Рецепт горького счастья

Пролог.

Остановиться бы, ведь много не надо.
Воды напиться бы, мне это так надо…
Старая музыка, всё будет непросто,
Но ты теперь поняла — ты стала взрослой.

(Е. Ваенга)

«Во многих смыслах работа критика проста — мы ничем не рискуем, но ставим себя над теми, кто приносит себя и свой труд на наш суд. Сокрушительные разносы приятно писать и читать. Но мы, критики, должны бы признать, что в общей картине мироздания любая гадость, вероятно, важнее, чем вся наша критика в её адрес. Однако, порою рискует и критик. В тех случаях, когда открывает что-то новое и встаёт на его защиту. Мир часто несправедлив к новым талантам, новым произведениям. Новому нужна поддержка. Вчера вечером я испытал нечто новое — удивительное блюдо из совершенно неожиданного источника. Сказать, что и блюдо, и творец, изменили мои взгляды на высокую кухню — значит не сказать ничего. Они потрясли всё моё существо. Я не скрывал, что презираю знаменитый девиз повара Гюсто — «Готовить могут все!», однако, лишь теперь я до конца понял, что он имел в виду. Не всякий становится великим художником, но Великий художник может прийти ниоткуда. Гений, готовящий в ресторане «Гюсто», имеет самое низкое происхождение. Но, по моему мнению, это лучший шеф-повар Франции. Скоро я вернусь в «Гюсто» для новых открытий. 
(Антуан Эго)

Колетт в очередной раз перечитала статью. Она не могла в это поверить. Точнее, верила с большим трудом в то, что она не осталась в ресторане, когда отчаявшийся Лингвини умолял. Как выяснилось, нечего было бояться самого грозного кулинарного критика. Он оказался тряпкой. Колетт всё равно не смогла бы смириться с тем, что их, опытных поваров, смогли с лёгкостью заменить на каких-то грязных крыс. Девушка смяла газету и сердито отшвырнула её. Её душила злость. На всех вокруг. На столике лежала её новая форма — идеально белый фартук, выпендрежный почти что клоунский колпак, перчатки, бейджик. Её с руками взяли в ресторанчик быстрого питания. После разгромного закрытия «Гюсто» прошло чуть больше нескольких месяцев.

Каждый вечер двери забегаловки, где всегда пахло дешевыми сосисками и острым соусом, открывались, пропуская толпы орущих детишек, их родителей, бомжей, и простых работяг, которые пашут на заводах. Колетт, не привыкшая к такому контингенту, поначалу впадала в ступор от частоты заказов и частоты замечаний, и откровенного хамства. Позднее она привыкла к нагрузкам, хоть и не таким интенсивным, как на кухне пятизвездочного ресторана в центре Парижа, но всё же весьма выматывающим. Вкупе с охамевшими коллегами, вся окружающая обстановка не выглядела какой-то из ряда вон выходящей. Она почти привыкла. А ещё сюда каждый вечер наведывался Живодэр. Как специально — приходил, заказывал на десятерых, но не притрагивался к еде. А Колетт получала выговоры за то, что не подбирает объедки с тарелок, и шеф-повару (да, и в таких местах есть столь уважаемые должности) не наскрести на «завтрашнее меню».

Пару раз Колетт пыталась решить всё мирным путём, но как показывала практика, этого никогда не стоит делать, если ты уже знаешь, что человек — дерьмо. Без сомнений, Живодэр когда-то блиставший на кухне у Гюсто, смог бы понять Колетт — они оказались в одинаковом положении, — однако мужичок предпочел войну. Он катал жалобы на заведение с таким постоянном, что можно было подумать, будто он всегда питался такими отбросами, раз теперь так возненавидел фаст-фуд. В последний свой визит Живодэр не только устроил скандал в очереди, но и оскорбил Колетт. Такого она уже стерпеть не могла — залепила ему в рожу что пришлось. А пришлось кое-что смачное — кастрюля с помоями.

Колетт обмакнула тряпку в ведро с водой — ей предстояло в одиночку убрать всю закусочную за пару часов до открытия. То, что у неё убрали последнюю доплату, её мало волновало — больше всего она бесилась от осознания, что сегодня эта пародия на человека снова придёт. И будет сидеть, как король на троне, а она не сможет ничего сделать — ведь долбанные клиенты всегда, мать их, правы!

Уборка не была слишком сложным делом. Колетт никогда не гнушалась такой работы, конечно, лучше, когда её выполняли другие, но и у Гюсто не всегда было всё гладко. Колетт помнила, как её принижали повара в первый год работы. Как смеялись и пересаливали её блюда. Как она краснела, и как сам Огюст Гюсто хлопал её по плечу, говоря: «Не только сталь закаляется в огне!» Колетт и в самом деле чувствовала себя брошенной в печь. Порой разборки выходили за рамки служебных инструкций: она однажды так разозлила Ларусса, что он схватился за нож и метнул в… стену. В неё (Колетт) не попал, но на всю жизнь дал понять, что может разъярённый повар.

Часы пробили ровно шесть. Колетт выдохнула — она закончила вовремя. Повара стали прибывать один за другим, весело переговариваясь и тыча пальцами в вымокнувшую и уставшую Колетт. Вскоре пожаловали первые посетители. И — какая радость — Живодэра в первых рядах сегодня не было. Колетт привычно возилась с гамбургерами, стараясь не пережарить десять раз замороженное-размороженное куриное филе, как вдруг менеджер взял её за локоть и отвел в сторону.

— Поздравляю тебя, дорогуша, — процедил он. — Твои выходки привлекли ненужное внимание. Вот теперь иди и расхлебывай.

Колетт недоуменно пожала плечами. Вытерла руки о фартук и направилась в зал. В спину ей донеслись слова, от которых внутри всё вскипело ещё пуще прежнего:

— Здесь Антуан Эго, — менеджер в мятом костюмчике только старался выглядеть спокойным. Колетт знала, что парнишку (а был он молоденьким и неопытным) вот-вот удар хватит. Как и Лингвини когда-то. — Один Дьявол знает, что у него на уме. Никаких резких заявлений. Слышишь? Иначе увольнение по статье тебе Раем покажется.

