Редкий цветок для Дикого

Пролог

— Это что, Цветаева? — Герман, размахивая каким-то конвертом, рычит так, что у меня на столе стаканы подрагивают.

— Понятия не имею! — отвечаю, стараясь держать себя в руках, но злость и страх — страшный коктейль.

— Ты сейчас дуру из себя строишь? — он делает быстрый шаг ко мне, а я замираю.

Этого я так и не смогла преодолеть. Как бы ни работала над собой, но, когда вижу или чувствую опасность, застываю на месте. Гера видит это и сам останавливается в полушаге от меня.

— Боишься? — спрашивает со злостью.

— Ты сделал всё для этого, и уже давно, — шепчу я, заставляя дышать себя ровно.

— И это твоя месть?! — выкрикивает он, а я пугаюсь уже не его, а того, что проснётся Саша.

— Замолчи, — стараюсь говорить уверенно. — Разбудишь Сашу.

— Так вот как зовут мою дочь, — и каждое слово как выстрел.

— Что за бред? — делаю шаг назад и понимаю, что если не найду опоры, то просто упаду.

— Алла, ты сейчас загоняешь себя в ещё большую яму, — Гера всё-таки делает последний разделяющий шаг ко мне и прижимает к стене.

— Отойди, — шепчу, чувствуя, что начинаю задыхаться.

— О нет! Теперь я с тебя не слезу!

Герман обхватывает моё лицо ладонью и разворачивает так, чтобы смотреть мне в глаза. А у меня перед глазами всплывают картины прошлого, как вот точно так же он держал меня, только намного грубее, и наказывал за то, чего я никогда не делала.

— От-тойди, — заикаясь, повторяю я.

Воздуха не хватает. В груди застрял ком, что не даёт сделать полноценный вдох. Не знаю, что Гера видит на моём лице, но его выражение меняется со злого на тревожное. Или мне так только кажется?

— Ал, — хрипит он, поглаживая меня по щеке, а мне не по себе от его ласки. — Господи, да что с тобой?!

— Отойди от меня, — снова прошу его, с трудом выталкивая каждое слово.

— Да мать твою! — Гера бьёт рукой о стену, а я сжимаюсь в комок. — Прости, — тут же произносит он, но я не хочу его извинений.

— Я тебя ещё раз прошу, уходи.

— Да как я уйду?! Как, Алла? Ты скрыла от меня мою дочь!

— Она только моя, — поднимаю на него взгляд. — Только моя!

— А вот этот тест говорит обратное, — Дикоев протягивает мне конверт, на котором написано название областной лаборатории.

— И что? — стараюсь говорить безразлично, но голос дрожит. — Ты женишься, Дикоев. Я не твоего поля ягода. И из-за твоих хотелок я не собираюсь страдать. Тем более подвергать опасности своего ребёнка! — на последних словах я уже стою ровно. Моя девочка всегда придавала мне сил.

— Ты знаешь, что когда говоришь о нашей дочери, то у тебя глаза загораются диким огнём? — вопрос до того неожиданный, что я теряюсь.

А дальше происходит то, что начинает рушить все выстроенные мною стены.

Глава 1

Выхожу из такси и сразу попадаю в тёплые объятия своих девочек.

— И-и-и, — пищит Лара, обнимая меня с одной стороны.

— Мы так рады, — шепчет Люба, обнимая с другой.

— Я тоже рада, — отвечаю подрагивающим голосом своим подругам.

Давно я не была здесь. Но и прятаться больше нет никакого смысла. Тем более всё, что было, — это прошлое. А моё настоящее теперь совершенно другое.

Почти два года работы с психологом пошли на пользу. Я многое переоценила. Научилась справляться со страхом и болью, которая жила во мне все эти годы. Да и больше не просыпаюсь по ночам с криками. Поэтому вернуться домой стало для меня самым верным решением.

— Ал, — голос Димы раздаётся за спиной, отвлекая меня от девочек.

— Прости, — улыбаюсь виновато и быстро подхожу к нему.

Он стоит с детским креслом в руках, в котором спит моя малышка. Такая крошечная, но уже такая самостоятельная и с самым упёртым характером.

— О боже, — Люба подходит сзади и тихо заглядывает через плечо. — Но я тебе скажу, на тебя она совсем не похожа.

— Слишком хорошенькая, — добавляет с другой стороны Лара, а у меня внутри разливается тепло.

Я так скучала по ним. Так скучала по вот таким нашим подколкам, по простым посиделкам и общению.

Пока была у тёти, полностью лишилась этого. Да и с кем там дружить? Все меня считали сначала приживалкой, а после, когда узнали, что я беременна, так вообще думали, что я какая-то наглая девица, приехавшая отжать у бедной старушки дом на юге. Будто мою тётю никто не знает. Попробуй у неё что-то отбери.

— Я так соскучилась, — слышу, что собственный голос снова подводит.

— Так, сырость отставить! — быстро командует Люба. — Нам сегодня и так предстоит много слёз пролить. Дима, правильно? — переспрашивает Люба у брата.

Да, Дима — мой троюродный брат. Младший из братьев и самый адекватный. Остальные пошли в мужа тёти Софы. Да и они уже давно глубоко женаты. А Димка говорит, что ему ещё рано думать о свадьбе. Ему только двадцать восемь. И пока у него отпуск, он вызвался поехать со мной и помочь заново обустроиться.

— Да, прекрасная леди, — Димка склоняется и протягивает руку к Любе, чтобы взять её ладонь, но тут раздаётся громкое покашливание, и из ворот выходит сам товарищ Ветров.

— Друг, я бы держал руки при себе. Если у тебя, конечно, не завалялись запасные в сумке, — как всегда, идеальный, привлекательный и пугающий Семён Ветров, муж нашей Любы.

— Рук не завалялось, — хмыкает Димка. Вот идиот! — А то, что леди прекрасна, думаю, не помешает напомнить. Но, спешу заметить, с моей леди ещё никто не сравнился, — и Димка подходит ко мне, аккуратно забирает переноску и разворачивает к Семёну. — А?! Вот где красота! — и столько гордости в его голосе, что мы тихо прыскаем с девочками, а Семён только брови поднимает.

— Да, с такой красотой точно никто не сравнится, — уже тише добавляет он. А после склоняет голову чуть вбок и, глядя на меня с прищуром, добавляет: — Ал, кажись, дочь не в тебя.

И вроде слова такие же, как и Люба сказала, но почему же от Семёна они звучат по-другому? Будто он знает мой секрет.

— Ну вот и поздоровались, — улыбается Люба, продолжая меня обнимать. — Раз ты вышел, дорогой муж, то будь добр, забери вещи Аллы и Димы из машины. А мы донесём малышку.

— Слушаюсь, моя леди, — Семён делает резкий шаг к ней и быстро целует в губы, а я не успеваю среагировать и пугаюсь.

— Ты же говорила, что научилась справляться? — Лара дёргает меня на себя и уводит во двор.

— Научилась, — пытаюсь улыбнуться я. — Но не всё так просто, как кажется.

— Верю, дорогая. Но я рада, что ты приехала. Без тебя было скучно.

— Что-то я сомневаюсь, что у вас здесь было скучно, — хмыкаю я, замечая, как к нам навстречу идёт хромающий и опирающийся на трость Рысев, ещё один мужчина, который заставил страдать одну из моих подруг, но дорого заплативший за это.

— Все мы не без изъянов, — улыбка Лары становится теплее.

— Я рада, — разворачиваюсь к подруге. — Ты самая сильная среди нас, знаешь это? Ты смогла простить.

