Развод. Залечи мои раны

глава 1

Я слышу его шаги за три минуты до того, как поворачивается ключ в замке.

Всегда их слышу. Научилась за семь лет. Тяжёлые, уверенные, чуть сбивающиеся у самой двери — там, где он обычно достаёт телефон, чтобы проверить пропущенные. Иногда мне кажется, что его сердце бьётся в такт этим шагам. Ровно. Властно. Не терпя возражений.

Стою в коридоре, прислонившись к стене. Свет на кухне погасила, оставила только одну лампу в прихожей — он не любит темноту, говорит, что я могла бы и проявить уважение. Поправляю ворот халата, приглаживаю волосы. Старая привычка. Готовиться к его приходу, как к проверке.

Артёмка уснул час назад. После третьего круга «Айболита» он, наконец, закрыл глаза, но руку мою так и не выпустил. Я сидела рядом, пока дыхание не стало ровным. Лоб всё ещё влажный. Температура 37,8, хотя жаропонижающее давала в восемь. Вторые сутки я почти не сплю: днём было всё хорошо, но вот под вечер у него снова жар, не понимаю, в чём причина.

Ключ поворачивается. Щелчок замка как выстрел стартового пистолета. Мои плечи сами собой поднимаются на полсантиметра вверх.

Антон входит с прохладным воздухом подъезда и запахом дорогого парфюма. За ним хлопает дверь.

— Не спишь? — он даже не смотрит на меня, знает, что я стою здесь, всегда встречаю.

— Ждала.

— Чай сделай. Промёрз как собака.

Он проходит на кухню, и я иду за ним, потому что это тоже часть ритуала. Потому что, если я не пойду, он выйдет через минуту и спросит, где его чай, и голос у него будет такой, будто я лично виновата в том, что он замёрз.

Чайник щёлкает. Я завариваю чёрный, крепкий, без сахара. Ставлю кружку перед ним. Он берёт, делает глоток.

— Яна, ты охренела, это же кипяток!

— Ты сказал, промёрз, попросил чай, что опять не так?

— Мне нужно было глотнуть горячего, а не сжечь себе язык и нёбо кипятком. Дура тупая.

Он ставит кружку на стол, и этот звук — глухой удар керамики о дерево — заставляет меня вздрогнуть.

Я не должна вздрагивать. Я знаю, что не должна.

— Как мой сын?

Всегда так Тёму называет, словно это не ребёнок, а очередной его бизнес-инструмент, никакой нежности.

— Температура снова поднялась. Я завтра утром вызову врача.

— Вызывай, — Антон открывает холодильник. — Есть что поесть?

— Могу погреть курицу с овощами, хочешь?

— Вчерашнее? А сегодня ты не готовила ничего?

— Мне было не до еды. Артёмка болеет. Да и ты сказал, что придёшь поздно, я подумала...

Он захлопывает холодильник. Я чувствую, как по спине пробегает холод. Не от прохлады, которую он принёс с улицы. От другого.

— А сам ты, значит, не ела? Худеешь, что ли?

— Я ела с Артёмом.

— С Артёмом. — Он усмехается. — Героическая мать. Голодает, не спит, мучается, а муж пусть жрёт разогретое.

— Антон, прекрати.

— Что прекратить? — Он поворачивается ко мне, и теперь его глаза тяжёлые, с прицелом. — Я прихожу домой после двенадцати часов переговоров, хочу нормально поесть, а мне подсовывают вчерашнее. И это я ещё должен быть благодарен?

Он делает шаг вперёд, и я отступаю, упираясь бедром в край стола.

— Я работаю на эту семью, пока ты сидишь дома. Приношу деньги. Плачу за эту квартиру, за эту кухню, за этот чай. А ты не можешь даже нормальный ужин приготовить.

Я молчу. Научилась молчать. Каждое моё слово — новая искра, каждый аргумент — новое топливо. Он не ищет правду, он ищет повод.

— Молчишь? — Он отворачивается. — Правильно. Молчи.

Муж берёт кружку, снова отпивает чай. Я стою, смотрю на его спину, на идеальный воротник белой рубашки.

И вдруг вижу.

Свет в кухне яркий, безжалостный. Свет падает на шею мужа, на воротник.

На правой стороне, там, где ткань касается кожи, чётко отпечатался полукруглый след.

Помада. Яркая. Вишнёвая.

Не моя. Я не крашу губы уже три года, с тех пор, как он сказал, что это выглядит «вульгарно для женщины, которая сидит дома».