Глава 1.

— Ну и куда ты теперь? — будничным равнодушным тоном поинтересовался исполняющий обязанности заведующего повар у Колетт. — С чего вдруг уходишь? Обижали много? Так привыкла ведь — сама говорила. Зарплата хоть и невысокая, но… была. Да и к тому же, теплеть к тебе начали.

— Ваши медвежьи услуги засуньте себе в одно место.

— А ты мне не хами, девочка с манией величия, — усмехнулся мужчина. — Есть высокая кухня, а есть — суровая повседневность.

— Для вас, видимо, она слишком суровая, раз вы даже на полное пренебрежение работниками нормами делового этикета глаза закрываете. Я молчу о служебных инструкциях.

— Что-что?

— Меня дважды обокрали, причем пытались повесить всё на посетителей, — Колетт кивнула на заявление. — Подписывай. И скажи спасибо, что я не злопамятная.

— В «Рататуй» к Лингвини пойдёшь?

— Какая разница?

— Большая, — закорючка на листе выглядела как одно нецензурное слово. — Там тебя не только обворуют, но и наградят бациллами чумными. Там же крысами кишмя-кишит. Подумать только — может и тараканов нам теперь не травить, глядишь, и они будут полы мыть, и усы подстригать как цирюльники?

Колетт забрала своё заявление, трудовую книжку, небольшой расчёт, на который даже скутер не заправить, и покинула кафе, в котором проработала полгода. Срок вполне приличный, если учесть, что все прежние умные повара уходили, или даже — убегали — едва проходил срок, равный неделе.

— Молодец, что приехала! — мужчина средних лет высокий, подтянутый, в смокинге, поднялся из массивного кресла и раскрыл объятия. — Сколько лет сколько зим! Дорогая моя!

Франсуа Байо — известный ресторатор и хороший юрист, когда-то начинавший кассиром в Макдональдсе, познакомился с Колетт несколько лет назад, когда приезжал в Париж на дегустацию новейшего меню в ресторане «Ледойен». Второго, по сводкам, ресторана во Франции, имеющего пять звёзд. Первым тогда был «Гюсто».

— До твоего захолустья пока доберёшься — можно кругосветку сделать, — вздохнула Колетт. За ней вошёл лакей, тащивший увесистый чемодан. — Хорошо иметь частный самолёт — захотел и в Африку намылился. И в центре оказался за пару часов. А что делать нам, смертным? Поезд останавливается лишь в Понтуазе. А дальше — крылья отращивай и вперёд?

— Зато свежий воздух и клопов меньше.

— Клопов везде навалом.

— Ворчунья, — с укором заметил Франс, отпуская водителя. — Выпьешь?

— Не в настроении, — пояснила Колет, рассматривая через стекло уникальную коллекцию живых бабочек в громадном саду. — Что-то со мной не так. Сама чувствую.

— Конечно, не так, — Франс усмехнулся и всё равно достал бутылку белого вина. — Тебе тридцать пять скоро, а мужика нет. Одни рецепты на уме. Как таблица умножения. Да и та забывается. Поверь.

— Дело не в этом, — нахмурилась Колетт.

— После твоего последнего письма мне стало ясно, что не в этом. — Байо мельком показал разгромную статью о ресторане «Гюсто». Не один Эго наведался туда ради подтверждения факта, что шеф-повар — крыса. И не всем так понравился рататуй. — Знаешь, а я ведь позвал тебя не просто так.

Колетт поделилась с Байо лишь тем, что не давало ей покоя в последние недели, но мужчина всегда умел замечать гораздо больше. Он сразу определил, что она заинтересована в возвращении на «высокую кухню с низов», в которые намеренно окуналась ради своего желания доказать, что не угол красит человека, а человек угол. Однако и без должного угла, — как призналась позже, — не может быть ничего великого. Ведь невозможно приготовить шедевр высокой кухни в микроволновке на скорую руку.

— Какие планы?

— На эти выходные я полностью в твоём распоряжении. — Колетт развела руками. — Если есть что-то интересное, то ты же знаешь — я только за.

— Навестим одного человека? — Байо загадочно улыбнулся.

— Кого же?

— Мой давний друг, — Байо отпил вина, с удовольствием просматривая напиток на просвет. — Ну как — друг. Скорее, бывший конкурент. Теперь просто старый знакомый. Преинтереснейший экземпляр.

— Почему именно его ты решил навестить сейчас? — выгнула брови Колетт.

— Догадайся.

— Только не надо заниматься сводничеством, Франс. Правда, — девушка коснулась мускулистой и загорелой руки Байо. — Мне не до этого. Найти бы работу приличную. И забыть о Лингвини…

— Это кто? — сразу оживился Байо. — Твой бывший?

— Крысофил недоделанный.

— Ах, да, — кивнул он. — Помню пресс-конференцию перед встречей Эго. Славный мальчик, очень даже везучий, но не ему была уготована честь управлять таким именитым рестораном… Не ему.

— Ходила легенда, будто он — сын Гюсто.

— И как?

— Никак. Крыса стащила бумаги из-под носа у Живодэра, — Колетт качнула головой. — Дальше я в эти разборки не лезла…

— Так ему и надо, — сказал Байо. — Живодэр тот ещё проходимец. Но, надо признать, проходимец, умеющий делать отменно заходящую рекламу. Если бы не он, то после потери звезды, вам было бы не выкарабкаться, я думаю.

— Одним словом, Франс, всё пошло наперекосяк с тех пор, как эта маленькая тварь с хвостом перебежала мне дорогу, — пожаловалась Колетт. — Обидно.

— Чёрная полоса, — Байо прочитал на мобильном сообщение и удовлетворительно кивнул. — У всех бывает. У кого-то ещё тяжелее. И этому кому-то нужна поддержка. Так что — хватит ныть, собирайся.

Глава 2.

