Рецепт счастья

Счастье стоило дорого – это было известно всем. Да и с запасом золотых монет, с точным знанием куда идти, нельзя было точно сказать, что тебе его дадут. Очень уж избирательна была Сибил, счастье то продававшая. Рецепт его ведала она ещё от своей предшественницы, к которой поступила в услужение в далёком детстве, а та ведала его от своей и так до самой древности. Рецепт ни Сибил, ни кто-либо до неё, не передавал, не продавал и оберегал. Бывало, что вламывались в дом её, служивший прежде домом предшественниц, бывало, что и предлагали немыслимые богатства, а то и страхом пытались взять.

Да только не помогало ничего из этого. Ни Сибил, ни те, кто был прежде, рецепта в видном месте, как очевидно, не держали; на золото не полагались, а страх их и вовсе смешил.

– Ведьмы! С Сатаною водятся, – передавалось по рукам и теням коридоров, но спрос не стихал.

Многие получали отказы. Сибил разворачивала просителей и покупателей, если считала, что счастье тем покупать не следует, в потоке же покупателей была так избирательна, что за год по пальцам одной руки, и то, если повезёт, можно было посчитать тех, кто получил от Сибил заветный товар, да и то, если хвастовство не лживым было!

Счастье стоило дорого… Сибил не скрывала убеждения, которое передавалось с рецептом: ежели сам не можешь счастья сковать, ежели не можешь заслужить его или вымолить, то значит слаб ты, или ленив, или глуп – а за всё это платить нужно.

И ведь платили! Платили, потому что Сибил на уступки не шла, как и её предшественницы, и к тем, у кого платы нет, не желала снисходить. Расклад тоже передавался и был удивительно безжалостен: счастье – это цена, и создать его без ничего, вопреки всей воле Господней, не простое и не такое уж и безопасное занятие.

Так и было. Никто толком не знал, что делала Сибил, потому что в момент творения счастья она никого не пускала и закрывала наглухо все окна и двери, но все знали, что после одного творения Сибил лежит почти без движения неделю и в это время к ней никак попасть нельзя, как ты не проси.

– Убирайся, – говорила Сибил, если после творения к ней кто-то пытался попасть, – даже говорить не стану. Без счастья живёшь долгие годы, за пару дней ничего не случится!

И спорить было невозможно. Станешь спорить – наверняка откажет, и никто ей не судья. Всё плохое уже было сказано, да только ей как ветер те слова. Знает, что должна делать, да знает когда.

В другие же дни, в свободные, Сибил всего лишь шила, очень уж ей нравилось это занятие, да скрипела по хозяйству – оно у неё было маленьким, ей одной много и не требовалось, так дни и проходили, пока не появлялся на пороге её кто-то очередной, желающий счастья.

– Цену назови, – умолял или приказывал гость, зачастую привыкнув к тому, что один вид его внушает ужас и почтение. Только вот не Сибил – та людей не боялась, знала, сердцем знала, что они из того же мяса сделаны и тех же костей, что и она сама. А то, что родился где в другой семье, да путь прошёл позначимее – так то твоё дело!

– Не только в золоте дело, – сразу предупреждала Сибил, – если счастье тебе не нужно, если ты путаешь его с чем, то выгоню. Но золото тоже готовь…

А вот у Викки золота не было и негде было его взять – братья и сёстры теснились по дому, старшие помогали как могли, кто с детьми, кто в поле, а отец и мать молчаливые стали да измотались раньше срока. Викки это не нравилось. Она хотела жизнь себе иную, и виделось ей, что она самая несчастная, самая обездоленная, ничего у неё для себя нет, и даже сарафан единственный на два раза уже перешит и на три заштопан. а годы идут. Сейчас она молода и даже красива, но что будет дальше? Свадьба с кем-то из местных, да такая же тяглая, ненавистная жизнь в нищете или полунищете?..

Никто из подружек Викки о таком не задумывался – жили как жили, когда смеялись, когда плакали, и даже если сетовали на свои нелёгкие доли, то лишь про себя. А Викки так не могла. Чудилось ей – большее в мире есть. Казалось – и она достойна чего-то иного. А уж когда доводилось видеть ей жену наместника, да платья её, всякий раз разные, да каменья в ушах и на шее, так и вовсе сердце завистью и злобой заходилось! Горечь и насмешка одна – она сидит в доме, за всеми смотрит, про себя нередко забывая, да по хозяйству ещё надо ведь успеть, и иногда вода да хлеб ей на весь день, а каша с маслом как праздник, а эта чего? Сидит целый день, не работает, не служит, только и наряжается!

Словом, Викки и злилась, и завидовала, и тосковала, и ненавидела – кого точно не знала пока, но ненависть жгла, неоформленная, не сложенная ни во что. И про Сибил Викки тоже слышала, да только прежде, чем идти к ней через две деревни да лес, колебалась. Золота ведь не было! И взять его негде было! А счастье дорого стоит…

Но когда села однажды штопать в третий раз сарафан, когда нитки его под руками рассыпаться начали, к починке совсем негодные, сдалась. Будь что будет, всё одно прозябать!

Не спросясь, не простившись, шмыгнула со двора. На произвол судьбы оставила братьев и сестёр, в доме не домела, не доскоблила, и котелок в печь не сунула. Решила отчаянно, мрачно и даже злобно – не поможет Сибил, так утопится она, как есть так и утопится!

Сибил отворила двери сразу, взглянула на бледное девичье лицо, заострённое от недоедания, на сарафан, где подол уже никак нельзя было починить, на несчастье, стоявшее во всём виде Викки и спросила:

– И ты, что ль, за счастьем?

Викки услышала голос её, увидела лицо её, и поняла – путь ей в реку. Не даст Сибил, не сжалится, в глазах её есть что-то такое насмешливо-яростное, привычное к таким как она. Это у себя Викки была одна, и казалась себе отчаянно-уникальной, а у Сибил такие ходили каждый день да через день.

– Я, – шепнула Викки, уже представляя, как пойдёт ко дну. Река всё стерпит, всё примет.

– У тебя ж даже золота нет, – хмыкнула Сибил. Глаз у неё был намётан на таких девиц.

Викки молчала. Она понимала, что упрашивать бесполезно.