Разводиться запрещено

Эпизод первый: Иллюзия свободы.

Июль.

Я медленно перетекаю из позы собаки мордой вниз в глубокую позу голубя. После серии тонко выстроенных по ритму вдохов и выдохов так же неторопливо поднимаюсь, собираю ноги и вхожу в лотос.

– Активирую в пространство своей жизни энергию радости, любви, благодарности и изобилия, – проговариваю с закрытыми глазами. И без спешки создаю нужные вибрации в грудном отделе: – Ом-мм-м…

За ребрами ширится жар. Подушечки пальцев, когда соединяю их, пульсируют. Мышцы живота сокращаются – я плавно запускаю вакуумную волну.

И вдруг… обрыв.

Гадство.

В дверь чертовой комнаты чертового дома стучат.

– Пойдем поможешь мне с голубцами, – приземляет возникшая в дверном проеме мама.

– Какие еще голубцы?! – выпаливаю раздраженно. Встаю на ноги, скатываю и прячу коврик. – Хочешь, чтобы я провонялась? И вообще… Знаешь же, что готовка – не мое! Портить мне настроение – твой муд по жизни?

Мама поджимает губы и, насколько это только возможно, интеллигентно закатывает глаза. Педагог же! Учитель года! Плюс статус супруги директора той самой гимназий. Чем не первая леди? Пф-ф. Рофлю, если что. Какое счастье, что я из их шарашкиной конторы выпустилась! Осталось из личной психушки сбежать.

Скоро. В сентябре я уеду в столицу.

Нечего мне здесь делать. Точка.

– Не провоняешься, – невозмутимо гнет свою линию мама. – Я уже капусту бланшировала, зажарку сделала, начинку подготовила. Осталось только накрутить.

У ее психолога какие-то особые указания насчет меня?

С Юнией она совсем другая. Настолько тактичная, что временами становится тошно. Меня же, забив на мои восемнадцать, перманентно, бесцеремонно и исключительно рьяно воспитывают. Пусть мы с сестрой по характеру кардинально разные… Все равно достало!

– Еще как провоняюсь. Твоя начинка въедается в волосы, ногти и даже кожу, – доношу четко. И тут же возмущаюсь: – Почему ты так настаиваешь? Можешь ведь все сделать сама. Причем гораздо быстрее и, определенно, во сто крат лучше. Что за необходимость втягивать меня в бытовуху?

– Это часть воспитания любой девушки, – ровным тоном подтверждает мои догадки. – Замуж выйдешь, своему супругу что накрутишь? Какие-то неряшливые свертки?

– Лапшу на уши! Вот что я ему накручу! – выпаливаю, как проклятье. Мама, что неожиданно, смеется. Но я на этом внимания не заостряю. Бросившись к зеркальным дверям шкафа-купе, подцепляю резинку легинсов пальцами и ловко скатываю в валик, оголяясь до лобка. Смотрю на свою тонкую талию, гладкий животик, красиво выступающие тазовые косточки, идеально округлые стройные бедра и добавляю: – Еще бы он у меня голубцы ел! Обойдется!

Мама качает головой, но во взгляде ее все же читается то самое восхищение, которое я очень и очень люблю. Все-таки мною гордятся. Причем не только моим умом, медалями, наградами и званиями, но и моим далеко не всегда интеллектуальным юмором. Харизмой, если хотите. А еще красотой.

Как жаль, что родители это редко показывают.

Восемнадцать лет – почти девятнадцать! – а меня без конца воспитывают!

Уж сил никаких нет.

– Ты же любишь голубцы, Агусь, – напоминает мама мягко. –Пойдем, говорю. Дам тебе нитриловые перчатки. А волосы спрячем под платок.

– Какой еще платок? – стону, драматично сотрясая ладонями воздух. – Ох, за что мне это?! Я не ношу платки, мам! Я модель! Я королева! Инфлюэнсер! Культурный феномен! Роскошный максимум, наконец! – нагромождаю эмоционально, но подтягиваю штаны и иду за ней на кухню.

Что-то тянет. И я даже понимаю, что именно.

Я нуждаюсь в ласке.

Просто не могу это честно признать. И уж тем более – не умею ее выпрашивать.

Голубцы в моих золотых ручках разваливаются. Мама терпеливо показывает три способа заворачивания, но у меня ни с одним не складывается. Из-за этого психую. Ненавижу, когда я не лучшая! Хочется бросить все и больше не подступаться к глупому занятию, даже если это будет значить, что остаток моей расчудесной жизни я проведу без голубцов.

– Ну вот видишь! Я же говорила! Без меня ты бы быстрее справилась, – тарахчу, пытаясь свернуть очередное чудо-юдо. А оно никак. Никак. Я эту начинку внутрь, а она наружу! – Не залазит, мам, – хнычу, позволяя проявляться своему внутреннему ребенку. Нельзя ведь жить без пауз, правда? Иногда нужно отпускать. – Да блин… Ерунда какая-то! – в психах оцениваю труды и, размахнувшись, отправляю несчастный голубец в окно.

– Агния! – кричит мама пораженно, будто я не кривой капустный сверток вышвырнула, а котенка. Прижимая к груди ладонь, с выражением полного ужаса выглядывает во двор. Еще и перед местными клунями извиняется, мол, случайно получилось. Спрятавшись, от греха подальше закрывает створку и осуждающе смотрит на меня. – Ну вот что ты творишь?

– Женихов приманиваю! – смеюсь натужно. – Вдруг какому-то дураку моя техника зайдет!

Эпизод второй: Синдром отмены.

– Опача! Нечай! – лупит Яббаров на кураже, едва мы с братьями входим в лаунж-зону ночного клуба. – Наш верховный дракон! – добивает с аплодисментами, которые тут же подхватывает вся хоккейная команда.

Команда, с которой я прошел путь от малька до капитана с предложением контракта в Канаде. И с которой скоро придется прощаться – из-за той же Канады.

Определяющей причиной их безграничного счастья, ясен черт, являюсь не я, а алкоголь.

Криворогая пьянь.

Растягивая губы в ухмылке, бросаю братьям:

– Отойду ненадолго.

И двигаю к столу, который оккупировали «Драконы».

Бьем с пацанами по рукам. По-братски обнимаемся.

– Сколько лет, сколько зим! – горланит Ябар с эмоциональными раскатами, достойными, как минимум, театрального училища. – Мать честная!

– Да уж, без году два дня, – отгружаю со смехом.

– Присядь с нами. Погреемся.

– Ты-то, я смотрю, весь продрог, – стебусь, между тем занимая место на диване и подхватывая налитый Рацкевичем стопарь.

– В июле, ага! – вставляет Пахомыч.

– Кондишн пашет, – толкает Яббаров в качестве аргумента. Поднимает наполненную до краев рюмку и, заливая стол, орет через зал моему старшему брату: – Ян Романыч, клуб – высшая лига! Лучший в городе, отвечаю. Свет, звук, атмосфера – все по красоте. Тут и помереть не жалко! Где там трезвым сидеть?!

По существу. Без лести. Хотя Китаец, конечно, мастак и пурги нагнать. Но в случае Яна нет нужды сгущать краски. Он, если берется, то, как говорится, с чувством, с толком, с расстановкой. Пусть этот клуб для него – так, одно из вложений, далеко не основной вид деятельности.

– Спасибо, – благодарит брат. – Но давайте как-то без смертей. За градусом спиртного следите. Знайте меру.

Парни гогочут и обещают не подохнуть.

Под эти клятвы, как под тост, и закидываемся. Закуси, понятное дело, почти нет. Не домашние посиделки. Мамка с нарезкой и батя с шашлыком не придут. Но, опять-таки, есть Ян. Успеваю дернуть с только что не вылизанных тарелок дурачья пару оливок, когда официанты подают угощение от брата – крылышки, стрипсы, тигровые креветки, кольца кальмара, начос и мини-бургеры.