— Ты слишком долго общалась с психологами, — хихикает Лара.

— Возможно, — пожимаю я плечами.

— Алла, привет, — Руслан подходит к нам. — Рад, что ты приехала. В гости?

— Надеюсь, насовсем, — улыбаюсь я ему. — У родственников хорошо, но дом есть дом.

— Согласен, — он смотрит на Лару. — Дом — это самое дорогое в мире.

— Ладно, пойду я поищу Диму, а то Саша скоро должна проснуться. Приятно было увидеться.

— Да, сегодня будем видеться постоянно, — улыбается Руслан губами, а вот глаза уже считывают всё вокруг. Его прокурорскую жилку ничем не вытравить. — Праздник-то какой.

— Наконец-то, — вставляет Лара и, развернув своего Рысева в другую сторону, уводит его, что-то нашёптывая на ухо, а я отправляюсь на поиски семьи.

И да, я не соврала, с родственниками хорошо. Но только до того момента, пока они не начинают устраивать твою личную жизнь. А тётя Софа слишком рьяно решила заняться моей.

Глава 2

— Герман, мне совершенно не нравится твоё поведение! — отец сидит напротив, в моём кабинете и, как обычно, решает сделать мне мозг.

— Что не нравится? — спрашиваю, не поднимая головы от документов. — Компания развивается, наращивая обороты и привлекая новые инвестиции. Тем более новое производство даёт возможность развиться ещё и в сфере конструирования. Так что не так, отец?

— Ты как со мной разговариваешь? — рявкает он, ударяя о стол ладонью.

Уже седой, но всё такой же строгий и жёсткий во всём, что касается бизнеса и семьи. Его боится весь офис и все замы, если он не в настроении. Вот только я уже совершенно не в том возрасте, чтобы бояться или слушаться его. Давно не в том. Да и его советы не всегда были полезны. А иногда — разрушительны.

— Если ты сейчас не успокоишься, у тебя снова подскочит давление. Как ты тогда оправдаешься перед очередной бабой? — я смотрю на него с прищуром и вижу, как его лицо начинает покрываться красными пятнами.

— Ты что, щенок, забыл, кто тебе всё это дал? — он склоняется ко мне ниже, пытаясь давить.

— Это всё я дал себе сам, если ты не забыл, — отбиваю я его нападки. — И даже аренду офиса оплачиваю в бухгалтерию, — откидываюсь на спинку кресла и смотрю на отца.

Не понимаю, когда всё так изменилось. Чем больше я развиваюсь и росту в своём направлении, тем злее становится отец. А последние полтора года вообще полная жесть.

В голове всплывают слова Руса, когда я приехал к нему в больницу после страшной аварии, в которую он попал не просто так:

— Дикий, ты придержал бы своих коней. Чую, поиски твоей правды загонят многих в могилу, — весь побитый, с серьёзнейшими переломами, пролежавший в коме почти месяц, Рус пытался шутить, но в его глазах читался прямой намёк.

— Этого не может быть, Рус, — ответил я другу.

— Мы часто ошибаемся в самых близких. Я не исключение. Но на тот свет не хочу. Там ничего нет. И ещё, я помню номер машины, которая меня тогда подрезала.

— Ты башкой долбанулся так, что всё могло смешаться, — хмыкнул я, услышав номер.

— Думай, Дикий, — Рус прикрыл глаза и заснул, а я понял, что всю жизнь жил не своей жизнью.

— Так что не так? — снова спрашиваю я.

— Ты должен сейчас готовиться к встрече со своей невестой, а сам торчишь здесь! — гаркает отец. — Она прилетела, а ты, идиот, даже не соизволил встретить её.

— Эта невеста нужна кому? — снова задаю я вопрос. — Мне она не нужна. Я себя прекрасно чувствую и так.

— Герман, я тебя в порошок сотру, если у меня сорвётся контракт с Решетниковым, — шипит отец, полностью краснея, даже руки и шея красные.

— А кто тебя за язык тянул? — поднимаюсь со своего места, копируя позу отца. — Я тебе баба на выданье? Или ты что-то решил кому-то доказать, отец?

— Да я тебя…

Отец замахивается, но я хватаю его за руку и сжимаю достаточно сильно, чтобы он оценил: в данной ситуации сила не на его стороне.

— Ты помнишь, что любил говорить дед? — спрашиваю я, замечая, как дёргается его кадык и округляются глаза. — Сына нужно воспитывать, пока он лежит поперёк лавки. Ты своё время просрал, отец. Меня воспитывал дед.

— Я зарабатывал деньги на твоё воспитание! – выкрикивает он и дёргает руку на себя.

— Молодец, — отвечаю я, поправляя пиджак. — А ещё дед учил, что если мужчина принимает решение жениться, то это должна быть только та женщина, которая заставляет его сердце останавливаться, а после запускает заново. Я такой ещё не встретил, — вру я, и от этой лжи горечь выступает на языке. — А если тебе нужна дочка Решетникова, то можешь жениться на ней сам. А мы с мамой пожелаем тебе удачи.

— Щенок! Ты ещё не знаешь, что я сделаю с тобой, если ты не приедешь сегодня на торжественный ужин в честь приезда Марианны! — орёт отец.

— Приятного вечера, — отвечаю я безразлично и, взяв портфель, иду на выход из кабинета.

Открываю дверь и жду, когда отец выйдет первым.

— Я тебя вытащил из грязи! Дал тебе эту жизнь! Я её и заберу! — отец выбегает из кабинета, расслабляя галстук на ходу.

Как мама с ним жила?

— Только не забывай, что твоя хорошая жизнь напрямую зависит и от моих инвестиций, отец, — бросаю ему в спину и иду в сторону лифтов.

Он ещё что-то орёт, но мне абсолютно насрать. После того как Рус дал мне определённые наводки, я долго не мог поверить, но всё же собрал всё в кучу. И да, я полный и конченый мудак. Жаль только, что дошло до меня слишком поздно.

Но я учусь на своих ошибках. Не зря же я нашёл людей, которым могу доверять достаточно, чтобы ездить с ними в одной машине. Не обошлось без Ветрова и Рысева, моих старых друзей, но всё же.

— Куда, Герман? — спрашивает Виктор, бывший военный, опытный мужик и хороший водитель.

— Пообедать бы сейчас, — отвечаю ему и сажусь назад.

Пока едем в ресторан, пытаюсь снова сосредоточиться на отчётах, что пришли с нового завода. Хорошо всё же, что я решился строиться на малой родине: и дешевле, и есть на кого положиться, чтобы не мотаться постоянно. Но что-то не сходится.

Глава 3

— Пусти меня, — стараюсь говорить спокойно, чтобы не привлекать внимание, но Дикоев смотрит так, будто не слышит.

Я помню этот его взгляд и могу догадаться, о чём он сейчас думает или что хочет мне показать, но я больше не поверю. Не совершу подобной ошибки.

— Алла, — севшим голосом произносит Герман, но я его перебиваю.

— Не смей, — шиплю я, вздёргивая подбородок. — Ни слышать, ни видеть тебя не хочу.

— Гера! Вот так сюрприз! — голос Семёна, мужа Любы, звучит слишком громко, но он отвлекает Германа, что помогает мне выкрутиться из захвата и быстро выскочить в сумерки сада.

Меня потряхивает, перед глазами мелькают разноцветные мушки, а сердце так стучит в груди, что я ничего не слышу. Обхожу дом по кругу и замечаю в гостиной, за большими окнами, как моя маленькая принцесса играет с сыном Любы и Семёна. Они почти ровесники.

