.

Я сидела в постели, обложенная подушками, и смотрела на свои руки. Они всё еще мелко дрожали — запоздалая реакция организма на адреналиновый передоз. Под ногтями, казалось, навсегда въелась соль того безумного заплыва, а на предплечьях расцветали синяки от пальцев Давида — те самые следы, которые он оставил, вытаскивая меня из пасти смерти.

На прикроватной тумбочке лежал вчерашний плотный конверт от Давида. Я не открыла его ночью, хотя лампа горела до самого рассвета. Я боялась. Боялась, что внутри окажется очередная изысканная ловушка, замаскированная под широкое великодушие. Или, что еще хуже, я боялась поверить в то, что Громов — человек, который никогда не отдавал даже пяди своей территории — действительно способен отпустить то, что считает своей законной добычей.

— Доброе утро, боец. Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через центрифугу, а потом забыли высушить, — в палату, как всегда без стука, заглянул Макс.

Он выглядел немногим лучше меня: темные круги под глазами, мятая футболка с логотипом какой-то малоизвестной рок-группы и три картонных стакана кофе в руках, от которых исходил божественный аромат. Марк, мой верный адвокат, остался внизу — он со вчерашнего вечера разгребал юридические последствия нашего морского приключения с полицией, береговой охраной и администрацией порта.

— Это было отчаяние, Макс, — я взяла протянутый кофе, чувствуя, как тепло пластика приятно обжигает ладони. — Самое обычное, глупое, иррациональное человеческое отчаяние. Я просто хотела, чтобы он перестал смотреть на меня как на строчку в бухгалтерском балансе.

— Твое отчаяние вчера обрушило котировки «Громов Групп» на четыре пункта за три часа торговой сессии, — Макс присел на край шаткого стула и открыл свой неизменный ноутбук. — Все деловые СМИ на ушах. Заголовки один краше другого: «Попытка похищения бывшей жены миллиардера», «Драма в открытом море», «Крах империи Громова начинается с Сочи». Рынок — капризная девчонка, он не любит, когда альфа-самцы теряют контроль над своими женщинами и своими яхтами.

— Как там «Феникс»? — спросила я, стараясь перевести тему.

— Твой план сработал с хирургической точностью. Пока Громов гонялся за тобой по волнам, мы перехватили управление тремя ключевыми тендерами. Но есть и то, что мне не нравится, Аврора. Виктория. Она не просто ушла в тень после твоего эффектного появления в «Амбассадоре». Она наняла команду кризис-менеджеров и очень дорогого адвоката по бракоразводным процессам, хотя они с Давидом даже не расписаны. Она утверждает, что у нее есть оригиналы документов твоего отца. Тех самых, из-за которых Давид когда-то поглотил вашу семейную компанию.

Я замерла, так и не отхлебнув кофе. Горький ком подкатил к горлу.

— Она хочет использовать их против него?

— Она хочет выжать из него всё до последнего цента. Она понимает, что теперь, когда ты «воскресла» и носишь его наследника, её статус «качественной модели» официально аннулирован. Она загнана в угол. А Виктория в углу — это гремучая змея, у которой отобрали антидот.

В этот момент в коридоре послышались размеренные, тяжелые шаги. Я узнала бы их из тысячи — походка человека, который привык, что перед ним открываются все двери, даже те, что заперты на засов. Макс мгновенно подобрался, закрывая ноутбук одним резким движением.

— Кажется, твой «призрак прошлого» явился ровно по расписанию. Причем без охраны. Я проверю периметр. Если услышу, что ты повышаешь голос — зайду и вскрою его систему безопасности прямо через его кардиостимулятор, — пошутил Макс, но глаза его оставались серьезными.

Дверь открылась ровно в десять ноль-ноль. Давид Громов всегда отличался патологической пунктуальностью.

Он вошел в палату, и пространство вокруг него словно мгновенно сжалось, вытесняя кислород. Давид был в темно-синей льняной рубашке с небрежно закатанными рукавами, без пиджака и без своего обычного галстука-удавки. В руках он держал огромный, пахнущий утренней росой и прохладой букет белых пионов. Их лепестки были такими нежными и полупрозрачными, что казались сделанными из тончайшего шелка.

Он остановился у порога, переводя взгляд с Макса на меня. В его облике что-то изменилось — исчезла та непроницаемая глянцевая маска, которую он носил годами. На скуле темнела ссадина, а костяшки пальцев, сжимавших стебли цветов, были разбиты.

— Доброе утро, — его голос был тихим, лишенным привычного металла, но в нем всё еще вибрировало едва сдерживаемое напряжение.

— Громов, — я кивнула, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Макс, дай нам немного времени.

Когда за Максом закрылась дверь, Давид медленно подошел к кровати. Он положил букет на тумбочку, прямо поверх того самого конверта, который я так и не вскрыла.

— Я нашел их в частной оранжерее под Адлером. Сказали, что это сорт «Фестива Максима». Самые стойкие из всех белых пионов.

— Иронично. Стойкость — это то, что нам обоим сейчас необходимо, — я не удержалась от колкости, хотя аромат цветов был настолько прекрасен, что на мгновение мне захотелось просто закрыть глаза и забыть о войне.

Глава 8. Красная Поляна: Жизнь с чистого листа или новая осада?

Горы не умеют лгать. В отличие от моря, которое постоянно меняет маски, или города, прячущего свои язвы за неоновым блеском, хребты Красной Поляны стоят непоколебимо, напоминая о том, как ничтожны человеческие страсти на фоне вечности. Воздух здесь был таким плотным и чистым, что в первые часы после приезда у меня кружилась голова — легкие, привыкшие к смогу мегаполиса и соленой влаге побережья, протестовали против такой чистоты.