– Вот это я понимаю – поляна! – выдыхает наш главный любитель пожрать, Пимченко.

Остальные ржут, но заводятся не хуже. Пару благодарностей, пару шуток, и вся толпа активно включается в раздербан хавки.

– Э, дикари, вы наливать-то не забывайте, – замечает Яббаров спустя три минуты.

– Я пас сегодня. Дальше не поднимаю, – сливаюсь уверенно.

Дело не в алкашке. С ней проблем нет. Я сейчас завязан по куда более тяжкой теме. Полных три недели. Держусь, блядь. Четко. На характере. Но еще не настолько себе доверяю, чтобы надираться до зеленых чертей.

Весь ад в том, что у моей чертовой зависимости есть имя и ебаный номер телефона. А еще – глаза, голос, запах, губы и определенные формы.

А.Г.Н.И.Я.

Проклятая, мать вашу, Агния Филатова.

С выпускного что есть мочи ее ненавижу. Повелся же на херовы ультиматумы, чего юлить. Приперся на торжество, чтобы быть с ней. А она, фигурально выражаясь, при всех в рожу плюнула. Опоздал, мол. Хотя там впритык вышло. Ровно, как требовала.

Просто дрянь нащупала точку прикола и решила посмеяться.

«Я тебя и вовсе никак не уважала. Всегда вытирала о тебя ноги, Нечаев. Имела тебя только так! Кстати, познакомься… Михаил. Мой партнер на вечер!»

И это при стаде, которое следило за нашей войной на протяжении пяти лет, как за ебучей сагой. Макнула, получается. Умылся, мать вашу. Толку, что Михаилу этому кабину снес. Легче не стало.

Она еще потом, когда я ушел, зарвалась на мой собственный выпускной. Подфартило, трындец: ее и моя школы в соседних локациях у моря отмечали. Я «грохнул» Михаила, она «ушатала» полкласса. МС[1] же.

Дура припизженная.

Ненавижу, блядь. Ненавижу. И тем не менее у моей зависимости другое название.

Любовь, сука.

Вот и все, на хуй. Вот и все.

– Не понял. Че так? Прям законсервировался? – лезет с расспросами Ябар. – Е-мае… Последнее нормальное лето перед взрослой жизнью!

– Да прям.

– Увидишь, – втирает, размахивая своими перстами. – Начнутся все эти заграницы, даже в межсезонье хер расслабишься.

– Отъебись, – коротко торможу лекцию.

Китаец пьяно пошатывается, икает и вешается мне на шею.

Обнимая, с бухты-барахты задвигает:

– Мое-е мнение тако-ое… Я думаю, Филатова вырубила Эмилию, чтобы ты ее не отъежачил. А потом пошла по остальным, чтобы лишить тебя даже самого конченого варианта.

Эпизод третий: Ударная волна.

– Все, все… – приговаривает Роман Константинович.

Приговаривает, не снижая силы. Он ведь сам по себе большой, суровый, выдержанный. А мне так слышится, будто отшептывает.

Я еще мечусь. Обезумев от боли, продолжаю сражение, еще не зная, что запомню этот тяжелый, пробивающий прямо в душу голос на всю свою жизнь.

– Все, все… Выдохни. Отпусти. Хватит себя рвать.

Именно после этих слов случается слом.

Поймав опору там, где меньше всего ожидала, в совершенно чужом для себя человеке, перестаю держать удар. С резким плачем выталкиваю творящийся за грудиной ад и падаю всем своим весом в столь необходимую мне безопасность.

Роман Константинович не колеблется. Хоть он весь такой не про нежность совсем, вероятно, из тех, кто никогда не обманывает ожиданий. Он про устойчивость, да. Обнимает меня. Так уверенно и так надежно.

– Все, все… Дыши. Жизнь ведь продолжается. Она у тебя только начинается. Это пройдет. А что надо, придет. Будет все. Все еще будет. Впереди много всего. И хорошего, и неприятного. Но что ж теперь… Каждому свой путь. И ты справишься, – голос Нечаева теплеет. Становится глубже и добрее, будто где-то внутри этой железобетонной глыбы – не на лице, нет – возникает усмешка. Усмешка человека, который прошел жизнь и теперь стоит на другом конце, давая мне понять, как далеко можно дойти. Что все болезненные повороты – проходящее. Что можно быть маленькой, слабой, даже проигравшей. Что в сложный момент нормально на кого-то опираться. Что силы потом собираются заново, а боль не стоит того, чтобы ее удерживать. И я цепляюсь за него, захлебываясь, но рыдая так тихо, чтобы слышать голос, все слова, выдохи, сердцебиение. И похрен мне на собравшуюся где-то там толпу, на Егора, на его разлюбезную мышь... Даже на родителей, которые, подбежав, снова застыли, не зная, что со мной делать! Роман Константинович гладит меня по голове и еще мягче продолжает: – Плачь, плачь. Слезы – это правильно. Смотри на природу: там все в движении. Вода непрерывно течет. Как только застаивается, начинается гниль. Так и у нас. Застой – это смерть.

Чувствую с ним такую легкость, что на миг даже пугаюсь.

Где все? Почему в голове, в груди, в животе так свободно?

– Мне кажется, я сгорела, – шепчу, зарываясь поглубже.

– Неудивительно, – незамедлительно отзывается Роман Константинович. – Ты же держалась до последнего, правда? Пока не взорвалась. С сильными всегда так. Они терпят выше своей меры, а потом достается всем вокруг. Но дралась ты не с ними, девочка. Ты дралась с тем, что внутри. А это всегда больнее. Но ничего, ничего… Главное, не застрять в этом. Застой – смерть, помнишь?

Я поднимаю голову. Смотрю Нечаеву в лицо.

В порыве чувств наружу столько всего ломится…

Не могу сказать, что хотела бы быть его дочерью. Слишком близко родной отец стоит. Я же не тварь. Не настолько.

Доношу завуалированно:

– Я бы хотела быть одной из вас. Нечаевой.

И вот я вижу одного из них. И не абы кого – Егора. Это слишком неожиданно, слишком рано… Как очередь в грудь, с закинутой напоследок гранатой. Там снова взрывается. Выстроенный по кускам мир рушится, словно я не три недели держалась, а три гребаных секунды! Сердце и то на мгновение глохнет. А когда заводится, вибрирует так, что вышибает дух. Оно теперь само – дрожащий на запуске боевой заряд.

О, если бы этот заряд мог уничтожить Нечаева, я бы с ним легко распрощалась. Пускай бы летел. Плевать, что потом.

Но, увы. Увы! Этот подонок, сволочь такая, продолжает существовать.

Без каких-либо вмешательств с моей стороны и стороны высших сил преспокойненько прожигает свою конченую жизнь. В компании тупорылых друзей, естественно. Такие, как он, не бывают одни. Он – центр. Доминирующая сила. За ним ходят толпой и стоят горой.

Сейчас эта толпа явно угашенная, но Егор выглядит трезвым. Сидит, развалившись, на диване, как чертов хозяин мира, занимая до неприличия много места. Плечи развернуты и во всю ширь прижаты к спинке, таз сдвинут к самому краю, ноги расставлены. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Шея, цепочка с крестиком, часть мускулистой груди – все на виду, под мельтешащими лучами прожекторов. Рукава подкатаны, так что жилистые предплечья тоже оголены. Одна лапа Нечаева свободно лежит на бедре, между пальцами второй он вертит пустую стопку и периодически постукивает донышком по колену. Слушает, что говорит ему Яббаров, кивает и ржет.