В памяти начинают всплывать ещё одни события, которые произошли чуть более двух лет назад.

— Я боюсь, — рыдала я, сидя в кафе у Любы перед Днём всех влюблённых. — Боюсь его до дрожи. Но когда он приходит и стоит у окон моего магазина, весь такой повзрослевший, уверенный в себе, в модном костюме, я вижу перед собой другого Геру.

— У тебя просто не было другого мужика, чтобы сравнить, — пьяненько заметила Лара.

Я тогда смотрела на подругу как на врага народа. Она ведь прекрасно знала, почему я не могла даже на свидание сходить ни с кем. Всё из-за того, кто сначала спас, а после уничтожил меня.

Мы пришли в кафе Любы и заперлись в её каморке, потому что уже просто не было сил справляться со всеми эмоциями, что свалились на нас, в одиночку.

Лара тогда хотела казаться самой уверенной, спокойной, но у неё тоже был тяжёлый период. Люба же вообще пыталась преодолеть собственное «я», в котором стояла перед выбором: дать путь своему старшему сыну Глебу и старшей дочери Семёна, Любе, или себе дать шанс на счастье.

А я… я хотела снова спрятаться в свои цветочки, парники, клумбочки и в магазин, который многие считали лучшим в нашем городке. Моя любовь к цветам и земле спасла меня когда-то. Тогда я думала, что лучше умру, чем останусь одна. Без своего любимого, который видел во мне предательницу, изменщицу, я не видела смысла в жизни…

Звонкий смех Саши вырывает меня из воспоминаний. Вижу, как она тянет ручки и идёт навстречу Димке, который вошёл в комнату немного потрёпанный.

Вот же шалопай! И здесь приключения нашёл. Даже через окно видно его довольную рожу. Ну, братец, подожди только. Доберусь я и до тебя.

— Ты думала спрятаться от меня, Цветаева? — приглушённый голос Германа звучит совсем рядом, а я только и успеваю, что прикрыть рот рукой, чтобы не завизжать.

— Что тебе нужно, Дикоев? — я разворачиваюсь к нему и делаю шаг назад.

Он слишком близко. Слишком мощный. Всё в нём слишком. И в свете, что падает из окон гостиной, его вид кажется ещё более устрашающим. Он замечает моё движение и, приподняв руку, машет пальцем.

— Я больше не позволю тебе сбежать. Ты только моя!

— Кто тебе это сказал, Гера? — спрашиваю я с вызовом.

Я училась справляться со своим страхом. Училась смотреть ему в глаза, и спустя столько времени не собираюсь больше трястись. Хотя паника накатывает ледяными волнами, но это внутри. Я надеюсь, что снаружи продолжаю держать лицо.

— Ты сказала, — рыкает Дикоев, делая шаг ко мне.

— Я такого не помню, — хочу отойти от него, но не успеваю.

— Зато я прекрасно помню! — Герман хватает меня за руку и дёргает на себя.

Упираюсь в его горячую широкую грудь, а память, как будто кадры из кинофильма, подкидывает мне моменты из прошлого. И если на самых первых я, счастливая восемнадцатилетняя девочка, не представляю своей жизни без любимого, то на вторых — я женщина, в панике собирающая в сумку самое необходимое и тихо выбегающая из собственной квартиры, чтобы не видеть и не знать того, что произошло.

— Ты так и не научилась бороться со своими провалами в памяти, да, Цветаева? — вопрос Геры звучит так, будто он хочет мне что-то рассказать.

Но я не нуждаюсь в его рассказах. Я знаю последствия этих провалов в памяти. А ещё знаю, что последний раз, когда это произошло, рядом был именно Дикоев.

Отвратительная особенность моего организма заключается в том, что я ничего не помню, если выпиваю что-то крепче вина и больше, чем сто грамм. Мой мозг не воспринимает алкоголь. Я это проверила три раза, и каждый из них был роковым.

— Ал, — Герман проводит ладонью по моей щеке, запуская внутри меня панический страх.

Я боюсь его. Хочу закричать, чтобы отпустил, позвать на помощь, но горло сковывает спазмом. И самое страшное для меня, что именно в этот момент на террасу выходит Дима с Сашей на руках.

— Алла, что происходит? — голос брата звучит так, будто он ревнивый муж и застукал меня с любовником.

И не только я это замечаю. Дикоев переводит взгляд на Димку, и я вижу, как его глаза начинают сужаться.

— Мама, — взвизгивает Саша, когда я выдёргиваю руку из захвата Германа и отхожу от него.

Глава 4

***

Разворачиваюсь и быстро иду на выход. Слышу голоса из шатра. Кто-то меня зовёт, но, если останусь здесь, разнесу на хер всё. А здесь дети, малыши совсем. Зачем им видеть злого идиота, думавшего, что женщина, которую он когда-то взял силой и чуть не сломал, смогла простить после одной ночи спустя пятнадцать лет.

— Сука! — выкрикиваю и подхожу к машине, где ждёт Виктор.

— Куда? — спрашивает он спокойным голосом, а мне хочется рвать и метать.

— Домой.

Я ненавижу себя, а ведь сначала ненавидел её и всех женщин. Пользовал их, как средство для удовлетворения, выжигая образ в памяти. И надеялся, что у меня вышло.

Смотрю в окно, но не вижу ничего. Перед глазами только перепуганная Алла с маленькой девочкой на руках. Малышка как будто воздушная зефирка в светлом платьице.

Цветаева стала мамой и женой, а я так и остался за бортом её жизни. А чего ты ждал, Дикий? Что она простит тебя? Да и тем более я сам прекрасно знаю, как на неё действует алкоголь.

А та ночь, что случилась два года назад, была самой крышесносной, и если опустить эпизод, когда меня две бабы отхлестали по морде, а друг пытался не дать сбежать пьяной Алле, то всё было на высшем уровне.

В какой-то момент я даже поверил, что Алла всё вспомнит, когда мы проснёмся. Всю ночь после секса держал её в объятиях и тихо просил прощения. Целовал её волосы. Винил себя во всём. Рассказывал, что брошу столицу, всё брошу, только чтобы она простила меня.

Но утро всё расставило по местам. Я заснул, да так, что даже не услышал, как эта нежная, ласковая и дорогая женщина исчезла с моего горизонта. А вернулась с мужем и ребёнком.

— Приехали, — спокойный голос Виктора вырывает меня из тяжёлых размышлений.

— Спасибо.

— Может, ещё что-то нужно? — спрашивает он, когда я уже иду в сторону дома.

— Нет. Здесь есть всё, что поможет мне подумать, — отвечаю я безразлично.

— Я буду в домике, — Виктор указывает головой на небольшой флигель в конце участка, а я только киваю.

Да, мне пришлось потратить прилично, чтобы всё здесь восстановить. Дом, ограда, сад за домом — всё было в ужасном состоянии. Рушилось и рассыпалось. А деревья вообще нельзя было найти в зарослях диких самосевов.

Дед бы прибил за такой участок. Улыбка сама появляется, когда вспоминаю о нём. Дед и правда стал для меня отцом. Когда мама родила, её родители умерли вскоре после этого. Мама говорила, что её отец слишком любил свою супругу и не смог пережить её смерти. Маме было тяжело, а отцу понадобилось срочно начать развивать какой-то бизнес и уехать. Тогда-то дед и забрал маму со мной к себе.

