Развод. Я тебе (не) принадлежу

Глава 1. Упакована и забыта

— Это твои вещи, Аврора. Машина останется у дома, ключи положи на тумбу.

Голос Давида Громова был ровным, без единой трещинки, словно он обсуждал прогноз погоды, а не выставлял жену из дома после трех лет брака, которые, как мне казалось, были не просто браком, а целой эпохой. Он стоял в дверном проеме нашей, а теперь уже, видимо, только его спальни. Ровно в центре, как греческий бог из мрамора, подсвеченный холодным светом дизайнерского торшера, который я, между прочим, выбирала, потратив на это два дня и его личного ассистента. Высокий, темный костюм от Brioni облегал его мощные плечи, словно вторая кожа, идеально скроенная для того, чтобы нести бремя власти и… предательства. Как всегда безупречно одет. И до отвращения чужой.

Рядом, привалившись к дверному косяку, словно хищная кошка, готовая вот-вот мурлыкнуть от удовольствия, маячила Виктория. Она была в одной из моих шелковых ночных рубах, той самой, цвета шампанского, которую он когда-то так любил снимать с меня — медленно, как снимают обертку с дорогого подарка. Рубаха, к слову, сидела на ней куда более вызывающе, чем на мне. Или мне только казалось. Приторная, полная елейного превосходства улыбка на её алых губах — моих алых губах. Я даже узнала оттенок: «Кровавый закат», лимитированная серия, которую я заказывала из Парижа. Она даже умудрилась стянуть мой любимый оттенок помады. Мелочь, а как же раздражающе. Я почувствовала, как по виску задергалась жилка.

Я попыталась вдохнуть, но в легкие провалился только комок шершавого, пыльного воздуха. Словно под ребрами образовалась воронка, всасывающая весь кислород, оставляя легкие пустыми. Я стояла посреди комнаты, окруженная роскошью, которая теперь казалась декорацией к плохому спектаклю. И я была в нем главной жертвой.

— Ты… ты изменял мне? — Я не узнала свой голос. Он звучал как скрип несмазанной телеги, едущей по гравию. Хриплый шепот, полный надрыва. Я чувствовала, как слезы подступают к горлу, но дала себе негласный приказ: Ни одной слезинки. Не перед ними. Это их победа, и я не дам им насладиться ею. Колени держали, пусть и подрагивали, удерживая меня на грани.

Давид поднял бровь, словно я сказала что-то несусветное, потребовавшая объяснений для первоклассника. Его терпение было на исходе, и это было видно по напряженной линии челюсти, которая обычно появлялась, когда его конкуренты пытались оспорить его долю на рынке.

— Я выбрал ту, которая может дать мне наследника, Аврора, — слова слетали с его губ, словно ледяные осколки, от которых в груди становилось невыносимо холодно. — А ты… — он окинул меня взглядом с головы до ног, задержавшись на животе, будто я была испорченной витринной куклой, ценность которой измеряется исключительно наличием заводских настроек, — ты просто красивая кукла, которая оказалась бракованной.

Бракованной. Это слово звенело в ушах. Три года обследований, бесконечные надежды, боль, слезы, которые я прятала в подушку, пока он был на работе, чтобы не нарушать его драгоценный сон. Десятки врачей, один из которых пару месяцев назад смущенно сообщил об ошибке в первом диагнозе. Мой организм был абсолютно здоров, просто требовалось немного больше времени и… удачи. Он называл это браком. А я называла это… нашей проблемой, которую мы должны были пройти вместе. Оказывается, нет. Моей. И только моей.

Виктория, словно чувствуя момент, вышла из-за спины Давида и сделала шаг вперед. Она поправила рубашку, которая сползла с плеча, демонстрируя идеальную линию ключицы.

— Не расстраивайся, дорогая. Просто у некоторых женщин… функционал ограничен, — промурлыкала она, демонстрируя идеальный маникюр. — Давид заслуживает полноценную семью.

Я посмотрела на неё. На её самодовольное лицо, на эту рубашку, на её уверенность, что она выиграла главный приз. И тут меня прорвало. Не слезами. Смехом. Горьким, хриплым, абсолютно неуместным смехом. Я засмеялась так громко, что эхо отразилось от мраморных стен.

— Бракованной, значит? — Я заставила себя улыбнуться, обнажая зубы. — Знаешь, я тут слышала, что у «бракованных» вещей иногда бывает скрытая ценность. Вот выставишь на аукцион, а она вдруг окажется раритетом. Такую потом ни за какие деньги не купишь. Особенно, когда поймешь, что твоя новая модель… — я окинула Викторию презрительным взглядом, — это просто дешевая копия с устаревшей прошивкой. Ты думаешь, ты особенная? Ты — просто инструмент. И ты даже не первая, кто пыталась. Но ты первая, кого он решил показать. Поздравляю.

Давид напрягся. Мой смех, моя внезапная дерзость, кажется, выбила его из равновесия. Он ненавидел, когда его называли по имени с таким презрением. Его глаза сузились.

— Прекрати этот цирк, Аврора. Я даю тебе возможность уйти тихо и с приличной суммой на счетах.

— Тихо? — Я сделала шаг навстречу, игнорируя Викторию, и остановилась прямо перед Давидом. Его парфюм, который я когда-то обожала, теперь казался удушающим. — Ты вышвыриваешь меня, Давид. После того, как я три года была идеальной женой, вела твой дом, организовывала твои благотворительные вечера, которые приносили тебе миллионы репутационных очков. Ты вышвыриваешь меня, потому что веришь в сказки о «единственном наследнике» от этой... — я указала на Викторию, — потаскушки, которая, кстати, не знает, что у тебя аллергия на клубнику, и что ты никогда не пьешь кофе после обеда.

Виктория задохнулась от возмущения, но Давид не отреагировал на нее. Он смотрел только на меня.

— Твоя машина будет ждать тебя через полчаса. В ней уже лежат документы. Подпиши. Я хочу закончить это как можно быстрее. И, кстати, твой браслет… — он кивнул на тонкую золотую нить на моем запястье, — оставь его тоже. Свадебный подарок, я думаю, не должен уходить с тобой. Он был частью нашего прошлого, которое осталось здесь.

Я посмотрела на браслет. Тонкое плетение, маленькая жемчужина. Он дарил его со словами: «Как нить, связывающая нас навсегда». Как быстро «навсегда» превращается в «до первой, кто сможет забеременеть». Ирония судьбы, мать её.