А вот взгляд… Взгляд держится на мне. Этот взгляд сканирующий, горящий, плывущий и, ко всему, будто бы дребезжащий. Разящий таким количеством чувств и эмоций, что даже привычную ярость не вычленить. Слишком много всего! Отсюда помехи, искажения и не слышимые ухом, но явно ощутимые звуки.

Глаза выбиваются из общей картины. Это однозначно.

Они нервные. В них блеск, тени, вспышки, лязг, дрожь.

Эпизод четвертый: Первобытный закон притяжения.

«Я бы хотела быть одной из вас! Нечаевой!»

Па-чему я так сказ-ала? Ну, вообще-то в ЭТОМ есссь смысл!

Может, я тогда поняла все? Во-о-о-обще все?

Застой – это смерть!

Во-о-от.

Ясно как день.

Кристально. Ваще. Как этот чудесный зеленый шот.

Из чего он?

Нет, плакать мы, конечно, не бу-у-у-дем.

Опре-де-ле-нно, нет.

Оп-рре-де-ле-нно? Какое длинное слово!

Не будем!

Мы ж гордые.

Мы собранные.

Мы… славные.

Ой…

Мы сильные.

Ро-о-оман Кон-стан-ти-но-вич сказал.

А я о чем?

Понимаю, что мысли как-то странно текут. Но не осознаю, из-за чего так происходит.

Может, я пьяна?

Как теперь быть?.. Как остановиться? И как это вообще получилось?

Старалась на Егора не смотреть, но когда официантка поставила передо мной первый сет шотов, как назло, поймала его накаленный взгляд. Не желая показаться неумехой, бойко схватила стопку. Нечаев на это сжал челюсти. Да так, что те утяжелились и резче обозначились. Все его лицо затвердело. Во взгляде появились давление, осуждение и чертово предупреждение. Он стал затяжным. Удерживающим. Коротко, едва заметно, но пиздец как властно Егор двинул подбородком в сторону.

Мол, не надо. Не пей.

Указывать мне вздумал!

Я тут же влила в себя содержимое. Даже вкуса не почувствовала. Только горячо сделалось. И я поспешила украсть у Мадины мини-креманку с тирамису. Закинула так же дерзко, как до этого алкоголь, алчно слизала с губ крошку и с вызовом уставилась на ублюдка.

Ну и что ты мне сделаешь?

Он мотнул головой, взял стоящую на их столе бутылку водки, наполнил рюмку под поясок и, не сводя с меня злого взгляда, медленно втянул содержимое.

С этого и начался немой бой.

Я пила – он следом смахивал. Ни слова не было сказано. Но взглядами мы друг друга фактически убивали. Постепенно они становились мрачнее, жестче, горячее и решительнее.

Ни один из нас не был намерен сдаваться.

Через раз я жульничала. Брала у Мади все те же креманки с десертами. Желейные, муссовые, кремовые – они не содержали алкоголя. Но Егор же этого знать не мог. Продолжал глушить водку.

И тем не менее именно я дошла до путанного сознания.

А вначале ведь казалось, что очищаю, как поет Асти, карму.

Черт возьми, как же четко она все-таки выдает! Что ни песня, все в точку. Все про мою жизнь. Про мое состояние души, в которой реально раскаленные угли дымят. Вроде и раздувает огонь гнева жарче, но и другие ведь ощущения усиливает.

В угаре все чаще взгляд на нужного мне Нечаева направляю.

Не в том смысле, что он мне нужен! Просто отделяю его от сидящих рядом братьев! Вот и все!

Он тоже смотрит. Даже когда не пьем. С лютой ненавистью, гребаным презрением и откровенной похотью. Мои глаза, губы, шея, грудь – грязный маршрут. Курсирует без спешки, будто подвисая, ощупывая и, конечно же, обжигая.

Не выпускает из руки сигареты. Прикладывается не так часто, но в пепельнице не оставляет. Непрерывно держит между пальцами. Хватать бутылку или стопку это не мешает. Навык явно отточен. И все же… Не думаю, что он делает так постоянно. Не могу списать на психи.

Нет, он не нервничает. Он взорван.

Это ощущается чрезвычайно явно. Передается мне, хотя я вроде как сопротивляюсь, выставляя на защиту свою собственную ярость.

Все тщетно.

Моя плоть так сильно горит, что в какой-то момент фокус переживаний становится исключительно телесным.

В груди что-то ноет, в солнечном сплетении тянет, живот сводит, соски жжет, по венам течет ток… Именно в такой последовательности.

Сука-а.

Жалею, что надела топ, который не предусматривал наличие бюстгальтера.

Не то чтобы реакции тела вызывают дискомфорт. Одной из последних моих съемок, как модели, была реклама нижнего белья, и проступающие в какие-то моменты соски казались чем-то естественным, несмотря на то, что фотографом был мужчина. Нет, я не из стыдливых. Но внимание чертового Нечаева смущает.

И та-а-ак сильно волнует, что, на хрен, передергивает.

Воздух то и дело как-то резко заканчивается, а новый набирать становится все труднее. Горло сжимается, в легких зреет недостаточность. Да и с кровью по телу гоняет нечто неполноценное. Ожидаемо, что мозг тоже чувствует голодание.

Эпизод пятый: Неизбежность столкновения.

Кайф поймать получается не сразу. Чтобы красиво танцевать, прежде ведь нужно расслабиться. А я, несмотря на алкоголь, чувствую себя раздерганной, надломленной, злой. Тело на болевом пределе, будто клинит. Зажимает в тех местах, где жжет и ноет. Я вся какая-то деревянная. Двигаюсь, но в ритм музыки не попадаю. Не могу поймать.

«Он с другой. Он с другой. Он с другой…» – бьется в мозгу на бесконечном повторе.

Только эта мысль там и есть. Как я ни пытаюсь переключиться, ничего не получается. Происходит что-то сродни панической атаке. Как и положено, этот приступ нарастает, уверенно добираясь до пика ужаса.

Из-за этого сердце разносит грудь. Причиняет своими сумасшедшими ударами столь острые муки, что становится трудно дышать. Не то что танцевать.

Смотрю на Юнию. Она в похожей ситуации, но справляется. С закрытыми глазами отдает свое тело музыке.

О-о-о… Да она танцует с мужчиной! Он прижимается сзади, касается ладонями ее бедер, елозит губами по шее… И за всем этим наблюдает Ян.

Отлично! Так ему и надо!

Бросил пять лет назад, зачем теперь так смотреть?..

Все эти Нечаевы… Что с ними не так?

Почему они не могут быть такими же классными, как их отец?

Осознаю, что тоже должна закрыть глаза, когда рядом с Яном появляется тот, кого я до сих пор загадываю на каждую падающую звезду. И на 11:11[1]. Дура. Осознаю – это, конечно, громко сказано. Скорее, инстинктам своим подчиняюсь. Невозможно ведь выдерживать этот контакт. Присутствие Егора слишком агрессивное воздействие оказывает.

С той же секунды, как мои веки смыкаются, все меняется.

Вот сейчас бы совет… Сейчас очень нужно!

Мадина была права? Меня развозит?

В чем причина?

В догнавших меня градусах? В темноте? В духоте? В слишком быстрых раскачиваниях? Или все же в тяжелой энергетике Егора Нечаева?

Он не с ней. Он не с ней. Пришел за мной.

Он… все еще… хочет… меня…

Мы пили вместе… Ну почти… За разными столами, но вдвоем, не замечая других… Сражались за что-то… Снова… Ничего не закончилось… Сейчас он здесь… Рядом… Близко… Все еще может быть…

Куда подевалась чертова паника? Почему в голове такой туман?

Странно, но теряя концентрацию, я, наконец, расслабляюсь настолько, чтобы раствориться в музыке.

Боль никуда не уходит. Она преобразуется в нечто иное – чувственное, вязкое, горячее. Похожее на… возбуждение. Сексуальное возбуждение. Наверное.