Открыв дверь в дом, остановился, а в памяти всплыл момент, когда я здесь громил коридор, потому что просто не знал, как жить дальше. Отец сидел как ни в чём не бывало в гостиной, мама пыталась меня успокоить, а дед зашёл тогда в дом и такую затрещину мне выписал, что если бы я не выставил вовремя руки, то проломил бы межкомнатную стену.

Шмелёв Володька только что сбежал от меня со сломанным носом. Он пришёл рассказать, что спит с моей девочкой. Моей Аллочкой. Я же берёг её для себя. И она каждый раз краснела, когда я позволял зайти себе чуть дальше.

Но тут этот утырок рассказывает мне, что спит с ней, и в доказательство говорит, какое у неё родимое пятнышко есть снизу на груди.

Слова отца тогда ранили ещё сильнее: все бабы продажные, и Цветаева не исключение. Из неблагополучной семьи не может выйти нормальная баба.

Только дед сдерживал меня. Молил не наделать глупостей.

— Смотрю, тебе здесь удобно сидится, — Ветров медленно поднимается на широкое крыльцо и смотрит на меня со своим характерным прищуром.

А до меня доходит, что я сижу на полу в коридоре и, уперев голову в стену, смотрю в потолок.

— Чего тебе надо? — сил нет даже огрызаться.

— Пришёл с терапией, — он приподнимает бутылку водки.

Весь потрёпанный. Рубашка почти расстёгнута. Вид уставший, но даже в темноте ночи видно, что довольный.

— А Люба тебя за это не накажет? — поддеваю я друга, но он, вместо того чтобы разозлиться, начинает тихо смеяться и, переступив через мои ноги, идёт в сторону кухни.

А ещё, как самый настоящий козёл, врубает свет, отчего я слепну на несколько секунд и матерюсь.

— Да не ной ты как баба, Дикий, — продолжая хохотать, Ветров возвращается ко мне со стаканами и бутылкой.

— Как-то не по-приличному ты предлагаешь провести терапию, — хмыкаю, протирая ещё слезящиеся глаза.

— Ну, вообще-то, я должен тебе в бубен дать за то, что ты снова напугал наш нежный Цветочек, — Ветров наполняет два стакана до половины и протягивает один мне. — Хотя хочу тебе сказать, не такая она и нежная стала. Смотрю, Аллочка работала над собой. Ну или малышка на неё так повлияла. Женщины — странные существа.

— Ага, малышка, — хмыкаю я и, не чокаясь, выпиваю залпом содержимое стакана.

Вкуса даже не чувствую, только горечь боли и потери.

— О! — Ветер поднимает палец вверх и снова начинает посмеиваться. Ну хоть у кого-то хорошее настроение сегодня. — А помнишь, как дед твой нам говорил? Если ты решил, что понял женщину, считай, что тебе кранты.

От этих слов становится легче. Да, я помню. Мой дед многому учил нас. И вроде это были какие-то простые истории, примеры или напутствия, но он каждый раз знал, когда именно их нужно сказать.

— Наливай, раз пришёл, — я подталкиваю Ветру стакан и снова откидываю голову назад, бьюсь о стену, надеясь выбить из неё образ Аллы.

Хотя если за столько лет не помогло, то сейчас бесполезно будет.

— А ты так и не смог нормально поговорить с Аллой, да? — спрашивает Ветер после того, как мы выпиваем ещё по одному.

— А толку разговаривать, если она замужем. Да ещё и с ребёнком, — я выхватываю из рук Ветра бутылку и делаю прямо из горла ещё несколько глотков.

— В каком смысле замужем? И кто этот счастливчик?

Смотрю на Ветра и хочу ему врезать.

Глава 5

Прижимаю к себе доченьку, а у самой в груди сердце не перестаёт оглушающе грохотать. Димка сидит напротив и сверлит меня злым взглядом, но молчит.

Как он меня затащил в комнату, не помню. Точнее, шла как робот, продолжая прижимать к себе Сашу. Но стоило нам войти и закрыть за собой дверь, как дочка начала капризничать.

Сашенька всегда чувствует моё настроение. И сегодня не было исключением. Я попыталась успокоиться, выровнять дыхание. Старалась улыбаться ей, но всё без толку. Пока Димка не забрал её и не унёс в ванную.

Мне хватило этого времени, чтобы хоть немного успокоиться и принять тот факт, что я не смогла полностью избавиться от Германа.

И вот сейчас, сидя на кровати, я пытаюсь вспоминать слова психолога. Ульяна мне очень хорошо помогла, жаль ненадолго. Но все наши разговоры и её наставления я заучила.

Первый сексуальный опыт у женщины очень важен. Он даёт толчок на всю остальную половую жизнь. И то, что у меня он был слишком болезненным, да ещё и приравнивался к изнасилованию, сделало меня той, кем я стала.

Папа часто называл меня в детстве нежным цветочком. Жаль только, что прожил он совсем немного. А мама просто забила на меня, когда папы не стало. Если бы не дружба с Любой и Ларой, хоть мы и разного возраста были, я бы не справилась.

— Всё! Я звоню Марату и Гоше! — решительный голос Димки вытаскивает из раздумий, запуская во мне новую волну паники.

Марат и Гоша — старшие братья Димки и мои. И пускай они больше похожи на своего отца внешне, а сейчас, когда отрастили чёрные бороды, то и вообще вылитые бандюки, но за свою семью они головы открутят любому.

Не дай бог, чтобы ещё и они сюда явились!

— Что? — пищу я, но быстро останавливаюсь, так как Сашенька спит у меня на руках.

— А то! Это же он заделал тебе ребёнка, так? Этот пижон в костюмчике, что был в саду, — вот сейчас даже не скажешь, что Димке меньше тридцати, совершенно не уступает своим братьям.

— Дима, успокойся, — прохрипела я. — Никому не надо звонить. И вообще, с чего ты взял?

— Алла! — Димка повышает голос, но быстро осекается. — Я хоть и младший, но не идиот, — и глазами показывает на спящую доченьку. — Или ты думаешь, их сходство только я заметил? Почему-то мне кажется, что те, кто вас знают, заметили его сразу.

— Дима, я тебя прошу успокоиться, — я поднимаюсь и, уложив Сашу на кровать, обкладываю её подушками.

Димка покорно ждёт, пока я закончу с дочкой. Она его любит, но то, как с ней носились всё мужчины в доме тёти Софы, показало, что мою девочку любят не меньше.

Закончив с дочкой, разворачиваюсь к брату и киваю на дверь, зовя его за собой.

— Алка, тебе не получится сбежать от разговора, — слова из Димки вырываются с рыком.

— Я хочу побыть одна. Без разговоров! — шиплю я в ответ разъярённой кошкой и сама же себе начинаю давать мысленные оплеухи.

Чего же ты, Аллочка, не шипела так на Дикоева, а? Тряслась рядом с ним как загнанная зверушка, а сейчас на брата срываешься.

Захлопываю дверь и снова пугаюсь, что слишком громко. Хотя если вспомнить, в каком шуме мы жили последние два года, то это слишком тихо для Сашеньки.

Стук в дверь с обратной стороны пугает до икоты, но и злости добавляет.

— Я же тебе сказала, что хочу… ой, — осекаюсь, так как на меня смотрит Люба, уперев руки в бока. И такой взгляд у неё, что здесь без разговора не выйдет. — Саша заснула, я не могу её оставить.

— Можешь, — Люба выбрасывает руку вбок и притягивает к себе Димку.

В его глазах шок, но улыбка на губах прямо кричит: «А я говорил».