Понурая Колетт следовала за Эго, который вел Франсуа и её по дому, изредка роняя комментарии, вроде: «Здесь я ещё не успел убраться. Это комната моей матери. Собираюсь её запереть. Руки не доходят разобрать этот шкаф…». Колетт только молча переглядывалась с Франсом. Наконец они пришли на второй этаж — почти на чердак — в маленькую комнатушку, заставленную разного рода вещами, где Байо вдруг почувствовал себя как дома, и радостно, словно ребёнок, принялся валяться на старенькой пружинной кровати. Эго смотрел скептическим взглядом, то и дело поправляя очки. Колетт заметила, что даже они у него, очевидно, домашние — с потертыми дужками и чуть треснувшим правым стеклом, — просто обычно очки, в дорогущей оправе и с затемненными стёклами-хамелеонами, сидели на его узкой и грубоватой переносице идеально.

— Прошу меня извинить за бардак, — сказал Эго, глянув на девушку в упор. Его рост не позволял выпрямиться в таком помещении, и потому он ещё больше сгорбился. — Это, увы, не люкс, и вообще, свободных комнат тут мало. Поэтому — всё, что могу предложить — перед вами, мадмуазель. Поместитесь, надеюсь? Если вы и впрямь… такие хорошие знакомые?

Колетт внутренне вскипела: что это он имеет в виду? Но внешне виду не подала. Только глянула на Байо, который улыбался как чеширский кот, распластавшись в позе морской звезды на теплом покрывале.

— Нет проблем, старина. Мы спустимся через пару минут. Переоденемся только, — отозвался бодрый и весёлый Байо, кидая Антуану ключи от своего новенького «Мустанга». — Мясо в багажнике. Другие продукты тоже. Я помогу сейчас.

Эго коротко кивнул и вышел, оставляя гостей вдвоём.

— Как я иногда тебя ненавижу, — простонала Тату, падая на кровать рядом с Байо. — Словами не передать. Веришь?

— Да ладно тебе, Колли, — Франсуа заложил руки под голову, рассматривая паутинку на деревянном перекрытии потолка. — Воспринимай это как интересную поездку, знакомство с новым человеком. Забудь ты уже, кто он такой. Посмотри с другой стороны.

— В этом и дело, Франс, что на Антуана Эго с какой бы ты стороны не посмотрел — он не меняется. Практически не меняется. Он как скала. Отвесная. Того и гляди — сорвёшься, — Колетт прикусила губу. — И если увлечься его «изучением», то можно узнать такое, от чего потом спать не сможешь.

— Например? — приподнялся на локтях Байо. — Ну-ка, расскажи.

— Да болтают много, — попыталась увильнуть Колетт. — Слухами земля полнится.

— Ну, ты всё равно поделись, — настаивал Франсуа, доставая из своей небольшой дорожной сумки тёмные джинсы и старую футболку. — Я лучше его знаю. Хоть и не досконально. Вдруг, что-то опровергнуть смогу. Или наоборот — подтвердить.

— Ну, например, про него говорят, что он — будущий крёстный отец Парижа. Якобы, через пару лет вступит на пост. И тогда — держись кто может.

— Серьёзно? — рассмеялся Байо. — Записали-таки Антошку в уголовники?

— А это не так? — Колетт, лежа на боку, откровенно любовалась фигурой друга.

— То, что он замкнут, любит сдержанный чёрный цвет, имеет много денег и не слушает почти ничьих советов в жизни — ничего ещё не значит, дорогая моя, — Байо присел на край кровати, и пружины заскрипели. — Антони мухи не обидит, ты что! Какой из него уголовник?

— Разве? — всё ещё не верила Колетт. — Он так словом рубануть может, что мама не горюй. Как киллер. Безжалостно и беспощадно! Бах — и нет человека! Людям с неуравновешенной нервной системой и больным сердцем вообще противопоказано с ним в одном часовом поясе находиться. Вспомни Гюсто!

— Ах ты об этом, — тяжело вздохнул Байо. — Да, жаль старика. Жил бы и жил ещё.

— А я о чём толкую, Франс! — Колетт резко села. — Его совесть не мучает, не знаешь, случайно? Спит он по ночам спокойно?

— Про сон ты брось так шутить, — сразу сказал Байо. — У Антони проблемы. С раннего детства ещё. Ему выставляли инсомнию второй стадии. Спать вообще не мог. Оттуда пошли нарушения в сознании, затем в организме. Ты что, вообще его биографию не читала?

— Читала, — потупила взгляд Колетт. — Невнимательно. Я тогда вне себя была от смерти Гюсто.

— Его ведь в девять лет признали вундеркиндом, — Байо уже переоделся и принялся разбираться в сумке, отвернувшись, чтоб Колетт тоже могла сменить летнее платье на что-то более подходящее для пикника в довольно пасмурную погоду. — Он опережал в развитии всех своих сверстников на долгие годы. Если повезёт, то я тебе покажу Зал славы. Он здесь, в этом доме. Если конечно, он не разобрал его на щепки от истерики. Там больше пятисот наград. Со всего мира…

— Выходит, что у него серьёзные нарушения в психической деятельности? — Колетт застегнула толстовку. — Нарушения сна, истерики, крайняя степень необщительности… Мда, всё ещё хуже, чем рассказывали.

— Думаешь, что он — параноик? — мужчина сурово посмотрел на подругу. — Психопат с комплексами Наполеона? Шизофреник, каких ещё поискать?

— Я этого не говорила.

— Но ты так думаешь, — брови Байо съехались на переносице. — Верно?

— Франс, пойдём вниз, ладно? — Колетт стало не по себе. — И закончим этот разговор. Считай, что я у тебя не спрашивала, а ты не отвечал.

— Отлично! — взмахнул руками Байо. — Теперь я буду виноват в том, что персона Эго для тебя станет предметом отторжения. И ты теперь думаешь, что он виновен в смерти Гюсто ещё больше, чем больное и не оперированное, когда было нужно, сердце старика. Так?!