Дом Давида — хотя теперь, согласно документам в моем сейфе, это был наш дом, а точнее, собственность фонда нашего сына — располагался на самом отшибе, выше основных туристических троп. Это было шале из темного дерева и грубого камня, идеально вписанное в ландшафт. Панорамные окна смотрели на заснеженные пики, которые в лучах закатного солнца окрашивались в нежно-сиреневый цвет.

— Добро пожаловать, Аврора Александровна, — тихий голос экономки Марты вырвал меня из оцепенения.

Марта была женщиной неопределенного возраста с безупречной осанкой и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться. Она была частью той «невидимой армии», которую Давид развернул здесь за сутки. В доме пахло кедром, воском и свежей выпечкой.

— Давид Игоревич распорядился, чтобы ваша комната была на втором этаже, в южном крыле. Там больше всего солнца. Медицинский пост оборудован в соседнем кабинете. Врачи будут дежурить круглосуточно, но они обещали быть… ненавязчивыми.

Я кивнула, чувствуя, как тяжесть внизу живота напоминает о необходимости отдыха. Ребенок в последние дни стал тихим, словно тоже привыкал к разреженному горному воздуху.

— А где сам… Давид Игоревич? — я старалась, чтобы вопрос прозвучал равнодушно.

— Он уехал сразу после того, как убедился, что вертолет с вами приземлился. Сказал, что вернется только если вы сами этого попросите. Его вещи перевезены в гостевой домик у ручья, в пятистах метрах отсюда.

Я почувствовала странный укол — то ли облегчения, то ли… разочарования? Нет, это была глупость. Я сама требовала дистанции. Я сама выстроила эти стены. Громов просто впервые в жизни исполнил приказ, а не отдал его.

***

Первая неделя прошла в странном, лишенном привычного ритма полузабытьи. Моя жизнь превратилась в череду медицинских осмотров, капельниц с витаминами и долгих часов на террасе, укутанной в кашемировый плед.

Давид действительно не появлялся. Но его присутствие ощущалось в каждой мелочи. В букетах свежих белых пионов, которые появлялись в вазе каждое утро, как по волшебству. В книгах по искусству и дизайну, которые я когда-то упоминала вскользь — теперь они лежали на моем журнальном столике, новенькие, пахнущие типографской краской. В меню, которое Марта составляла с учетом всех моих капризов и рекомендаций врачей.

Это была «золотая клетка 2.0». Более комфортная, более просторная, но всё же клетка. Разница была лишь в том, что теперь ключи от неё лежали в моем кармане.

— Аврора, ты должна это увидеть, — голос Макса в динамике ноутбука звучал возбужденно. Мы созвонились по защищенной линии.

Я открыла присланный файл. Это был отчет о движении акций «Громов Групп». Линия графика, которая еще недавно стремительно падала, теперь замерла в неопределенности.

— Что это значит?

— Это значит, что рынок ждет твоего хода. Давид официально подтвердил передачу прав управления трасту. Теперь все ждут, когда «новая королева» выйдет в свет. Или когда Виктория нанесет удар. Она подала иск о признании недействительности передачи акций. Утверждает, что Давид находился в состоянии аффекта после крушения яхты и не осознавал своих действий.

Я горько усмехнулась.

— Состояние аффекта? Громов? Это самый расчетливый человек, которого я знаю.

— Тем не менее, она нашла психиатра, который готов это подтвердить за круглую сумму. И еще… Марк выяснил, откуда у неё архивы твоего отца. Аврора, это не был краденый файл. Твой отец… он сам передал ей часть документов незадолго до смерти.

Мир вокруг меня на мгновение застыл.

— Зачем? Он ведь знал, кто она.

— Кажется, твой отец пытался использовать её как двойного агента против Громова. Он хотел, чтобы она подрывала компанию изнутри. Но Виктория оказалась хитрее. Она просто приберегла компромат до лучших времен. До момента, когда Давид решит заменить её на тебя.

Я закрыла крышку ноутбука. Тени прошлого становились всё длиннее, дотягиваясь до моих уютных гор. Мой отец, которого я считала жертвой, сам играл в опасные игры. Давид, которого я считала палачом, теперь был моим главным щитом. А я… я была посередине, пытаясь защитить жизнь, которая еще даже не началась.

***

Вечером того же дня я не выдержала. Накинув теплое пончо, я вышла из дома. Снег под ногами приятно похрустывал, а небо было таким звездным, что казалось, до него можно дотянуться рукой.

Я пошла по тропинке к гостевому домику. Ручей шумел где-то внизу, заполняя тишину своим вечным ворчанием.

Домик был маленьким, почти аскетичным. В окне горел неяркий свет. Я подошла ближе и остановилась. Давид сидел на веранде, одетый в толстый свитер. Перед ним на столе лежал не планшет с котировками, а резная деревянная фигурка. Он что-то аккуратно вырезал маленьким ножом.

Я никогда не видела его таким. Без лоска, без доспехов миллиардера. Просто мужчина, сосредоточенный на кропотливой, почти медитативной работе.

— Это лошадка? — тихо спросила я, выходя из тени деревьев.

Давид вздрогнул, нож сорвался, оставив тонкую царапину на его пальце. Он быстро спрятал руки под стол, словно его поймали на чем-то постыдном.