— Люб, — вздыхаю я тяжело.

— Пошли, подруга, а то у меня с вами нервный тик случится.

— Это у тебя от Сквознячка твоего, остатки, — хмыкаю я, но, вместо разговора, Люба хватает меня за руку и тащит по коридору вниз.

На кухне пусто и даже на удивление чисто. Да и на улице уже смолкли голоса.

— А что, все уже разошлись? — странно, только час ночи, а свадьба закончилась.

— А что им ещё нужно? — Люба пожимает плечами. — Любаша сразу говорила, что не хочет этого всего, но кто её слушать-то будет. Семён и Глеб спелись в этом плане. Им только свадебное платье подавай, — при упоминании мужа и старшего сына Люба улыбается и становится ещё моложе. — Но мы с Любашей смогли уговорить их на то, чтобы они сразу улетели на моря.

— А как же традиционный второй день? Катание тёщи, ну и так далее, — смешок сам срывается с губ, а вот приподнятая бровь Любы говорит, что я обнаглела.

Люба разворачивается к кофемашине, даже здесь сделала мини-кафе, и готовит что-то своё, коронное и вкусно пахнущее.

Да, история их семья непростая, но это судьба, что они столько лет ходили мимо друг друга и не видели. Однако в один момент всё изменилось.

А Семёну и Глебу повезло: у них две Любови под одной крышей.

— А теперь давай рассказывай, — передо мной появляется чашка ароматного кофе с огромной белой пенкой.

— Что рассказывать? Ах, да! А ну-ка, скажи мне, подруга, как так вышло, что Дикоев тут оказался? Ты же мне говорила, что последние полтора года он не появляется здесь, — я решила пойти другим путём, но когда это с Любой работало?

— Ну он же Дикий, кто его знает, — пожимает она плечами. — Но ты не увиливай. Почему я не вижу слёз? Обморочного состояния? Или работа с психологом действительно помогла?

— Какие вы зануды с Ларкой, — огрызаюсь на слова подруги и беру чашку в руки, чтобы скрыть дрожь.

— Мы сейчас не о нас, а о тебе, — Люба наклоняет голову ещё ниже, чтобы заглянуть мне в глаза.

Но тут за спиной слышатся тяжёлые шаги, и на кухню входит улыбающийся Ветров. Рубашка вытащена из брюк и наполовину расстёгнута, глаза блестят, а на губах улыбка. Он подходит к Любе и, поцеловав её, спокойно говорит:

— Разговор проведён, нос сломал, любимая. Ещё пожелания будут? — Он берёт Любину чашку и двумя глотками выпивает содержимое, а я начинаю паниковать.

— Ну зачем же было ломать? — вроде и спрашивает Люба у Семёна, но её довольная улыбка говорит о многом.

Глава 6

Вхожу в свою квартиру и удивляюсь, как всё быстро преображается. Ещё три дня назад здесь везде лежали слои пыли и воняло затхлостью. Сейчас же всё почти так, как я оставляла.

— Нормально так, — Димка выглядывает из гостиной и возмущённо смотрит на меня. — Чего не сказала, что будешь тащить кучу пакетов, я бы помог.

— А с Сашей кто остался бы? — спрашиваю я, пытаясь включить голову брату и напомнить, что мы с ним здесь только вдвоём. — Нет сейчас рядом никого, кто сможет приглядеть за нашей непоседой.

— Ну да, — Димка чешет затылок, — забыл.

— Спала уже? — спрашиваю я и иду на кухню.

Знаю, что Димка всё донесёт сам, а я пока проверю все шкафчики ещё раз, чтобы точно нигде не осталось старых продуктов.

— Да, — улыбается брат и достаёт пакет с соком из одного из пакетов. — Теперь наше королевское величество требует улицу.

— Сами виноваты, — улыбаюсь на слова Димки. — Вы её всё время балуете с братьями, — память сразу подкидывает картинки, как с ней носились здоровые бородатые мужики.

— Ну а кто же виноват, что у нас в роду только пацаны рождаются! Ты – исключение, — сразу добавляет Димка. — А теперь и наша принцесса.

— Потом не удивляйтесь, что она вам на шеи сядет, — уже смеюсь я в открытую.

— Как же, — возмущается брат, — ты же увезла девочку сюда. Как мы теперь будем баловать её?

— Здесь её дом, Дим, — смотрю на брата тепло.

Вероятно, он забывается и делает шаг ко мне, чтобы обнять, но я напрягаюсь, что не остаётся без внимания. Тяжёлый вздох и напряжённый взгляд. Димка, может, и балагур, но он не так прост, как хочет казаться. Он касается моей руки и заглядывает в глаза.

— Оторвал бы ему всё, что его носит на этом свете. Но, думаю, тебя это не обрадует.

— Дим, — отворачиваюсь от брата, не хочу, чтобы он видел все эмоции, что я сейчас пытаюсь переварить, — может, вы погуляете, пока я всё разложу и приготовлю ужин?

— Да-а-а, Алусь, тяжело придётся, — задумчиво тянет Димка.

— Кому?

— Да так, мысли вслух, — Димка быстро выходит из кухни и кричит: — А где моя принцесса? Кто пойдёт со мной гулять?

Довольный визг Сашеньки наполняет квартиру и заставляет меня улыбнуться. Да, моя девочка стала для меня спасением. Хотя я до сих пор чувствую тот панический ужас (страхом это не назовёшь), который я испытала, когда увидела две полоски на тесте. А ведь до последнего надеялась, что у меня с Герой ничего не было.

Причём когда я напивалась с Любой, то всегда была уверена, что останусь под её крылом, и все наши тайны умрут в моей потерянной памяти. Но в тот злополучный день, когда нас троих накрыла безнадёжность, всё вышло из-под контроля. Хотя тот год вообще не поддаётся никакой логике. Всё у нас вышло из-под контроля. Ну или кризис среднего возраста налицо.

— Мы ушли, — крикнул Димка из прихожей, и я услышала, как закрылась входная дверь.

Что я буду делать, когда он уедет, не представляю. Хорошо, что в моём магазинчике есть хорошая девочка-флорист. Она даже умудрилась настроить онлайн-заказы. Я столько пропустила со своими прятками. Радует то, что моё дело не загнулось.

Пока чищу овощи, пытаюсь выстроить план действий на случай, если снова встречусь с Дикоевым. Нужно вспомнить, что мне говорила Ульяна. Я должна показать, что не боюсь его, должна высказать ему всё.

Из размышлений меня вырывает звонок в дверь. Неужели Димка с Сашей уже вернулись?

Но стоит мне открыть её, как все мои мысли о том, что я что-то «должна», разбегаются в панике.

— Ну что, Цветаева, поговорим? — Дикоев опирается одной рукой о косяк двери, а нога уже стоит в квартире.

Высокий, подтянутый, с ухоженной бородой, которая добавляет ему возраста, но идёт. Боже, Алла, что ты делаешь? Ты оцениваешь того, кто жизнь тебе сломал? Хотя он же и подарил то, ради чего я живу теперь.

— Я не хочу разговаривать, Герман, — стараюсь говорить так, чтобы голос не дрожал.

— Вот ведь незадача, — он опирается второй рукой о входную дверь и надавливает на неё, открывая шире. — А я как раз таки хочу. Пока твой брат ушёл гулять с малышкой.

От того, как он выделяет слово «брат», по телу пробегает озноб, а сердце пропускает удар. Не только мысли в панике разбегаются.

— Уходи. Тебе здесь не рады, — говорю я дрожащим голосом, но отступаю вглубь квартиры.