Пи-и-издец.

Оно как внезапно возникший радиационный фон. Не основополагающий заряд, ведь я думаю про взгляды, объятия, поцелуи, присутствие... Просто фон. Но он есть.

По всему моему телу зажигаются маячки. Они пульсируют, перегреваются, дают какие-то сигналы в виде излучений. Кто, черт возьми, перепутал мои состояния??? Должно быть «мне плохо», а не «мне надо».

И что же мне надо?..

От нарастающих импульсов становится дурно, но не в каком-то ужасном смысле. Отнюдь.

Я ловлю тот самый кайф.

Трогаю свои бедра, живот, грудь, лицо и, приподнимая веки, смотрю на Нечаева. Он этого не видит, потому что буквально прикован взглядом к моим рукам и тем частям тела, которых я в тот момент касаюсь. Он исследует, жадно впитывает, распаляется.

Так ведь?

Завязанный на музыке свет беснуется, одурело курсируя по залу, но мне хватает, чтобы видеть Егора. Я же завязана на нем.

Что за бред?

Он на мне. Он завязан.

Его рот приоткрыт. Нижняя челюсть кажется более выдвинутой, тяжелой и неподвижной. Ноздри трепещут. На лбу вздувается вена, которая раньше не давала о себе знать. О Боже, прости меня, но это круче, чем тик под глазом.

Ян куда-то исчез. Юнии с мужиком тоже нет. Никого не вижу.

Можем себе позволить больше?

Моя рука касается края юбки, скользит между бедер, приподнимает кожаную ткань… Губы Егора сжимаются, челюсти жестко ездят, кадык дергается – судя по всему, он сглатывает.

И резко вскидывает взгляд.

Я так и не поняла, какое решение приняло мое сердце… Будем, не будем атаковать? Но на расположенном в животе складе с боеприпасами происходит самовоспламенение. И это маленькое ЧП, как я вскоре соображаю, тянет на серьезную техногенную катастрофу.

Зачем я смотрю на него? Что это значит? Держусь от греха подальше, но из виду его не теряю?

Кончики моих пальцев касаются трусиков, медленно проводят по ткани и возвращаются на внутреннюю часть бедра. Казалось бы, мгновения, а губы от побежавших по телу искр закусить приходится. Кожа раскаленная, дышит влагой, а меня расстреливает дрожь. Не смертельно, конечно. Просто грозит замыканием.

Эпизод шестой: Красная зона.

Ор, укусы, тумаки, угрозы – все это было не раз. Беда в том, что сейчас градус выше. Я реально не контролирую себя. Меня так кроет, что буквально множит на аварийные копии. Боже мой! Десятки искаженных и перегруженных версий меня. У каждой свой тон, накал, режим и свое силовое излучение. Все они при этом, конечно же, далеко не расплываются. Склеившись, фонят, как поврежденные слои матрицы, через которую пропускают слишком высокий ток.

Я кричу, вгрызаюсь Нечаеву в бок, колочу его кулаками, вдавливаю пальцы ему под ребра, просто истерично визжу – выдаю весь набор неадеквата. Пусть знает, с кем имеет дело! Но ничто из перечисленного его не останавливает, и вскоре мы оказываемся на самом верхнем этаже здания. Выше – только крыша. Именно туда он меня и тащит.

Тет-а-тет же…

А ВИП-комнаты, судя по табличкам, все заняты.

Боженька… Ну за что?!

Меня же рядом с ним разорвет! Уже разрывает!

Никому меня не жалко?

«Застой – это смерть. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Все или ничего!» – прокручиваю в голове высказывания умных людей.

И решаюсь на отчаянный поступок.

Просовываю ладонь Нечаеву под ремень, выдергиваю рубашку и ныряю в трусы.

«Мать вашу, я трогаю его задницу!» – убойная мысль.

И трындец какая разгоняющая.

Гормональная система – вот так звоночек! – подавляет нервную. Да какие звоночки? Это колокол! Потому что она не подавляет, она ее насилует.

Ну надо же…

Под моей ладонью теплая, гладкая, но ни фига не мягкая плоть. Плотная ведь, почти каменная. При первом же контакте следует реакция – мышца сокращается, становясь еще более собранной, твердой.

Черт знает, что со мной… Мне это нравится.

Нравится форма, текстура, сила… Сама мысль!

Настолько, что живущие в тайном закутке моего существа пчелы разносят по организму мед.

Ох…

Задница Егора не оставляет ни единого сомнения, что передо мной – экземпляр высшей пробы. Подтверждаю, раз больше некому: конструкция собрана правильно. Главному инженеру – премию!

Ай-й-й…

Вдавить ногти не успеваю. Нечаев дергается, сбивается с курса и, в конце концов, скидывает меня на пол.

Я реально чуть не падаю, потому как ноги подкашиваются.

Он ловит и прижимает меня к стене.

С м о т р и т...

Вид разбитый. Взгляд злющий. Прям разбуженный посреди зимы медведь.

– Ты лапала меня за задницу? – уточняет, плавая в крайней степени шокового отупения.

У меня щеки и до того горели, а уж сейчас… Пылают, аж толчкообразные колебания подплывшей к коже крови ощущаются. Там точно открываются незаконные точки пульса! И никому ведь не пожаловаться. Нет таких инстанций.

Спасаю себя сама. Правила же! И да, вместо защиты я всегда выбираю нападение.

– Лапала, и че? – фыркаю, чувствуя, как скопленная на диком стрессе энергия устремляется туда, где от непривычного воздействия уже болит – в низ моего живота. Устраивает там гребаное шоу и, варварски перетекая на другую сторону, бьет волнами в поясницу, захватывает позвоночник, проносится по нему, как по гоночной полосе, и с мощным выбросом вылетает из тела в районе затылка. Такой вот фейерверк! Господи, надеюсь, это неправда, но из-за прибалдевшего выражения лица Нечаева кажется, что он видит не только то, как меня в моменте передергивает, но и сам выплеск. Может, за моей спиной сверкало? Сгорели обои? Да плевать! – Что ты мне сделаешь?

Егор склоняется. Ниже. Ближе. Вашу мать.

Я прекращаю дышать.

Проблема не столько в запахе, сколько в его объеме. Мы ведь взрывные. Гремучая смесь. При нулевом контакте, когда не остается ни одного свободного сантиметра пространства, различаю десятки, если не сотни ароматических молекул в химии его тела. Они прокрадываются, как ни сопротивляйся, раскрывают внутри меня исконно-животный нечаевский профиль и выстраивают новые, необходимые для этой порочной связи формулы.

После этого я, теряя всякую осторожность, уже через все шлюзы добровольно запах Егора вбираю. От него вытягиваюсь, приобретаю странную вибрирующую пластичность и неестественную, буквально звенящую податливость.

Зависаю на крупном плане – ломаных черных бровях; густых гипнотически движущихся ресницах; глазах, в которых взрываются разгрузочные заряды; губах, которые горит искусать; коже, которую охота лизать.

– Знаешь, так не делают, – давит Нечаев с нажимом, явно намереваясь пристегнуть меня своими затрапезными моралями.

Да я скорее из седла вылечу и сгину в космосе, чем буду его слушать!

Бешусь. Даже осознание того, как долго он, собираясь с мыслями, молчал, не умаляет готовности разнести его в пух и прах. Потому что все эти воспитательные беседы от него – это, мать вашу, триггерная зона.

Эпизод седьмой: Высокая физика взаимодействия.

«В этот раз все иначе…» – понимаю я с опозданием.

Мозг по полной троит. Здравый смысл и вовсе в режиме «не беспокоить» пребывает. Чем так занят? Да черт его знает! Любой запрос на соединение отклоняется.

Ладонь Егора у меня на бедре. На внутренней стороне. Крайне высоко.