Узел под рёбрами завязывается в привычный ледяной ком. Я научилась его проглатывать. Научилась смотреть сквозь такие вещи.

Но сегодня что-то не так.

Сегодня я смотрю на этот след и не могу отвести взгляд.

глава 2

— Антон.

Мой голос звучит ровно. Слишком ровно.

— Что? — Он не оборачивается.

— У тебя на воротнике.

Он замирает. Медленно поворачивается, склоняет голову, проводит рукой по шее. Смотрит на пальцы. На них остаётся розоватый след.

И он усмехается.

Я ждала всего. Раздражения. Неловкости. Тупой лжи про «коллегу, которая случайно коснулась щекой». Я бы промолчала как всегда. Мы бы разошлись по углам. Узел под рёбрами остался бы, но я бы его проглотила.

Но он усмехается.

Открыто. Нагло.

— И что?

— Что — и что?

— Я спрашиваю, что с того? — муж прислоняется к косяку, скрещивает руки на груди. Расслабленный, как победитель. — Ты мне собралась читать нотацию?

— Я не читаю нотации. Я просто…

— Ты просто ничего не делаешь, кроме того, что сидишь в этой квартире.

— Это не так…

— Я работаю. Я обеспечиваю тебя. — Голос набирает обороты, поезд, который разогнался и теперь не остановится. — И ты смеешь устраивать мне сцены ревности?

— У тебя помада на воротнике. У нас больной ребёнок. Я не сплю вторые сутки. Я имею право…

— Ты не имеешь права ни на что.

Он делает шаг вперёд. Я отступаю. Спина упирается в стену. Холодильник слева, мойка справа, он — прямо передо мной. Я чувствую запах его парфюма, смешанный с другим, чужим, приторно-сладким запахом, которого я сразу не заметила.

— Ты вообще понимаешь, кто ты такая?

Он нависает надо мной. Мои плечи поднимаются, голова втягивается, руки складываются на груди. Поза, которую он ненавидит. Говорит, что я «закрываюсь».

— Я скажу тебе, кто ты такая.

Он почти шепчет. Это хуже крика.

— Ты — никто.

Слово падает между нами, тяжёлое, как гиря. Я чувствую, как оно давит на грудную клетку.

— Ты выучилась на свою дурацкую медсестру. Год проработала в поликлинике за двадцать тысяч. А потом прибежала ко мне, когда поняла, что сама не вывезешь. Я дал тебе крышу. Я дал тебе фамилию. Я дал тебе жизнь, в которой ты не думаешь, где взять деньги на еду.

Он проводит пальцем по моей щеке. Легко. Почти ласково.

Я сжимаюсь так сильно, что, кажется, сейчас треснут позвонки.

— И за это я имею право делать всё, что я хочу. Всё. Ты поняла?

Я молчу. Узел под рёбрами превратился в обжигающий ледяной шар, который расползается по животу, по груди, перекрывает дыхание.

— Я имею право трахать, кого хочу. Потому что я это заработал.

Он убирает руку. Я выдыхаю — я не заметила, что задерживала дыхание.

— А ты сиди дома и молись, чтобы я тебя не вышвырнул на улицу. Потому что без меня ты — ноль. Ни образования нормального, ни работы, ни жилья.

Он отворачивается, идёт к двери, но на пороге останавливается.

— И Артёма…

— Нашего сына, — выдыхаю я. Голос — это не голос. Писк. Мышиный писк.

Он даже не оборачивается.

— …никто тебе с такой биографией не отдаст.

Дверь ванной захлопывается. Щёлкает замок. Вода течёт из крана. Он всегда долго моет руки. Порядок. Ритуал.

Я стою, прислонившись к стене, и смотрю на пустую кухню. На кружку с остывшим чаем. На воротник пальто, брошенного на кресле. На розовый полумесяц, который медленно впитывается в ткань, становясь пятном, которое уже не вывести.

Из ванной доносится его голос. Он напевает что-то себе под нос.

Довольный. Победитель.

Я смотрю на свои руки. Они дрожат. Мелко, противно.

Я сжимаю их в кулаки, но дрожь не проходит. Она внутри. Она под рёбрами. Она расползается дальше, добирается до горла, до глаз.

Я не буду плакать. Я обещала себе, что больше не буду плакать из-за него.

Где-то за стеной в детской, Артёмка всхлипывает во сне.

Я иду к сыну. Свет на кухне я оставляю — пусть ругается. Сейчас мне всё равно.

глава 3

Открываю дверь в детскую.