— А я помню, как чуть больше двух лет назад мне здесь были очень даже рады, — нахальная улыбка касается губ Германа, а меня начинает потряхивать.

Нет, он не производит сейчас впечатление дышащего злостью и ненавистью, но вот такое его поведение ещё страшнее. Когда он так наступал на меня когда-то давно, всё закончилось очень страшно. По крайней мере, для меня.

— Не бойся, — голос Германа меняется. Становится нежнее, что ли. — Боже, ну что мне сделать, чтобы ты простила меня? Как исправить то, что натворил? — он держит руки перед собой, будто сдаётся, а я совершенно не понимаю его.

— Меня пугают твои перемены настроения, — шепчу я, с трудом выталкивая из себя слова.

— Аллочка, родная, поверь, я просто хочу поговорить.

От его обращения меня передёргивает так, что я не могу скрыть этого. Герман видит мою реакцию и кривится, будто ему соли на рану насыпали.

— Я не готова с тобой разговаривать, Герман.

— Хорошо. Но я хочу задать тебе один вопрос, — он наклоняет голову набок и смотрит на меня испытующе, а я боюсь услышать его вопрос, хотя могу догадаться, о чём речь пойдёт. — Если ты до сих пор так боишься мужчин, как же ты смогла родить? И кто же папа твоей замечательной девочки? Только не нужно снова брата записывать себе в мужья, — быстро вставляет он, а я у меня в голове звенящая пустота вокруг мигающей надписи «опасность».

Глава 7

— Что ты ему сказала? — Люба смотрит на меня, а в глазах её пляшут смешинки.

— Что сделала ЭКО, — уже злюсь не на шутку я.

— Да-а-а, — Лариса утыкается в свой стакан с латте и уже минут двадцать то и дело повторяет удивлённое «да».

— И он поверил? — снова тот же вопрос от Любы.

— Девочки, вам не кажется, что вы достали уже? — Я отворачиваюсь от них и смотрю на наших деток.

Сашенька и младшенький сынок Любы и Семёна играют в песочнице в тени их сада. Дети счастливы, а мне нужно было срочно поговорить с теми, кто знает мой секрет. Но не только для этого я приехала в гости к Любе.

— Кстати, а скажи-ка мне, Любаш, ты Семёну рассказывала о Саше? — я смотрю на подругу внимательно, стараясь подметить любые изменения, но кроме обиды не вижу ничего.

— Ну спасибо, подруга! — Люба поднимается с места и хватает стаканы, но сразу ставит назад и склоняется ко мне. — Я здесь, — она тыкает пальцем на своё кресло, — сидела с огромным пузом и отказывала умоляющему мужику в том, чтобы сказать, где ты находишься. А после мужу миллион раз говорила, что если проводить встречи, то только по очереди. И вместо благодарности слышу, что я ещё и сдала тебя?

— Люб, ну прости, — прошу я.

— Ал, ты, конечно, можешь злиться на нас и думать, что тебя кто-то сдал, — вставляет Лара совершенно спокойным голосом, — но, поверь, кто захочет, тот увидит то, что нужно. Сашенька — копия Германа. Только красивая и с кукольным лицом. И только тот, кто не знает вашу историю, ничего не заподозрит.

— Лар! — от безысходности тянет под ложечкой.

— Да ну тебя, — Люба отмахивается и уходит в дом.

— Люб, — кричу вслед подруге, но она не разворачивается, а только зло отмахивается.

— Знаешь, в том году ты поспокойнее была, — добавляет Лара и, подняв стакан с латте, допивает его. — Вот теперь хочу лимонад. Ну что это такое? — хнычет Лара.

— Вот лимонад, — на столе появляется графин с плавающими дольками лимона и мяты. — Тебе бы поменьше пить, Лар. Сама ведь говорила, что возраст не делает нас здоровее.

— Я чего-то не знаю? — спрашиваю я у девочек.

— Конечно, не знаешь! Ты же у нас только и видишь, что кто-то тебя сдаёт, — возмущается Люба, протягивая Ларе стакан с напитком.

— Люба! Ну прости!

— Да ну тебя, — Люба дёргает головой, но сразу же её губ касается улыбка. — Беременна наша Лара. Вот чего ты не знаешь.

— Охренеть! — я смотрю на краснеющую Ларку и не знаю, что ещё можно сказать.

По телу бегут мурашки, так как сама вспоминаю, как узнала о своей беременности. Но, судя по довольной улыбке Лары, понимаю, что она счастлива.

— Я поздравляю тебя, родная.

Голос садится, а глаза начинает пощипывать, но я действительно радуюсь за неё. В жизни Лары хватает приключений, но она заслуживает такое счастье как малыш.

— Прекрати. А то я тоже сейчас расплачусь, — хлюпает носом Лара.

Домой мы с Сашей добираемся уже затемно, но обе счастливые. Саша что-то лопочет на своём тарабарском. Я же могу разобрать только несколько слов: друг, гулять и тёти.

Стараюсь слушать её внимательно, так как стоит только мне отвернуться от неё, то Саша сразу начинает злиться. Вспоминаю слова тёти Софы, когда она пыталась мне доказать, что маленькие дети ничего не понимают. Как же, не понимают они. Всё они понимают, а иногда даже лучше взрослых.

Ещё у Любы получила сообщение от Димки, что он уже дома. Сегодня он сам вызвался помочь Маше в цветочном. И что-то мне подсказывает, что не просто так он начал таскаться туда, как только увидел её в первый раз.

От этих мыслей улыбаюсь и сразу улавливаю ответную улыбку доченьки. Чмокаю её в носик и достаю наличку, чтобы рассчитаться с таксистом, так как подъехали к нашему подъезду.

Но стоит такси отъехать, как вся моя весёлость улетучивается. Напротив меня, как раз у двери подъезда, стоит Герман с букетом нежно-голубых гортензий и огромным плюшевым медведем наперевес.

Перед глазами бегущей строкой проносятся слова Лары: только идиот не поймёт, что Саша — дочь Геры. И пока мой паникующий мозг пытается придумать, что же делать, Дикоев подходит к нам вплотную.

— Привет, — улыбается он, а я будто проваливаюсь в те дни, когда он вот так вот приходил ко мне, таская каждый раз букеты полевых цветов. — Не знал, что вы такие гулёны. Уже два часа жду вас.

— Угу, — всё, что вырывается из меня.

— А это вам, — Гера поднимает букет и протягивает медведя вперёд, привлекая внимание Саши.

— Не нужно, — я пытаюсь сделать так, чтобы дочь не повернулась к Дикоеву, но Саша начинает капризничать.

— Игрушка хорошая. Я сам сертификаты проверял в магазине, — быстро выговаривает Герман, замечая мои действия.

«Да не в игрушке дело!» — хочется крикнуть мне, но толку-то.

— Малышка, ну что, будем дружить? — он становится сбоку, а Саша, пользуясь моментом, хватает ручонками голову медведя.

Жду, что сейчас начнётся скандал, но ничего не происходит. И меня даже не смущает, что на улице ночь и только фонари горят.

Почему-то мне кажется, что именно сейчас Герман поймёт, что я его обманула. Но ничего не происходит. Мы оба молчим. Только я стараюсь смотреть перед собой, но ощущаю на себе пронзительный взгляд Германа. И лишь звонкий лепет Саши нарушает тишину вокруг.

— Мы пойдём, — выталкиваю из себя я и, обойдя Геру, спешу к подъезду.