Мать вашу, опасно высоко.

Эта часть моего тела не знакома с Нечаевым, и, тем не менее, идентификация осуществляется успешно. Моя кожа считывает его, принимает и отзывается.

Отжаренные гормонами нервы воображают, что рука Нечаева – магнит, а они, по сути, очень даже стальные. Притчу про опилки помните? А тут целые канаты! Все они там – у последней границы. Притягиваются к ладони Егора, чтобы войти в резонанс, дать на дрожи пробой и перегрузить по итогу всю цепь.

– Пиздец, ты – авария, – сипит Нечаев, толкаясь ближе.

Но, прошивая меня хардкорным взглядом, Нечаев, конечно же, не соблюдает никакие протоколы безопасности.

Видит, как меня кидает. Сам же это электричество не просто чувствует… Черт бы его побрал, пропускает через себя! Я тоже все вижу! Его потряхивает, временами аж коротит! И он, один фиг, устремляется к… эм… месту моей силы? Или моему месту силы?.. Неважно! Суть в том, что на пути к цели Егорыныч проходится по всем критическим точкам: включает кнопки, снимает замки, зажигает огоньки, собирает бусты и берет долбаный апгрейд.

Перепрошивка вспышками.

Егорыныч за линией юбки – фах. В выемке у основания бедер – фах. У кромки белья – фах.

Мозги, сердце и душа из трусов хоть и убрались, последствия беспрецедентного затопления с верхних уровней остались. Более того, крайних секунд хватило, чтобы там открылся самый настоящий портал в ад. Почему в ад? Потому как то, что я чувствую в себе, не похоже на дорогу света. Тот полыхающий коридор, который проложен от очага возгорания сквозь все мое тело, вызывает боль. А уже эта боль рождает клятую потребность и дикий голод.

В общем, сама по себе зона бедер невероятно чувствительная, а Нечаев еще и в трусы пробирается. Подцепляя резинку, на сантиметр проскальзывает и, вдруг стукнув меня в невменозе лбом по лбу, налетает губами на губы. Зацепиться толком не успеваем, как из избыточной энергии возникает мощная электрическая дуга, и между нами начинает жестко шваркать.

Дернувшись в испуге, я громко взвизгиваю. Подпрыгиваю и, отталкивая от себя руки Нечаева, ухожу в сторону.

– Да ты… Животное! Зверь! Гребаный членозавр! – ору в припадке. – Отвали от меня! Иначе я тебя убью!

Все нормально. Все оправдано. Нет, нисколечко не стыдно. Он вгоняет меня в сексуальный страх.

Я же взорвусь! Я не хочу взорваться!

Луплю Нечаева, а он… не отступает.

!!КАСАЕТСЯ!!

!!ТРОГАЕТ!!

!!СМИНАЕТ!!

Слышите, как все мои сирены орут?

Грудь, талию, бедра, ягодицы – все своими заряженными лапами сжимает. Да с такой силой воздействия, словно ему поручено проверить меня на прочность.

– Ты же хотела отношения! Че не так теперь? Думала, я тебя нюхать и наглаживать буду? Ни хуя! Не заслуживаешь!

Что не так???

Во-первых: это не ласки. Что угодно, но не ласки! Нападение, унижение, осквернение, ответная насмешка… А я хотела именно ласк!

Во-вторых: Нечаев меня обидел, предал, опозорил, пропустил через чертовы жернова и бросил!

Мы все выяснили. Завязали. Точка.

И все же…

Иерархия восприятия размывается. Шокированное тело перестает понимать, что важнее: боль, злость, страх или желание. Все смешивается и заколачивается в апокалиптическую бурю. От прострелов дробит, от вспышек корежит, от общего жара выносит к чертям.

Я просто-напросто оказываюсь не готовой к новым сигналам тела – ни физически, ни психологически.

Руки ненавистного Нечаева ощущаются тяжелее, грубее, острее и ярче, чем я ожидала.

И тем не менее…

Они мне нравятся. Чрезвычайно. В них есть какая-то дурная сила. Ее можно бы было назвать магией, если бы я не обладала чудесной способностью натягивать на каждый аварийный эпизод научные объяснения. Закон Кулона, к примеру, гласит: чем больше заряд и меньше дистанция, тем мощнее притяжение и сама сила взаимодействия. В таких условиях любое сближение почти всегда заканчивается разрядами. А пробой изоляции – вещь вообще беспощадная: когда напряжение превышает допустимое, барьеры перестают иметь значение.

Это нужно прекратить. Немедленно.

Я не хочу сгореть.

– Не смей меня трогать… Не смей меня трогать, сказала же!!! Я… Да я порву тебя, Нечаев!

– Не раньше, чем я тебя, Филатова.

– На кусочки!

На перегрузе мало что вижу. Зато всеми рецепторами улавливаю гребаный смех.

Эпизод восьмой: Вуайеристы.

– Он снес Мишу одним ударом, Мадин! Швырнул мне под ноги кулон! И ушел к ней! К ней!!! К этой долбаной паиньке!!! Мне что, положено было стоять и обтекать? Знаешь, как все смотрели??? А вот я никогда не забуду! Я не горжусь, ясно?! Что разнесла там всех… Мне кровь в голову ударила! Я ничего толком и не помню! Но сам факт! У меня выпускной! Начало свободной жизни! А они меня под протокол!

– Хочешь быть с ним?

– НЕ-Е-ЕТ!!! Эта история закончена!

– Потому что если хочешь…

– НЕТ! НЕТ! И еще раз – НЕТ!!!

– Отдай ему победу, Агния. Да-да, ты правильно поняла. Сделай вид, что он победил. И спустя время увидишь, как исполняются все твои желания.

Почему я вспоминаю именно этот разговор?

Встреча, взгляды, влечение, спор, захват, касания, ядерный потенциал, атомный контроль, энергетика и физика, татуировка… В голове та-а-акая каша! На чем мне фокусироваться? Как выплывать???

Лязг металлической двери бьет по нервам, высаживая добрую их часть куда-то за орбиту Земли.

Твою ж мать…

Нас поглощает чертова темнота подкровельного пространства.

– Е-е-гор…

Вздрагиваю у него на плече, покрываясь с головы до ног мурашками. Он же, вместо того чтобы отозваться, оглаживает своей чертовой лапой заднюю поверхность моего бедра и, минуя юбку, совершает набег на ягодицу. Стискивая, выжимает из меня вздох.

Несколько раз.

Импульс – ах. Импульс – ах. Импульс – ах.

– Знаешь, есть такие игрушки… Ты ее давишь, она пищит, – задвигает своим бесячим тягуче-хриплым голосом.

И не менее сексуально ржет.

То есть, блин, не менее раздражающе.

Господи!

Я этого чешуйчатого верзилу реально всеми фибрами души ненавижу, но, стоит услышать его смех, внутри что-то сладко рушится.

Мистика.

– Не знаю, – иду в отказ, хоть и поняла, о каких игрушках речь. – Не у всех есть надувные куклы. Не все извращенцы.

Стебать его – мой принцип. А тут еще новая тема… така-а-ая будоражащая.

Поднявшись, как на тренажере гиперэкстензии, сначала выпрямляю тело, а позже, ломаясь в коленях и бедрах, складываюсь у стальной груди Нечаева в своеобразную гармошку. Мышцы живота, получая нагрузку, тут же отзываются болезненным жжением, но я концентрируюсь на идее вывести врага из равновесия и делаю для этого все необходимое. Он пошатывается, топчется, ловит баланс, старается меня удержать… Я еще активнее раскачиваюсь.

– Агния, блядь… – рычит, совершая новые попытки поймать и зафиксировать.

Но я на нем словно пружина. Прижимаюсь лишь на мгновение и тут же выстреливаю дальше.

– Бля-адь… Перестань. Перестань, сказал.