Артёмка лежит на боку, подтянув колени к животу. Поза, в которой он спит с тех пор, как научился переворачиваться. Лоб влажный, щёки розовые. Я касаюсь губами — горячо. Снова.

Беру градусник, кладу под мышку. Смотрю на секундную стрелку, считаю удары своего сердца, которые отдаются в висках.

Пищит.

38,6.

Закрываю глаза. Я так устала, что, кажется, если сейчас прилечь, то не встану. Но я иду за жаропонижающим, отмеряю сироп, бужу Артёмку. Он открывает глаза — мутные, испуганные, как у птенца, который выпал из гнезда.

— Мама?

— Пей, малыш. Это лекарство. Выпей, и температура упадёт.

— Я не хочу.

— Нужно, Тёма. Пожалуйста.

Он пьёт, морщится, отворачивается к стене. Я сижу рядом, глажу по спине, и чувствую, как под ладонью пульсирует жар. Тонкая ткань пижамы намокает от пота.

— Мама, — шепчет он, уже засыпая. — А папа пришёл?

— Пришёл, Тёма. Спи.

— Он злой?

Я замираю. Смотрю на затылок сына, на его светлые волосы, влажные у корней.

— Нет, — говорю я. — Он незлой. Спи.

Он вздыхает и проваливается в сон. Я сижу рядом, держу его за руку и смотрю в темноту. В соседней комнате Антон включил телевизор: спасибо, что негромко. На кухне горит свет.

Я сжимаю пальцы сына и думаю, что завтра буду говорить врачу. Что температура не падает. Что ребёнок вялый. Что других симптомов нет, а значит, нужно более тщательное обследование.

И где-то глубоко, на самом дне ледяного узла, который сковал мою грудь, шевелится что-то маленькое, тёмное, отчаянное.

То, что я хоронила годами. То, что боялась выпустить.

Мысль.

Страшная. Невыносимая.

А что, если однажды я просто соберу вещи и уйду?

Я тут же заталкиваю её обратно. Не сейчас. Не сегодня. Сейчас я нужна Артёму. Просто нужна.

Этого достаточно.

Пока достаточно.

***

Утром Антон пьёт кофе и уходит в свой офис, даже не глядя на меня. В десять приезжает врач из поликлиники. Смотрит Артёмку, слушает, измеряет температуру. 38,2.

— Я не вижу ничего критичного: горло невоспаленное, дыхание чистое, — говорит она, укладывая стетоскоп в чемоданчик. — Но если вы говорите, что температура держится третий день, то я бы рекомендовала госпитализацию. В детском отделении мальчика обследуют и, уверена, найдут причину. Я сейчас вызову скорую, вас отвезут в приёмное отделение, а оттуда в педиатрию.

Я киваю.

Собираю вещи за пятнадцать минут. Паспорт, полис, сменка для Артёма, пару игрушек, книжку.

Останавливаюсь у зеркала в прихожей. Смотрю на своё отражение. Бледное лицо. Круги под глазами. Волосы в небрежном пучке. Старый свитер, который я носила ещё в институте. Джинсы, потёртые на коленях.

Я не похожа на жену успешного бизнесмена. Я похожа на женщину, которая просто устала. Беру Артёма на руки и выхожу из квартиры.

Знаю, чувствую, что вернусь сюда совсем другим человеком.

Или не вернусь вообще...

глава 4

Машина скорой помощи пахнет бинтами, препаратами и дезинфекционными средствами.

Я сижу на сидении, прижимая Артёма к себе. Он свернулся калачиком, голова у меня на коленях, ноги поджаты, дыхание горячее и частое. Я чувствую, как ему тяжело, поглаживаю по спинке, чтобы он понимал, что я рядом.

Фельдшер-мужчина с усталыми глазами заполняет бумаги на откидном столике.

— Ребенок: Левичев Артём Антонович, пять лет. Диагноз: гипертермия, сопутствующих симптомов не выявлено, — он поднимает глаза. — Мать: Левичева Яна? Отчество назовите, пожалуйста.

— Олеговна, — говорю я. Голос звучит глухо, будто я говорю из-под воды.

— Возраст?

— Тридцать.

— Адрес регистрации?

Я диктую на автомате улицу, дом, квартиру. Ту самую квартиру, где на кухне остался гореть свет. Я оставила его специально. Антон будет ругаться. Но мне сейчас всё равно.

Артёмка всхлипывает во сне, и я машинально глажу его по голове. Волосы влажные, слиплись у висков. Я отодвигаю прядь со лба — кожа горит.