Глава 3.

— Колли, не накроешь? — Франс выудил из кухонного шкафчика несколько тарелок и столовых приборов. — Мы сходим перекурить.

Колетт кивнула, хоть и с заминкой. Она посмотрела на Эго, который ждал Байо на улице. Она помнила его фразу о том, что он и сам со всем справится. И трогать что-то в его отсутствие ей не слишком-то хотелось.

— Я-то накрою, но… он точно не будет возражать? — Колетт увидела большой круглый стол, накрытый старой скатертью, в углу комнаты. — Знаешь, Франс, ему явно неприятно, что я нахожусь здесь. Правда. Посмотри в его глаза. Они просто кричат: «Выметайся! И не смей омрачать моё любимое одиночество!», разве нет?

— Не волнуйся, — Байо вытащил из заднего кармана сигареты. — Это обманчивое чувство, оно скоро пройдёт. И у тебя, и у него.

Франсуа подошёл к Антуану, прикурил сам, затем дал прикурить другу. Они отошли в противоположную сторону от мангала, не желая портить сумасшедше пахнущий бараний шашлык сигаретным вредным дымом, и уселись на хлипкой лавочке под раскидистым деревом.

— Ну что, Антони, рассказывай уже. — Байо прислонился к дереву, с наслаждением, присущим только заядлым курильщикам, затянулся, выпуская клубы дыма в зелёную крону. — Чувствую, что дело дрянь. Ты выглядишь паршивее, чем сразу после похорон.

— Всё не так гладко с продажей дома, — сказал Эго, тоже делая затяжку и резко морщась — Байо курил слишком крепкие. — Одна вторая принадлежит ему.

Франсуа причмокнул губами.

— Ясно. А если не продавать?

— И оставить все, что здесь есть, чёрт знает кому? — Антуан стряхнул пепел в стеклянную банку, стоящую на земле. — Нет. Я решил продавать. И точка.

— Значит, придётся договариваться.

— Идиот уже адвоката нашёл, — усмехнулся Эго. — Упорности ему не занимать, впрочем, как и мне.

— Судебная тяжба затянется до следующего года, и то, если повезёт, — сказал Байо. — Тебе оно так надо? Дом ведь старый, рухнуть может. Сам недавно жаловался. Может, уступишь, Антони?

— Это дело принципа. Я не собираюсь ему уступать во второй раз, — выделил голосом последние слова Антуан. — Хватит и того, что он сделал с матерью, а я, как последний лузер, стерпел. Много чести этому сукиному сыну.

— Значит, тебе тоже нужен адвокат.

— Возьмёшься? — тут же спросил Эго.

Франсуа замялся. Нет, он конечно, мог бы сказать, что согласен, но не в его правилах было кидаться на амбразуру, очертя голову.

— Антони, я… должен подумать.

— Ладно, думай, — Эго бросил окурок в ближайшую канаву. — До завтра времени хватит.

— А куда так торопиться?

— Как только я продам дом, то уеду из Франции.

— Эвона как, — задумчиво протянул Франсуа. — И куда ты собрался?

— Тесно мне здесь стало, — сказал Эго, вытягивая ноги. — Хочу вдохнуть свободы. Может, в Англии есть местечко, может, в Испании.

— Такой разброс? — удивился Франсуа.

— Так весь мир наш.

— Но не везде мы нужны, Антони, — напомнил Байо.

— Где есть понимающие устройство этого обреченного куска суши, омываемого океанами, мы нужны. Мы там всегда будем нужны, даже если они не признаются.

— Да, например, в Америке? — с ехидцей заметил Байо.

— Америку я терпеть не могу.

— Знаю-знаю, — грустно улыбнулся Франс. — Толерантности — ноль, жизнь как на пороховой бочке. Денег мало. Зато гонору хоть отбавляй. Чёртова первая сверхдержава с её идиотским либерализмом.

— Да и шумно там, — будто и не слушая, закончил Эго. — Мне хочется тишины. В последнее время голова пухнет от всей этой чепухи. Словно я наполняюсь какой-то дрянью, и она разлагает меня изнутри.

— Ты винишь себя в случившемся, — констатировал Франсуа. — Оставь, Антони. Ты не виноват. Ты не смог бы ничего исправить. Твоя мать сделала свой выбор, а ты сделал свой. Всё нормально. Так и должно быть. Дети и родители, как и корабли в море — всегда должны расходиться в разные стороны. Чтобы не нарушать вселенского баланса. Поддержка — это хорошо и нужно любому, но не всегда оправданно.

— Ты именно этим постулатом руководствуешься, когда делаешь вид, что у тебя нет отца? И нет проблем в отношениях с ним?

— Мой отец, Антони, никак не может понять, что я уже вырос.

— А мой живёт иллюзиями, что я всё ещё маленький мальчик, — сказал Антуан, показывая на дисплей телефона. — Прислал мне недавно открытку ко дню рождения. Дату, мало того, что перепутал, так ещё и пишет, что хочет увидеться и всё уладить.

— А ты что? — замер, смотря другу в глаза, Байо.

— Удалить собираюсь, — Антуан щелкнул по экрану, и дисплей моргнул, показывая сообщение: «Подтвердите удаление файла». — Вот руки всё не доходили. Теперь дошли.

— Может, зря?

— А может, зря он тогда сбежал? — процедил сквозь зубы Эго, удаляя сообщение от отца. Байо потупил взгляд. — Вот и молчи тогда.

— Ну, слушай, тебе не позавидуешь, — вздохнул Франсуа, докуривая. — Всё сразу навалилось. Я как чувствовал, что надо тебя спасать.

— И потому ты припёрся не один? — пуще прежнего нахмурился Антуан.

— У Колетт сейчас непростой период. И да: я тоже обещал ей помочь.

— Да ты, я смотрю, просто палочка-выручалочка, — сказал Эго, с присущим лишь ему, издевательским тоном. — Хорошо, хоть бросил спонсировать ту конторку по организации праздников для убогих. И больше не наряжаешься Санта-Клаусом, я надеюсь?