Вокруг мрак. Лишь ближе к концу помещения брызжет тусклый свет. Но уже здесь летают искры, ведь между нашими телами столько трения.

В темноте можем себе позволить больше контакта. В темноте не считается.

Съезжая по Нечаеву вниз, развожу ноги в стороны. Он не подводит – рывком дергает меня ближе. Так и получается, что пуская бедра по его бокам, впечатываюсь в твердый пресс промежностью.

ГОСПОДИ-ТЫ-Ж-БОЖЕ-МОЙ!

Э-ЭТО. Ч-ЧТО. ТАКО-О-ОЕ?

Низ живота, паховая область, сама сердцевина… Там сразу включается какой-то дикий турборежим. Все, что до этого тлело, одномоментно уходит на форсаж.

Резко меняется давление. Его в нижнюю часть моего тела будто дополнительными дозами закачивают, пока плоть не начинает распирать от невиданно-неслыханно непредусмотренного внутренними настройками экстремально сильного жара. Все точки пульса – со всего, черт возьми, организма – мигрируют в до недавнего времени тайный центр, образуя там предельный узел нагрузки. Этот узел сходу становится ведущим. Дает сигналы и команды, подчиняя своему управлению все остальные системы.

Как же этот чертов узел нагрузки бомбит. Выбросы такие плотные, что расходятся волнами. И, мать честная, радиус этих волн увеличивается посекундно.

Что же до Нечаева…

Он стискивает меня руками и роняет голову мне на плечо. Впервые я слышу, как мужчина – иначе я Егора воспринимать не могу! – выдувает воздух из своей закостеневшей груди сначала в рот, на каком-то жестком клине его там задерживает и на сдавленной, но, определенно, мощной подаче выталкивает через нос.

«Думала, я тебя нюхать и наглаживать буду? Ни хуя! Не заслуживаешь!»

Да что ты?!

Вжимаясь в изгиб моей шеи лицом, Нечаев дышит мной, как аппаратом искусственной вентиляции легких.

Вот так приход!

Эпизод девятый: Жаркое вторжение.

На крыше все еще больше путается.

И я даже не про мысли… Про ощущения.

Глухие толчки баса, низкий гул вентиляции, тихое позвякивание металлических конструкций, прохладный ночной ветерок, устрашающая высота, мягкие блики фонарей, дрожащее мерцание рекламных щитов, бескрайность пространства… Все это я ощущаю. Все это создает общее состояние.

Чтобы воздействовать на организм человека, на самом деле ведь не нужна радиоактивность. Достаточно энергии, поданной в нужный диапазон частот. Люди научились худеть на электрических импульсах, греть пищу микроволнами, дробить камни ультразвуком, резать металл водяной струей… Практически все на этой планете отвечает на определенные колебания. Живой организм – проще всего.

Вот и я чувствую, как все вышеперечисленное проходит сквозь мое тело, разрыхляет меня изнутри и разгоняет до того диапазона, который вызывает мелкую-мелкую, но от того и такую действенную дрожь.

– Что с татуировкой? Скучал?

– Еще пьяная? Хочешь?

Вопросы, хоть и не совпадают по словам, из-за того, что выданы в унисон и с одинаковым напором, гремят, как куплет одной песни.

Впрочем, следующие – из-за нашей фирменной, ставшей за годы войны общей приправы в виде смеси негодования, сарказма и желчи, а еще из-за того самого синхрона – совпадают не менее четко.

– Что значит «скучал»?..

– Что значит «хочешь»?..

– Попутала?!

– Оборзел?!

Подаемся навстречу и замираем. Смотреть друг другу в глаза после той сцены, свидетелями которой мы невольно стали, мучительно неловко.

Остро. Пикантно. Запретно.

Меня морит эротический стыд – лицо вспыхивает, а тело вязнет в тяжести. Эта тяжесть так нагружает, что возникает потребность встряхнуться. Так я и делаю – перебираю плечами, пока напряжение не рассыпается по коже электрическим зудом. Кажется, будто гирлянда какая-то включается, а я ведь даже не поняла, кто и когда ее на меня навешал. Старательно так, плотно. И каждая лампочка так жжет, так жжет… Проигрываю конфликт с дыханием. Оно, блин, вырывается из меня какой-то оголтелой концентрированной тучей и несется, чтобы атаковать Нечаева. Он и сам… Господи, видно, что с ним все неладно! Не нужно обладать богатым опытом, чтобы понимать, что он возбужден до чертиков. Все и так понятно! Клянусь! Это ни с чем не перепутать. И от этого становится еще тяжелее, еще жарче… До ломоты! Боже мой, от этих ощущений некуда деваться. С ними та-а-ак тесно. Так одуряюще волнительно. Не знаю, куда деть взгляд, руки… Всю себя. Тянет шагнуть за ту грань, за которой ни у одного из нас уже не получится притворяться. Позволить этому сумасшедшему влечению решать за нас, даже если виной всему алкоголь и сопутствующие обстоятельства.

Господи…

Мы стоим слишком близко. Слишком долго. Неутоленный голод начинает жрать изнутри.

– Ты, ты, – предъявляю в запале. – Ты пьян. Ты хочешь.

Прикасаюсь к «ядерному потенциалу» лишь затем, чтобы подтвердить свои слова. Да вашу ж мать! Конечно, не только поэтому. Оглаживая мощный, как валун, выступ, заряжаюсь такой энергией, что ее, как топлива, хватило бы, чтобы улететь, наконец, в космос.

Егор вздрагивает и, поджимая и без того поджарый живот, резко переламываясь в поясе, дергает бедра назад. Но полностью от контакта не уходит. Исподлобья наблюдает. Ожесточившееся на звериных повадках лицо ведет судорогами, в которых прослеживается не только вожделение, но и мука, хотя я действую без усердия.

– Мм-м… – незаметно прочистив горло, заставляю себя отнять руку. Заставляю, потому что все во мне подспудно желает сохранять эту близость. И даже усиливать ее. Но Нечаеву знать о таком нельзя. – Хочешь, – заключаю экспертным тоном.

– Сука-а, – скрипит Егор с небольшой одышкой.

Это не про меня. Про то, как ему паршиво.

Маска моего собственного хладнокровия сползает, когда Нечаев оттягивает пояс брюк, сует в них лапу и, сцепив зубы, что-то там поправляет. Краснея, отвожу взгляд в сторону. Жду до тех пор, пока он, наведя порядки, не вытащит руку из штанов. И все равно смущаюсь, когда снова взглядами сходимся.

Сердце скачет.

– Допустим, – вбрасывает Егор, отвечая на мое настойчивое обвинение в возбуждении.

Я удивленно моргаю.

В этой растерянности совершенно наивно и несколько нелогично уточняю:

– Это из-за меня? Или из-за того, что мы видели секс?

Нечаев качает головой, поднимает руку и выворачивает большой палец, чтобы засветить передо мной вытатуированную на второй фаланге букву «А».

– Она здесь, потому что я хочу видеть ее, когда сжимаю свой член. Когда, блядь, гоняю, – раскидывает жестко. – Ты как бы в процессе. Со мной. Ты.

Смысл доходит не сразу. Сначала цепляют интонации… Низкие, будто посаженные. Далеко не нежные, но жутко интимные. Густые, горячие и распаляющие. Меня фактически обжигает. С учетом того, что внутри давно пылаю, общий эффект оказывается сокрушающим.

Эпизод десятый: Адское похмелье.

А.Г.Н.И.Я.

Ее глаза.

Ее рот.

Ее тело.

Соскальзывающая вниз ткань.

Все это лезет в пробуждающееся сознание светошумовыми ударами.

Залп, и передо мной крупным планом капкан – распахнутые в жарком призыве сочные губы Немезиды. На слоумо с форсированным и реально срывающимся дыханием она доказывает, что в фильме для взрослых необязателен целый человек.