— Сколько держится температура? — спрашивает фельдшер.

— Вторые сутки.

— Что давали?

— Нурофен, парацетамол в свечах. Сбивается до 37,5, через несколько часов снова растёт.

Он кивает, делает пометку, и я вижу, что он уже не слушает. Он слышал это сто раз. Сто одинаковых историй. Сто испуганных матерей.

Я не испугана. Я просто вымотана. Вымотана так, что, кажется, если сейчас закрою глаза, то упаду с этого сиденья и больше никогда не открою их.

Машина подпрыгивает на лежачем полицейском, и Артёмка открывает глаза. Мутные, испуганные, как у птенца.

— Мама?

— Я здесь, малыш. Мы в больницу едем. Там тебе помогут.

— Я не хочу в больницу.

— Нужно, Тёма. Потерпи немного.

Он снова закрывает глаза, и я чувствую, как его рука ищет мою. Я переплетаю наши пальцы. Он всегда так делает. С рождения. Ему нужно держать меня за руку, чтобы уснуть. Я думала, это пройдёт, когда подрастёт. Не прошло.

Фельдшер заканчивает с бумагами, откладывает планшет, смотрит на меня.

— Скоро приедем. Детское отделение областной больницы. Там хорошие врачи. Вашего пацана быстро поставят на ноги.

Я киваю. Я не говорю ему, что не верю в «быстро». Я уже не верю ни во что.

Скорая останавливается у большого серого здания. Больница. Фельдшер выходит первым, я слышу, как хлопает дверь, как он переговаривается с кем-то на улице. Потом открывается задняя дверь, и холодный воздух врывается внутрь, заставляя меня поёжиться.

— Давайте маму с малышом, — слышу я женский голос, бодрый, деловой, привыкший к таким поступлениям.

Медсестра, женщина лет пятидесяти в голубой форме, помогает мне спуститься. Ноги затекли и не слушаются, я какое-то время стою, держась за стойку машины, пока кровь не начинает циркулировать нормально.

Артёма перекладывают на каталку. Он просыпается, начинает плакать, тянет ко мне руки.

— Мама! Мама, не уходи!

— Я здесь, Тёма, я рядом, — я беру его за руку и иду рядом с каталкой. — Я никуда не ухожу.

Медсестра катит каталку к ярко освещённому входу, я держу сына за руку и стараюсь не споткнуться на мокром асфальте.

Приёмный покой пахнет так же, как скорая. Дезинфекцией, лекарствами, страхом. В коридоре сидят люди, ожидающие своего приёма.

— Фамилия? — спрашивает женщина за стеклянной перегородкой. Эта молодая, примерно моего возраста, но выражение глаз выдаёт накопившуюся усталость.

— Левичев Артём, пять лет. Направление от участкового педиатра.

— Документы давайте.

Я достаю из сумки паспорт, полис, свидетельство о рождении. Мои руки дрожат, и я злюсь на себя за эту дрожь. Я медик. Я должна уметь держать себя в руках. Семь лет я держала. Семь лет. И сейчас мой организм решил, что больше не будет.

— Вы мать? — спрашивает женщина, не поднимая глаз.

— Да.

— Распишитесь здесь, здесь и здесь.

Я расписываюсь. Автоматически. Везде, куда показывает ручка.

Артёмку забирают на осмотр. Он плачет, тянется ко мне, но медсестра ласково, но твёрдо отстраняет его.

— Малыш, сейчас дядя-врач тебя посмотрит, и мы сразу вернём тебя к маме. Иди с тётей Надей.

Я смотрю, как его увозят по коридору. Он оборачивается, глаза мокрые, губы дрожат.

— Мама!

— Я здесь, Тёма! Я жду тебя!

Дверь закрывается.

___________________________________
Дорогие читатели,
Представляю вам ещё одну историю из нашего литмоба
Лера Корсика «Развод. Анатомия свободы» https://litnet.com/shrt/y8-m

— Я сказал: «Решу вопрос», — слышу злой рык мужа.
Не понимаю, что происходит, захожу в кабинет и вижу ту самую молодую, беременную девушку в слезах.
— Что случилось? — пугаюсь.
— Не твое дело! Выйди, я занят!
— Я беременна от вашего мужа...
25 лет брака! Две взрослые дочери. Совместный бизнес.
Неужели все это для моего мужа пустой звук?! Похоже, его мозг отказывается работать, когда перед ним оголяется 20-тилетняя деваха!?