— Алла, а ты ничего не забыла? — его голос уже не такой нежный, как несколько минут назад.

Да и Саша не успокаивается теперь, а тянется через моё плечо к Дикоеву. Никогда не шла к незнакомым людям, а тут нате вам.

Глава 8

17 лет назад…

В голове пустота. Слёзы сами бегут по щекам. Как я добралась домой, толком не помню.

Какие бы ни были отношения у меня с мамой, но то, что её не стало, для меня полнейший шок. После смерти папы она сильно сдала. Опека ходила к нам как на работу. Участковый и социальные службы тоже регулярно проводили беседы. И только то, что я хорошо училась и посещала дополнительные кружки, спасало и меня, и маму от разлуки.

Плюсом было ещё и то, что папа был не последний человек в нашем городке. Все помнили, как начинались отношения у моих родителей, и просто старались помочь.

И вот сейчас я стою в пустой квартире, где больше не будет слышен бубнёж мамы, где не будет пахнуть выпечкой раз в месяц, где я осталась совершенно одна.

Из кармана достала новенький мобильник, который смогла купить на заработанные за лето деньги.

Одна палочка сети. Должно хватить, чтобы позвонить Гере. Я хочу к нему. Хочу почувствовать его объятия. Услышать, что всё будет хорошо.

У меня остался только он. Мой любимый, самый лучший, самый родной. И девочки, конечно. Но мои подружки – замужние женщины, одна я в их компании малолетка.

Руки подрагивают от волнения и боли, голова раскалывается, я даже не представляю, что мне сейчас нужно делать, но не это важно. Не успеваю набрать номер, в дверь раздаётся такой стук, что если кто-то приложится с той стороны ещё раз, она просто вылетит.

Открываю и сразу же чувствую жёсткую хватку на горле.

— Сука! Какая же ты дрянь! Как ты могла?

На меня смотрят наполненные яростью глаза любимого, но я не понимаю, что происходит. В голове и так пусто, мысли разбежались.

— Отвечай! — от крика Геры содрогаюсь.

Он встряхивает меня, толкая на стену. Бьюсь затылком, но мне не то что больно, я просто не понимаю, что происходит. Меня охватывает какой-то ступор.

— Гера, — хриплю.

— О, давай только без твоих лживых слёз! Мне уже всё рассказали! — его рот искривляется в страшном оскале.

— Я не понимаю, — хватаюсь за его руку, так как он начинает сдавливать шею.

— Что не понимаешь? — рычит Гера, и я совершенно не узнаю его. — Или ты уже забыла, перед кем ноги раздвигала? Дрянь! — он бьёт рукой о стену рядом с моей головой.

Вот теперь я начинаю паниковать. Я не видела его в таком состоянии никогда. Он даже голос не повышал при мне, а тут…

— Что ты говоришь? — спрашиваю осипшим голосом.

— Точно! Зачем мне говорить, если я могу показать! — гаркает Гера, вдавливая меня в стену всем телом.

— Мне неприятно, — стараюсь оттолкнуть его.

— А что же так? А перед другими приятно было? Я тебя берёг! Берёг! Для себя! — орёт он мне в лицо, а я будто отключаюсь.

Будто смотрю на всё со стороны и надеюсь, что это просто страшный сон. Галлюцинация. Сейчас я проснусь, и всё закончится.

Но как только Гера дёргает мою юбку вверх и срывает трусики, мозг уже кричит, что всё настоящее.

— Гера, любимый, прекрати! Что ты делаешь? — пытаюсь оттолкнуть его, но куда там. Он раза в два больше меня.

— Раз другим давала, то и мне дашь, дрянь! — рыкает он и хватает моё лицо за щёки. — И в глаза мне смотреть будешь, поняла?

— Не надо, — пищу, так как горло сковывает спазмом.

— Ненавижу тебя! Как ты могла? Он мне всё рассказал! Всё!

— Пожалуйста, — уже рыдаю.

А в следующий момент я чувствую, как в меня входит что-то огромное, разрывая преграду внутри. От боли кричу. Ужас заполняет всё внутри. И только бешеный взгляд Геры остаётся в памяти…

Настоящее…

— Нет, Герман, я ничего не забыла. Память у меня, оказывается, очень хорошая. В определённых ситуациях, — не разворачиваясь, отвечаю Дикоеву.

— Ал, — раздаётся сзади полный боли голос, но я, ничего не говоря, захожу в подъезд, молясь, чтобы он не пошёл за мной.

Я прорабатывала всё это с психологом. Умом понимаю, что такое моё отношение к мужчинам в целом, и к Дикоеву в частности, — это последствие стрессовых ситуаций и потерь, которые свалились на меня в один день.

Я применяла кучу техник по проработке этих психологических травм. Но, как оказалось, ничего не помогло.

«Ну почему же не помогло? — бодрым голосом Ульяны проговорила сама себе. — Саша же родилась у нас. Как-то же всё у нас случилось? И сомневаюсь, что и в этот раз было насилие».

Но это только мои мысли. Герману их знать не обязательно.

— Ну наконец-то! — взволнованный Димка встречает нас у открытой двери квартиры. — Я уж думал, что вы с ним не расстанетесь.

— С кем? — стараюсь говорить ровно, но, судя по выражению Димки, получается плохо. — Давай не сейчас.

— Хорошо, не сейчас, — соглашается брат, поднимая руки. — Хотя этот твой Герман нормальный мужик.

— Что? — слышу, как пульс начинает ускоряться, отбивая чечётку по всему телу. — И когда ты с ним успел пообщаться? — спрашиваю, отпуская Сашу в комнату.

— Так он сначала сюда пришёл с этим громилой медведем и букетом.

— Дима, ты ему что-то говорил?

— А что я должен был сказать? — вопросом на вопрос отвечает брат, а его губы дёргаются в подобии улыбки.

Глава 9

2 года назад…

Я думал, всё прошло. Надеялся, что выжигающая ненависть осталась далеко позади, но ошибся.

Заезжая в город, в котором вырос, воспоминания лавиной накрыли. Будто и не было тех пятнадцати лет, что я здесь не появлялся. Я бы и не ехал сюда, но отцу срочно понадобилось узнать, как обстоят дела с одним из заброшенных заводов в соседнем городке.

А так как он хотел по-тихому провернуть всё, отправил меня, с условием, что я всё делаю как нужно, а он не лезет ко мне со своими партнёрами и их замечательными дочерьми.

Посмотрев объект и проверив все документы, я созвонился с отцом. Он не захотел здесь ничего делать, так как на его планы нужны были слишком большие вложения. Но как только у владельца с губ сорвалось имя Ветра, я передумал уезжать назад, а в голове уже построил план того, что здесь будет.

Будем конструировать и поднимать отечественное производство машиностроения.

На радостях бывший владелец поделился со мной контактами Ветра, и я не удержался, позвонил ему. На душе стало теплее от его приветствия. Мы столько с ним прошли, а расстались с фингалами оба, так как он орал мне, что я дебил, а я ненавидел всех.

И вот когда я уже думал, что смог всё пережить, а ненависть к женщинам просто стала моей второй природой, я снова увидел её. Сука, да она почти не изменилась! Только ещё красивее стала, ещё маняще. От этих мыслей захотелось глаза себе выдрать.

Слушаю друга, мы вспоминаем былые времена, а перед глазами стоит Алла. Бледная, перепуганная, с огромным букетом в руках и неверием в глазах.

— Ты меня слышал, Дикий? — Ветер стучит мне по плечу, а я отмахиваюсь от него.