Слепит. Оглушает. Затягивает.

Сознание еще догребает, а вот сердце выходит из отключки резко. Врубается в работу, словно турбированный мотор, и без раскачек начинает проталкивать по организму кровь. Забравший большую ее часть член дергается и тут же врезается в преграду в виде долбаного матраса.

С разряженным хрипом подаю первые признаки жизни. Прочесав мордой по простыне, силюсь привести в движение тело. Но оно, блядь, затекшее, тяжелое, неподдающееся. Мать вашу, будто окаменевшее.

Залп, и я наблюдаю очередную провокацию – гибкий, блестящий от влаги, чипированный пирсингом, убийственно-горячий язык Немезиды. По звуковому ряду этот кадр преследуют разогнанные стоны заразы. Осязаемыми импульсами идут раскрывшийся новыми нотами перегретый запах и адски-токсичный, косяком выжигающий нервы и высаживающий, на хрен, мозги вкус.

Твою ж…

Приложив героические усилия, со сдавленным выдохом перебрасываю тело с живота на спину. Пространство тотчас срывается в кривую карусель. Физически это не вижу – глаза остаются закрытыми, хоть веки и дергает, как под электричеством. Но ловлю движ всеми остальными органами восприятия.

Череп разносит следующими «видениями».

Залп, и жесткий провал, потому как перед внутренним взором предстает впаянное на веки вечные произведение искусства – грудь Агнии Филатовой.

Е-е-е-баный-в-рот…

БАМ-БА-БАМ-БА-БА-БАМ-БА-БАМ-БАМ-БАМ…

Резко распахиваю глаза. В лютом умате таращусь в пустоту.

Вокруг тишина.

Только мое сердце продолжает валить, как саб на максималках.

Клуб.

Встреча.

Алкоголь.

Крыша.

Согнув шею, дергаю голову вверх, чтобы пройтись с инспекцией по телу: голый торс, открытая ширинка, расхристанные брюки, торчащие из-под них боксеры и с трудом сдерживаемый ими железобетонный стояк, припыленные лоферы… Я в своей комнате, на своей кровати.

Но…

И вот тут доходит.

Это не сон. Не фантазии. Не галлюцинации.

А.Г.Н.И.Я.

Ее руки.

Ее рот.

Ее язык.

Ее грудь.

Твою ж мать…

Все это было.

Зависимость разблокирована.

Твою мать…

Уронив башку обратно на матрас, закрываю ладонями рожу и разражаюсь потоком нечленораздельной брани. Не могу это остановить. Психика в ахуе. Перегруз полный. Мозг, сердце, дыхалка, гормоны, инстинкты – все пушит и пушит. Тормозов нет.

Какие, сука, тормоза?!

Я лапал Филатову. Она лапала меня.

Целовал – отвечала, дразнила, провоцировала на большее. Чуть все там не снесли.

И было мне явлено самое сокровенное, разъебывающее. И не устоял я, не отвернулся. Узрел и пропал.

Пиздец. Просто пиздец.

Понял ведь в моменте, что Немезида специально засветила персы, и все равно дал себя размазать.

Че теперь делать? Забыть ее нереально.

Выбрав центр, долблю себя кулаком в лоб. А там же и без моего вмешательства непрерывная атака идет.

Видел достаточно, чтобы составить экспертное мнение: грудь А.Г.Н.И.И. – наше национальное достояние. Если бы существовали конкретные соревнования, с ней мы бы стопудово взяли первенство и прославились на весь мир.

Не дай Бог.

Не дай Бог.

Я, блядь, не переживу, если кто-то еще увидит этот разряд. Даже краем глаза. Хватит фоток в белье.

Реально! Их, сука, достаточно!

От них, блядь, та-а-ак крышу рвет…

Все смотрят на нее! Как это выдержать?! Ка-а-ак???

Понять бы, чего она добивается? Провоцирует ведь… А потом орет, отталкивает, обвиняет во всех грехах.

«А рубашку я тебе не отдам, не жди. Синяков мне наставил, одичалое животное… Продам твою Стефано Ричи! Это минимальная компенсация! Па-па!»

Вот что она мне сказала перед тем, как сесть в такси.

Эпизод одиннадцатый: Разбор полетов.

Секунду спустя доходит: ремень мой. Похерил, верняк, когда в гараже догонялся. В полуразобранном же виде до спальни добирался. Ширинка и та нараспашку. Чем там, кроме позорного строчилова в чатике с Филатовой, занимался – страшно представить. Хорошо хоть трусы на месте.

– Очухался? – толкает Ян ровно.

Ни криков, ни долбаной суеты. Сдержан. По самообладанию – вопросов ноль. Но чисто на энергетическом уровне такие волны ярости от него валят, что воздух в комнате прогревается, сгущается и тяжелеет. И все же пиздить он меня, судя по всему, не намерен. Зря. Было бы проще. Да и, будем честны, я заслужил.

Мать вашу, Киев…

В башке сраная каша. Никак не могу переварить все, что за ночь наворотил.

– Вставай, – отдает брат команду, швыряя ремень в кресло. И пока я, приподнявшись, стираю с живота непонятную липкую дрянь, объявляет: – Семейный сбор.

Сука.

Понимаю, что я в жопе. И эта жопа сжимается.

Но иначе ведь быть не могло, правда? Сам виноват.

– В душ можно? – спрашиваю, бодро вскакивая на ноги.

Организму, который я ночью то ли тупо пропил, то ли все-таки бездарно проиграл, такая акробатика ни хрена не нравится. К глотке подкатывают сердце, легкие, желудок и все содержимое последнего, готовясь рвануть наружу. Протухший кабак на плечах резко расползается во всю ширь комнаты, которая, к слову, раскачивается так, словно мы не в стоящем на твердой почве доме находимся, а на ржавой посудине в море берем нахрапом шторм. Этот кабак, очевидно, еще и с трещинами. Иначе откуда такая боль? Ощущение, что последние мозги покидают некогда замкнутое пространство. Стекают вязким жаром по черепу, затылку, спине… До придатка, думая которым я вчера так «круто» поднялся, что теперь разгребать и разгребать. Конечности начинает колотить дрожь.

– У тебя десять минут, – отпускает Ян, оценивая мое состояние.

Киваю и, пошатываясь, тулю в ванную.

Первым делом все-таки выворачиваю желудок. После этого хоть чуть легче становится. Еще трясет, но уже не так люто. Чищу зубы. Осторожно пью минералку, делая паузы и проверяя, не понесет ли на старых дрожжах. И, наконец, лезу под душ. Бриться некогда. Так что просто смываю все дерьмо и, сменив температуру, еще какое-то время стою под ледяным потоком. Выбираюсь, когда отпускает ровно настолько, чтобы в пострадавшей голове снова вскрылся отсек с файлами по Немезиде. Но быдлячее тело, один хер, успевает среагировать. Чисто по-скотски. Похуй ему на уже имеющиеся последствия, стыд, вину, семейный сбор… Поднимает по тревоге член. Все силы в эту проклятую область бросает.

Брежу запахом и вкусом А.Г.Н.И.И. Тем, как она ощущалась в руках. Звуками, которые выдавала. И тем, как все это действовало на меня.

Твою ж мать…

Не там я осторожность соблюдал. Вот где старые дрожжи. Вот где развозит. Да так, что каждое движение отдает вовнутрь огненными волнами. Они поднимаются от паха вверх, лупят в грудь, шею, голову и на перегреве бьющего искрами удовольствия одной плотной волной давят обратно вниз. Кайф там навязчивый, требовательный, мучительный. Сбить выросшую там башню тяжелее, чем какую-либо температуру. Система запущена. Требует действий, слива, чертовой эвакуации половых клеток из зоны поражения.