Глава 4.

— Я знаю, что не должен был так срываться. — Антуан, увидев ошалевший от его извинений взгляд Колетт, решил разъяснить ситуацию. — Мне очень жаль, что вы застали меня в приступе гнева. Должен признать, меньше всего я бы хотел на старости лет так портить свою доселе почти безупречную репутацию. Особенно перед дамой.

Колетт вспомнила рассказ Франса о том, что у Эго бывают самые настоящие истерики, во время которых он готов уничтожать всё, что попадётся под руку.

— Со всеми бывает, — наконец выдавила она, смотря себе под ноги.

— Вы останетесь? — с едва уловимой, почти призрачной, ноткой надежды, спросил Эго. А может, это только показалось. — И мы сможем забыть об этом моменте.

— У вас новые неприятности? — Колетт, смущаясь, забрала вещи из рук Эго. — Вы узнали что-то такое, отчего пришли в бешенство? И принялись крушить свой собственный кабинет?

— В бешенство я прихожу всякий раз, когда задумываюсь, насколько мы, люди, деградировали за последние даже сто лет, — философски ответил он. — А хороших новостей у меня не было уже очень давно. Поэтому — глупо было бы надеяться, услышав голос следователя, на что-то радостное.

— Может, вам изменить точку зрения на некоторые вещи? — Колетт осмелилась поднять на него взгляд. — Мир быстро никогда не изменится, но мы — вполне можем.

— Большинство правит миром, а не отдельные личности, мадмуазель Тату, — вздохнул Антуан. — Ты можешь сколько угодно быть добрым и благородным, но против большинства не попрёшь. Задавят. Это значит, что для изменения мира, нужно, в первую очередь, изменить эту серую массу, под названием «большинство» и лишь затем пытаться изменить себя, чтоб соответствовать новым стандартам. Но этого никогда не добиться. Это утопия, полагаю.

— Но если бы никто и никогда не шёл против системы и против большинства, то не было бы на свете ни героев, ни злодеев, мсье Эго. — Колетт решила оставить последнее слово за собой. — Скажете, нет?

Антуан прищурился.

— Возможно. Но это лишь кусочки паззла.

— Да, верно, — подхватила Тату. — Но если мы все вместе возьмёмся и… соединим все эти «отдельные кусочки», то вполне может получиться что-то путное. Не согласны?

— Должен признать, с вами не так и просто спорить.

— Да нет, какой тут спор — просто сказала, что думаю, — залепетала Колетт.

— Тогда я скажу иначе, — Эго посмотрел ей прямо в глаза. — Я бы хотел с вами поспорить насчёт того или иного положения дел, однако, признаю — вы сумели подкинуть мне некую пищу для размышлений. Конечно, всё это я знал и до вас, но… вы смогли преподнести это таким образом, что я задумался.

В доме стало холодать. Антуан принёс дрова. Колетт тем временем убирала со стола. Когда она задвигала его обратно в угол, то с настенной полки упала небольшая коробочка. Пока Эго был занят топкой печи, Колетт улучила момент, чтобы заглянуть в неё. Там обнаружились детские рисунки и коллекционные фигурки бегемотиков из «Киндер-Сюрприза», очевидно, принадлежащие Антуану Эго.

— Что ж вас руки-то так подводят, или это голова им покоя не даёт? — съязвил Эго. — Вам не говорили, что копаться в чужих вещах — верх невежества?

— Что?! — Колетт резко обернулась, и от неожиданности стукнулась лбом о грудь Антуана, который очень тихо подошёл сзади. — Э-э-э… нет, вы не так поняли… коробка упала, и я просто…

— Да-да, — кивнул он с видом, будто поверил. — Я так и подумал. Верните.

Колетт, покраснев, как переспевший томат, мигом отдала ему коробочку.

— А я думал, что она утеряна. — Эго осторожно провёл пальцами по резной крышке. — Значит, мама её сохранила.

— Мамы — они такие, — Тату слегка улыбнулась и отошла в сторонку. — Они бережно хранят то, что нам кажется неважным и изжившим себя. Но на самом деле — только это и важно.

— В детстве я увлекался сборкой металлических моделей. А это давали в подарок к каждой отдельной коробке с деталями, — Эго открыл крышку и кивнул на фигурки. — Шоколад мне нравился куда больше, чем эти игрушки. К тому же, я так и не собрал всех.

— Я тоже собирала, — как бы между прочим вставила Колетт. — А каких фигурок у вас нет?

— Не хватает бегемота-кока и капитана судна, — наклоняясь и разглядывая вещицы, сказал мужчина. — Коллекция, насколько мне известно, процветает и по сей день. Значит, это ещё не всё.

— Да, точно не всё, — улыбнулась Колет. — У меня племянник до безумия любит «Киндеры» и «Лего». Как и любой ребёнок. А родители потом разоряются.

— Сколько ему? — Эго и сам не понимал, что с ним происходит. Он никак не рассчитывал на такую душевную беседу. — Я не знал, что у вас есть братья-сестры. Точнее сказать — не думал об этом.

— У меня младший брат. А племяннику сейчас три, — Колетт подошла поближе к аккуратно сложенной печке и погрела руки. Они у неё в последнее время часто мёрзли. И с тех пор, как она ушла из кухни в «Гюсто», стали трескаться от любых моющих средств. — Редко видимся, к сожалению.

— Как показывает жизнь, в том числе и моя, не стоит экономить на времени, которое можно провести с близкими, мадмуазель Тату, — с грустной интонацией сказал Антуан, убирая найденный клад из детства. — Лучше дать больше, чем опоздать. В первом случае от вас ничего не убудет, а во втором — вы будете жалеть, как никогда.

— Что ж, пора ложиться. — Колетт неловко потопталась на месте. — Завтра сложный и долгий день. Нужно подготовиться. Первое собеседование у меня в понедельник. В ресторане «Ледойен». Там весьма строгий отбор. Франсуа обещал мне…

Глава 5.