Потряхивает и шатает не на отходняках уже. Из-за любовного передоза.

Ебаный ад.

Тот, кто наказал меня любовью к Филатовой, выбирал между смертью и этой изощренной пыткой.

Чтобы застегнуть штаны, приходится думать о категорически мерзких вещах.

Когда появляюсь в точке сбора, остальные уже на месте. Илья, Богдан и кот у последнего на руках со смешанными эмоциями напряженно прослеживают за тем, как я приближаюсь и забиваюсь в свободный угол дивана, а Ян встает и отходит к верстаку. Упираясь в него бедрами, скрещивает руки на груди. Никто не язвит по поводу моего самочувствия, как это могло бы быть в любой другой день, не шутит и, уж точно, не смеется. Ждут разъеба.

И Ян не задерживается.

– Значит, ты мурыжил Агнию Филатову. Пять лет, – предъявляет по фактам. И сразу же выясняет мотивы: – Решил, что она тебе что-то должна?

Я веду плечами назад в расчете вернуть немеющему телу стабильное ощущение пространства. Без той самой тесноты. Без гребаных раскачиваний.

Прочищаю горло. Глотаю собравшуюся во рту слюну.

В голове, как перед смертью, проносится сразу все. Все, что мы с Филатовой на протяжении этих пяти лет творили. Кадры последней ночи идут медленнее. Затягиваются. Вынуждают мое тело гореть.

– Не совсем так, – отгружаю хрипло. – Самый первый раз я к Агнии по делу пошел. После заявления Юнии на тебя про изнасилование. Хотел, чтобы мелкая прилюдно признала: малява сеструхи – пиздеж. Думал, если ей не успели засрать мозги, достучусь, – раскидываю, долбя указательным пальцем в тон речи по колену. – Нам по четырнадцать было... Сейчас я осознаю, насколько все тупо, – уточняю, чувствуя ползущий вверх по шее на лицо жар. – Я не собирался ее трогать. Не хотел причинять вред. Просто стоял за семью на том уровне, на котором мог. Ты сам всегда утверждал: семья – наше первое единство. Я не знал, как еще разрулить. Как сделать так, чтобы стало хоть немного легче.

Эпизод двенадцатый: Без свидетелей.

Вроде ни Илюха, ни Бодя особо языками не чесали, а с их уходом в гараже как-то чересчур тихо становится. Аж в ушах звенит, пока Ян, фиксируя взгляд на вытатуированной на моем большом пальце букве, вытягивает ту самую паузу, которая необходима для якобы мягкой перестройки режима.

– Ты серьезно влюблен? Или просто поплыл? – спрашивает он.

Я резко всасываю воздух и сжимаю губы.

В виске сухо щелкает. Раз, второй… Пока не разгоняется пульсация.

Хрен его знает, откуда в моем организме столько крови, но хватает и на то, чтобы раздуло и повело бурлением вены, и на то, чтобы полыхнула огнем кожа. Полыхнула по всей, мать вашу, площади. С ног до головы.

– Хр-кх-м… – грубо прочищаю глотку. Сдвигаю брови и, выдав побольше жести во взгляд, делаю вид, что эта тема вообще мимо меня. И фиксирую эту позицию голосом: – Ты о чем?..

– Дурака из себя не корчи, – рубит Ян сердито. – Не о чем, а о ком. О Филатовой. Агнии.

Услышав ее имя, я так резко замираю, словно существует риск, что на следующем движении меня разорвет. Потом, поймав какой-то нерв, все же дергаю башкой. Не разносит, норм. Но в шейных позвонках трещит порядочно. Тяну очередную порцию воздуха. Она обжигает слизистую и, попав в легкие, начинает распадаться на какие-то чужеродные компоненты. Не приносит насыщения. Ни черта хорошего не приносит. Воздействуя на ткани, крайне сильно их распирает.

– Я не знаю, – пизжу бездарно. И прячу палец с татуировкой внутрь кулака. Стискиваю так, будто намереваюсь сломать. А он даже не хрустит. Все какое-то каменное. – Тяга присутствует. А насколько все серьезно – хуй поймешь, – блею максимально похерестическим тоном, бегая взглядом по заваленному барахлом гаражу и не находя при этом на чем остановиться.

– Блядь… – толкает Ян шепотом. Я молчу и, вроде как, снова не шевелюсь. Но полетевшая по телу дрожь перебивает часть клеток. Я мало того, что ненавижу лгать брату, так еще из-за осознания своих чувств к Филатовой до сих пор ловлю ебейшую тревожность. – Давай так, Гор. Я задаю вопросы – ты отвечаешь. Ок?

Что тут скажешь?

– Ок.

Сглатываю, и за грудиной что-то проваливается. Проваливается так низко, что конечная точка оказывается где-то за пределами моего восприятия. Последнее, что отмеряю – то, как противно тянет вниз желудок.

– Ты хочешь ее сугубо физически? Или дело все же не только в физике?

Если я каменный, то в моменте крошусь. Плечи, грудь, спина – чувствую, как все это сыпется. Такая вот, сука, дрожь накрывает. Тяжело скрыть.

Слышу, как обрывается дыхание, когда плотно смыкаю губы и выдуваю воздух исключительно в рот. Не дальше. Дальше что-то не пускает. Какие-то механизмы клинит.

Подергивая пальцами вставленное в бровь кольцо, мозгую над клятым вопросом, пока не возникает критическая необходимость взять свежую порцию кислорода. Выдох получается шумным и крайне нервным, а новый вдох – жадным и слегка свистящим.

– Не только, – роняю убито.

Снова репа вся горит.

Хотя Ян не комментирует. Только кивает и развозит следующую дилемму:

– Готов отвечать за нее? Такую, какая есть. Без гарантии, что когда-нибудь она станет покладистой и удобной. Разгребать все? Проблемы ее решать? Поддерживать? Защищать? Сносить ее саму, когда ее кроет? С женщинами бывает сложно. С такими, как Агния – вдвойне. С ее стороны могут быть крики, слезы, срывы, упреки, обесценивания, игнор. Один проеб, и ты мудак. Готов? Стоит она того?

Ян говорит, а я все это вижу, как наяву. Швыряет, пока прокручиваю, то в горячку, то в озноб. Местами прошивает электричеством – покалывает, сечет или сжигает в чернь.

Сука, лучше бы сразу прямо ответил. Не довелось бы сейчас копаться настолько глубоко и все это выворачивать наружу.

– Если помимо истерик и ругани будет что-то, что перекроет, почему нет? – давлю, все еще пытаясь казаться не слишком обеспокоенным, равно как и не особо заинтересованным.

Ян же выглядит примерно таким же невозмутимым, как и в те минуты, когда мы обсуждаем спорт. Почему я не могу? Могу!

– Что именно? Секс?

– Необязательно, – сиплю на пониженных, снова пуская взгляд в странствие. Облизывая губы, распознаю горечь и жар. Влага тотчас испаряется. Странно, что не шипит. Мне, блядь, нельзя думать о сексе с Агнией. От этих мыслей закидывает в чертов ад. – Нормальные разговоры, без подвоха. Прикосновения… эм-м… без провокаций. Поцелуи, без насмешек.

Стараюсь помнить, что в нашей семье подобные разговоры – не зашквар. Но, блядь… Из-за того, что речь именно про Агнию, испытываю лютый стыд. Так что, заканчивая, поганю вполне ровный тон гребаным вздрагиванием.

С-сука.

Благо Ян на реакциях внимание не заостряет. Оценивает исключительно слова.

– За этим всем, вроде как, положено идти в отношения. Там вообще все включено, в курсе? Должен быть. Не в лесу же вырос. Но ты, как я услышал от самой Агнии, обязательства на себя брать отказываешься. Так в чем дело? Что с тобой?