— Который час, не подскажете? — обратился к Тату Антуан, казалось, уже забывший, что только что видел. — Никак не хочется опаздывать.

Колетт открыла рот, вскинула левую руку и тут резко осеклась.

— Вы забыли, — Антуан с лёгкой улыбкой вынул из кармана вещицу и протянул Колетт.

— О, спасибо большое.

— Не за что.

— А где я их забыла?

Она вопросительно глянула на Эго, видимо, желая всё же составить статистику. Колетт знала, что это у неё обычная практика — забыть где-нибудь часы. Да и не полагается настоящим поварам носить их. Как говорится, никогда не знаешь, где готовка застанет.

— На моём столе, — ответил Эго, смотря на неё из-за затемненных стёкол очков.

— Ну надо же. Как знала, что надо оставлять у Франса, — девушка надела на руку небольшие часы. Они показывали семь утра. И тут до неё дошло, что именно она сказала, и что из этого услышал Эго. — То есть, не в этом смысле…

Радости не было предела, когда у Антуана прямо во время её реплики зазвонил мобильный. Он долго и озадаченно смотрел на дисплей, но потом всё же ответил, выходя на улицу. Тут спустился Байо, грохоча каким-то чемоданом. Колетт резко обернулась.

— Что это ещё?

— Антони мне разрешил забрать его металлические модели. Я сделаю выставку в музее забытых вещей. — Байо любовно погладил чемодан, который по виду тоже напомнил раритет. — Тут есть даже Эйфелева башня в размерах один к восемнадцати. Позолоченная. Антони сам разработал каркас для неё. Увеличил, так сказать, полезную площадь.

— По-моему, и этот дом сам по себе уже музей, — Колетт огляделась. — Он ведь не собирается его продавать?

— Колли, ты у нас оракулом решила стать? — Франс поудобнее перехватился за ручку чемодана. — Как раз это он и собирается сделать. А я ему говорю, что не надо…

— Франс, ты серьёзно? — Тату даже растерялась. — Эго будет продавать дом матери? А как же… вещи и прочее? Ты ему покупателей искать будешь? Франс, не делай этого!

— Колли, я бы рад…

Антуан, снова мрачнее некуда, вернулся и убрал телефон во внутренний карман чёрного стеганного полупальто. Отсоединил стационарный телефон, прихватил папку с документами, счета с маленькой полочки у дверей и запер свою комнату на ключ. Затем троица вышла из дома.

— Заедем на секунду к Торнтону? — спросил он у Байо, отдавая и так нагруженному приятелю свой портфель. — Я попрошу, чтоб присмотрели, в случае чего.

— Нет проблем. Только я дорогу плохо помню…

Колетт не могла поверить — ей почему-то казалось, что единственное место, где Антуан Эго вообще может быть самим собой — это как раз этот ветхий, но однако же родной ему дом. И тут — такая новость. Почему он решил продавать его? Из-за неприятных воспоминай? Из-за ссоры с матерью? Из-за желания наживы? Конечно, это не пятизвездочный отель, где всё включено, к которым, очевидно привык Антуан, живя в городе, но… Так и так ясно, что в таком удалении от Парижа дорого продать дом сможет разве что шулер.

— Колли, ты спереди или сзади? — Франсуа протирал лобовое стекло, пока Антуан пристёгивал на цепь Адама и запирал дом. — До Парижа не близко. Не хочу, чтоб тебя укачало.

— А Эго где поедет? — Колетт оглянулась. Антуан не мог совладать с псом, который уже понял, что остаётся один, и упирался, не давая нацепить на себя внушительный металлический ошейник. — И кстати, он ведь вернётся сегодня?

— Да кто его знает, — Франс снял перчатки и проверил колеса, попинав резину. — Может и задержаться.

— Ничего себе, а собака как?! — возмутилась Колетт, когда дог скуляще залаял, а Эго наконец удалось его обуздать. — Будет на привязи? Еда-то хоть есть? А вода?

— Расслабься. Антони знает, что делать. Не с собой же его тащить, в самом деле.

Эго повесил на двери домика большой навесной замок. Ключ от него убрал под половик на веранде. Выходя из калитки, бросил долгий, почти меланхоличный, взгляд на окрестности. Затем подошёл к машине. И вынужденно замер, ожидая Колетт. Дверца у «Мустанга» была лишь одна, и потому нужно было пропускать даму вперёд.

— Колли, ты ведь спереди? — Байо щёлкнул пальцами перед её лицом. — Тогда пусти человека.

— Я лучше сзади, — Колетт сглотнула комок в горле. — Может, вздремну.

Антуан откинул сиденье, и Колетт забралась в машину.

— Могу я вас попросить двинуться в сторону водителя? — Эго наклонился. — Я не настроен в такую даль ехать с согнутыми ногами.

Когда Колетт выполнила просьбу, Антуан, поблагодарив безмолвным кивком, нажал на какой-то рычажок на навороченной панели, прикрученной у Байо вместо обычного и всем привычного бардачка, переднее кресло трансформировалось едва ли не в пляжный лежак, отъехав на приличное расстояние вглубь салона. Эго, удобно устроившись и вытягивая весьма длинные ноги, с усмешкой переглянулся с другом.

— Что, Колли, не знала, что здесь так можно? — Байо, тоже решив повыделываться, вместо обычного поворота ключей в замке зажигания, шмякнул по светящейся кнопке, и двигатель заурчал, а из колонок полилась тихая умиротворяющая музыка. — Машина слишком недешёвая. Некоторые, покупая её, продают всё, что есть. И ничего — живут в таких даже.

— Ты ещё скажи, что у тебя тут автопилот есть, — фыркнула Колетт.

— Автопилота нет. Зато есть автопарковщик. На случай, если давать её покататься, скажем, жене-блондинке, — пристёгиваясь, ответил Байо. — Которой, у меня, слава богу, нет.

Глава 6.

Понедельник день вообще крайне тяжелый. Во всяком случае, для Франсуа Байо, который не знал, за что и хвататься. Его телефон разрывался от настойчивых звонков, на «мыло» пришла гора возмущенных писем от старых клиентов, которым он когда-то обещал бесплатную консультацию, ему окончательно вынес мозг отец, который был крайне против любого его общения с Эго. И, наконец, Тату, которая всё же осталась у него, и теперь просила помочь с устройством на работу. Он, конечно, пообещал, что сделает всё возможное, и не отказывался от своих слов, но сообщение от Антуана нарушило всю идиллию.

— Франс! — Колетт вихрем ворвалась к нему в кабинет ранним утром. — Опоздаем ведь!

— Что? — он вышел из прострации.

— Как тебе платье? Не слишком откровенное?

Байо кое-как оторвал взгляд от экрана ноутбука.

— Колли, ты прекрасна.

— Ты даже толком не увидел, — девушка подошла к его столу. — Может, всё же что-то подлиннее и поскромнее? Я же не в ночной клуб устраиваться буду.

— Нет! — Байо качнул головой. — Это платье идёт к твоим великолепным глазам. И вообще, девушки не должны ходить как монахини. Если, конечно, они не являются таковыми. Запомни это!

— И чего ты расселся?!

— Колли, знаешь, езжай одна.

— Как — одна? — у Тату отвисла челюсть. — Франс, ты с ума сошёл? Как это я должна ехать одна?

— Колли, при всём моём желании, я не смогу разорваться.

— Франс! — жалобно посмотрела на него Колетт. — Ты же сказал, что…

— Я знаю! — мужчина нервно захлопнул ноутбук. — Но появились форс-мажорные обстоятельства!

Колетт нахмурилась.

— Это называется подстава, Франс, — сказала она, надвигаясь на Байо грозной рассерженной фурией. — Как я буду выглядеть, позволь тебя спросить, если вместо того, чтобы прийти вместе, я припрусь одна, как девочка с улицы?!

— Колли, не сгущай, — Байо поднялся из кресла и размял затекшие за бессонную ночь конечности. — Я приеду, как только смогу. Всё-таки, выручить Эго из тюряги сейчас важнее, ты не согласна?

— Из… тюряги?!

— Я тебе не говорил, — он понизил голос. — Новые факты в деле о смерти его матери, оказались фактами того, что она умерла не своей смертью. В крови обнаружен яд неизвестного происхождения. Антуан теперь под подозрением. Его вчера посадили до выяснения обстоятельств на сутки.

Колетт пораженно открыла рот.

— Да, знаю, полицейские те ещё лохи, раз думают, что он бы стал травить собственную беззащитную мать, но…

— Франс, это чудовищно!

— Вот и я о том же.

— И что же дальше?

— Я, как его адвокат, хоть и не собирался участвовать в этом, разве что, за баснословный гонорар, теперь буду вынужден пахать от зари до зари, чтоб доказать его невиновность в суде, если понадобится.

Колетт кивнула с весьма удрученным видом. Она нешуточно нервничала, ведь в ресторане «Ледойен» не было «случайных» людей. Там был настроен отлаженный механизм, запущенный ещё прежним владельцем, который сейчас уже отошёл в мир иной, как и многие новаторы французской кухни.

— А мне что прикажешь делать? — развела Тату руками.

— Не дрейф, Колли!

— Когда ты так говоришь, мне становится не по себе…

— Так всё же очень просто. Запомни, что ты не какая-то необразованная повариха с детсадовским меню, а вполне себе зрелый шеф-повар, — начал давать ценные указания Байо. — Будь уверенной и напористой, но не наглой. Улыбайся, отвечай на все вопросы исключительно в положительном направлении, и, если совсем не будет ничего получаться, намекни, что это — моя рекомендация. Ясно?

— К кому мне лучше подойти?

— Жанна Адсорбт, — Байо улыбнулся. — Моя старая-престарая знакомая. Мы когда-то с ней планировали пышную свадьбу и много маленьких поварят.

— Да ну? — Колетт взглянула на Франса с недоверием.

— Представь себе.

— Ей же сто лет в обед!

— Не возраст определяет привлекательность! Сколько раз повторять? — Байо заботливо поправил на платье у Колетт воротничок. — У женщин особенно.

— А почему тогда…

— Не случилось, — он махнул в окно рукой. Приехал водитель. — Ладно, поварёшка. Удачи. Я в тебя верю.

Едва двери закрылись, на Байо посыпались новые телефонные звонки. Решив не отвечать, мужчина устроился в массажном кресле, и потягивал кофе, однако его мобильный специфической громкой мелодией оповестил, что ответить всё же придётся.

Франсуа, чертыхнувшись, нажал на «принять»:

— Привет, Лиз. Знаешь, ты просто мастер объявляться не вовремя.

— Нет времени рассусоливать, Франс, — женщина на том конце провода явно нервничала. — Мне нужно, чтобы ты в ближайшие пару часов забрал к себе детей.

— Что значит в «ближайшие пару часов»?! — с усмешкой протянул Байо. — Ты в своём уме? Рабочая неделя началась. У меня до пятницы всё по минутам!

— Франс, нет времени объяснять, — Элоиза была весьма категорична. — Я сказала, чтоб ты забрал, значит — будь добр!

— Обрисуй проблему, — вздохнул Франсуа. — Снова к любовнику намылилась? Недавно же виделись.

— Я еду по своим делам.

— А нянька где?

— Нет денег, — резко бросила Элоиза. — Ты долго будешь вопросы задавать?!

— Я переведу деньги…

— Нет! — перебила его бывшая. — Не надо ничего переводить — я её уволила. Франс, либо ты возьмёшь детей, либо ты их больше не увидишь!

Глава 7.

Франсуа не находил себе места. Весь час, пока он ожидал приезда детей, мужчина чувствовал себя словно на пороховой бочке — в любой момент могло случиться что угодно, и, как ему казалось, ничего нельзя было исправить. Он снова и снова просматривал снимки, оставленные в картонной папке старого образца с двумя весьма затёртыми шнурками. Было ясно только одно: тот человек не шутит. И больше того — не настроен на компромиссы. От слова «совсем». Байо осмотрел каждый краешек фото — ни единого намёка на подделку. Матовые снимки, сделанные явно на хорошем аппарате, причем, в режиме, который есть далеко не у всех фотокамер. Да и как тут думать, что это подделка, ели на снимках мелькает столько знакомых лиц! Даже его собственное. Чаще, чем следует.

Но одна фотография вывела Байо из себя быстрее других — на него смотрели два улыбающихся личика. Те самые глазки, в которых Байо не так давно стал видеть смысл всей своей жизни. С фото на него смотрели его сыновья. Франс помнил тот день — они вместе выбрались на аттракционы. Пока Элоиза стояла в очереди за мороженым, Байо с детьми стрелял из водных пистолетов по цели. А потом им подарили водонепроницаемый снимок на память, правда, лица его не оказалось в кадре — дети вытеснили, радостно заливаясь смехом…

Когда Байо попытался позвонить по номеру, с которого ему набирал незнакомец, то услышал лишь: «Абонент в сети не зарегистрирован». Чертыхнувшись на всю округу, Байо перебрал всех своих старых клиентов, пожелавших оставаться инкогнито, ведь он давал им соглашения в письменном виде, — но даже там не нашлось ни одного похожего номера. Стало ясно, что связь будет односторонней. И когда ждать следующего звонка — одному богу известно. Оставался вариант «пробить машину». Франсуа созвонился со старым знакомым, отпахавшим в прокате лимузинов, внушительных «хаммеров», навороченных «бэх», убойных тракторов и вообще — всего что движется на бензине, по всей Франции и даже за её пределами, — большую часть своей жизни. Тот сказал, что обязательно поищет странные номера, которых тоже, как оказалось, не так и много выдано официальным ведомством ГАИ. Больше всего Франсуа боялся, что концов будет не найти. И ведь он, дурак такой, даже ничего не подозревая, пускал этого невидимку в дом. У Франсуа был ещё вариант позвонить отцу, но он тут же его отмёл. Уж кто-кто, а, старик Байо решал всё слишком кардинальными методами. В последний раз, когда к нему обратились влиятельные дяденьки с просьбой припугнуть официальным законом, тот взял да и нанял «пугальщиков с улицы». Разборки были грандиозными. Столичная мафия против шпаны. В результате — пострадавшие и даже смерти. После этого Байо-старшему пришлось надолго покинуть Францию. Франсуа, конечно, знал, что на мушке не он, а Эго. Но вот у человека, пришедшего под видом клиента, было мнение, что всё, кто связан, так и ли иначе, с Антуаном Эго — попадают под раздачу.

Если задуматься, то Антуан Эго вполне мог заслужить ненависть многих влиятельных людей в городе. И не только в Париже. Куда бы он не поехал — всюду умудрялся «покритиковать». Франсуа знал, что у Эго есть огромный недостаток в общении с другими — он ставит себя выше их. И всегда ставил. И неважно, что при этом думают окружающие, и прочие не последние личности. Хоть с возрастом спеси у него чуть поубавилось. Но всё же, Антуан Эго в девяти случаев из десяти склонен считать, что его мнение — неприкосновенно и является истиной в высшем её проявлении. Как бы он не старался быть «как все» в детстве, ему это не удавалось, по его же собственным рассказам, такие попытки заканчивались драками с соседскими мальчишками, ссорами с матерью, болезненными походами к психологам и прочим врачам. И не то чтобы мать его не понимала, какого уникального ребёнка растит — нет — просто она всеми силами пыталась сблизить его со сверстниками, чтоб он учился дружить, помогать, и… жить среди других. Непохожих на него.

После девяти лет ситуация усугубилась — Антуана совершенно перестали замечать в школе, да и тесно ему там было: мальчишка, знающий всю программу за восьмой класс, в третьем — не самое удачное решение. На дорогих репетиров и курсы не было финансов. Впрочем, Эго это не остановило. К четырнадцати годам Антуан почти свободно объяснялся на трёх разных языках. Школа осталась далеко позади. Были международные и мировые конкурсы, олимпиады. В пятнадцать Антуан выиграл конкурс на дословное знание классической мировой литературы — там читали отрывки. Эго прочёл всего «Героя нашего времени», не запнувшись, а «на десерт» приготовил ровно сто сонетов Шекспира на языке оригинала. Поступал он в университет Сорбонны без экзаменов. Моментально вышел на королевскую стипендию. Сотрудничал с местными СМИ, уже с третьего курса читал тематические лекции наравне с докторами наук по всему миру. Часто отмечался в разных редакциях большими тиражами своих «Критических заметок о высокой кухне и жизни в целом». А всё началось с банального отравления в столовой…

Франсуа, конечно, знал далеко не всё из биографии Эго, но вехи, ставшие ключевыми в дальнейшей жизни критика, чётко отметил: трудное детство, отсутствие нормального общения со сверстниками, не вовремя познанное безразличие мира к отдельным уникальным личностям, и также — неприятие другими их таковыми, какими они являются. Отсюда — завышенная самооценка, нежелание считаться с мнением окружающих, цинизм, порой переходящий всякие границы, а также ряд психологических и физических отклонений.

Франсуа Байо помнил тот день, когда впервые увидел Эго. Солнечным днём после всех пар возле главного университетского корпуса сидел на скамье совсем один, мрачного вида, худой паренёк, с длинной чёрной челкой, спадающей на глаза. Байо подошёл и спросил закурить. Эго, как ни странно, вытащил из кармана идеальных брюк пачку недешевых сигарет. Когда мало-помалу разговорились, то выяснили, что учатся на параллельных потоках, и что Эго старше Байо всего-то на три года. А когда Байо спросил, почему это у Антуана Эго нет своей тусовки, то будущий критик ответил, что только дураки ищут себе в приятели умных. С тех пор Байо часто задавался вопросом: кто из их пары, по мнению Эго, всё же был дураком, а кто — умным.