— А неплохо она поднялась, — задумчиво говорю. — Хорошо её Шмель зарабатывает. Или там уже весь город побывал?

— Не понял, — Ветер тряхнул головой, пытаясь, вероятно, сообразить, о ком я.

— О Цветаевой я, — с презрением выплюнул Ветру и даже растерялся от его вида.

— Теперь точно не понял. При чём здесь Шмель, Цветаева и её дело?

Шмелёв Володя — парень с нашей улицы. Полноват, часто получал от пацанов в школе, потому что любил стучать, катать докладные на всех. А ещё он любил шантажировать девок и заставлять спать с ним.

За несколько месяцев до армии я спас Цветаеву от него, когда он решил напоить её и затащить в кусты. Тогда мне кто-то шепнул, что у Цветаевой есть проблема: если она выпивает чуть больше какой-то дозы, то ничего не помнит.

Но её постоянно спасали старшие подружки, а тут она пришла сама, дурочка. Маленькая совсем, в десятом классе только, но такая, что глаз невозможно было отвести. Раньше позволял себе только смотреть на неё со стороны, а в тот вечер понял, что она будет моя.

Вот тогда-то я и влюбился как идиот. Уходя в армию через несколько месяцев, целовал её глазки и обещал, что скоро вернусь, и всё у нас будет хорошо. Она как раз и школу закончит.

— Ветер, ты же город держишь? Твои мордовороты дань собирают здесь со всех. Не поверю, что ты не понимаешь, о чём я! — потянул рюмку и скривился.

Отвык я от обычных русских напитков.

— Ты знаешь, Гера, твоя Москва явно с тобой что-то сделала, — Ветер повторил за мной и закусил бутербродом с ветчиной. — Цветаева никогда замужем не была. А после того, что с ней случилось, я даже не представляю, как эта девочка выжила.

— Да какая она девочка! — злюсь, совершенно не понимая друга. Хотя время, вероятно, не оставило от нашей дружбы и следа. Так, приятели или просто знакомые. — Потаскуха!

— Какие слова громкие, Дикий, — хмыкнул Ветер, откидываясь на спинку дивана. — Но тебе виднее. Ты же с ней гулял, а после слинял, когда она больше всего нуждалась в тебе, — и так спокойно говорит, что я охреневаю.

— Ты, друг, забыл, как мы расстались, наверное, — уже не злость, ярость поднимается в крови.

— Чего же, прекрасно помню, — захохотал Ветер, совершенно выбивая меня из понимания происходящего. — Но вот что я тебе скажу: через день, как ты умотал отсюда с воплями, Цветаева мать похоронила. Я узнал от деда твоего. А когда он решил поехать к девочке и поддержать, не помню, сколько прошло, неделя, может, больше, то пришлось его откачивать, так как он узнал, что Алка твоя в больницу попала при смерти. Таблеток наглоталась.

— Что? — сам свой голос не узнал. — Что ты за бред несёшь? А Шмель…

— Да причём здесь Шмель. Я его вообще не видел давно! — перебил Ветер меня. — А если увижу, башку суке скручу собственноручно. Он, крыса такая, столько дерьма мне с заводом надел, что я долго всё разгребал, — Ветер поднялся с места и, поправив пиджак, добавил: — Ладно, ты отдыхай, а я поеду. Мне ещё нужно одну фурию приструнить. А то больно борзая баба попалась.

— Ты ли это, Ветер? — хмыкнул, стараясь отвлечь себя от дурных мыслей.

— Гер, не начинай. У меня скулы сводит оттого, что не могу приручить её.

— Хочу посмотреть на эту амазонку, — уже посмеиваясь, поднимаюсь за Ветром.

Нельзя мне оставаться одному. Я вроде и старше стал, но вовремя останавливаться в определённых вопросах так и не научился. И если я сейчас останусь один, то пойду выяснять, как так случилось, что я не знал о матери Аллы.

Кто бы мне тогда сказал, что правда мне не понравится от слова совсем.

Глава 10

Глаза ещё побаливают, напоминая о «тёплой» встрече с Любой Астафьевой. Ну или Снегирёвой. И её поведение совершенно непонятно мне. Или я просто делаю вид и стараюсь отстраниться от понимания всего.

Люба была и, как оказалось, осталась лучшей подругой Аллы. Она и Лариса Рысева оберегали её как младшую сестру. Помню, как они пристально следили за ней даже на дискотеках. И вот сейчас я схлопотал от неё, но пока не могу сообразить, что за тотальная ненависть. Да только чутьё моё подсказывает, что ответ не понравится мне.

Сначала думал, что нужно выяснить у Любы, что происходит, но после того, как Ветер мне немного помял бока, идти к ней нет никакого желания. Что-то кроет моего старого друга. Но не только Ветер у меня здесь оставался знакомым. Есть ещё один товарищ, который был самый правильный среди нас и профессию выбрал себе правильную.

Руслан Рысев. Главный прокурор района. Продуманный, спокойный, но, как оказалось, в тихом омуте…

Но сейчас не об этом. Я всю ночь не мог заснуть, не потому что не хотел, а потому, что как только закрывал глаза, то, как кадры из кино, перед ними появлялись картины прошлого. Потерянные красные глаза Аллы, дрожащие губы. Как она пыталась оттолкнуть меня.

Я ведь тогда подумал, что у неё месячные были. Долго отмывался от этой грязи, сбивая руки в кровь. Факты говорили, что Шмель не врал, а сердце кричало — ложь.

Утром поднялся пораньше и поехал в цветочную лавку, где вчера встретил Аллу. Сидел в машине и ждал, когда она откроется. И дождался.

Алла подошла к лавке к десяти. Достала что-то из сумки, и только когда она отошла к двери, из-за её объёмного пуховика вылезла собачонка. Она кормила собаку!

Смотрю, как она улыбается, и дурею. Все функции организма отрубаются, улавливая только её движения. Как она поворачивает голову, как поправляет волосы, что тяжёлыми волнами выглядывают из-под шапки, как гладит собаку.

А как только она вошла в лавку, я, как тот пёс, пошёл за ней. Мне нужно просто посмотреть на неё вблизи, почувствовать её аромат и понять, что всё это просто отголоски прошлого. Она уже не та, да и я слишком закостенел в своей привычке жить так, как хочу.

На улице ощущался мороз, но мне стало жарко. Колокольчик дзинькнул над головой, и не успел я закрыть за собой дверь, как наткнулся на взгляд Цветаевой.

— Здравствуй, — проговорил спокойно, даже сам удивился.

Но вместо ответа я заметил, как бледность начала слишком проявляться на щеках Аллы. Руки, что держали вазу, задрожали, а в глазах — паника и страх. Она пошатнулась, а я испугался, что может упасть, и сделал к ней быстрый шаг.

— Не подходи! — крик стал настолько неожиданным, что я окаменел.

И это был непростой крик. Ужас, что читается на её лице, полностью отразился в её словах.

— Ал, — склонил голову, но вместо ответа она быстро начала отходить за прилавок.

— Не подходи, Дикоев. Никогда не подходи ко мне. А лучше, — Алла остановилась, пытаясь отдышаться. Такое чувство, что она только что марш-бросок сделала и не может выровнять дыхание. — Уходи лучше, — она схватилась за горло, растирая его, а я увидел как наяву, как держу её у стены за горло и хочу придушить, но не могу.

— Я поговорить хочу, — поднимаю руки перед собой, прикладываю невероятную силу, чтобы сделать шаг назад.

— А я не хочу. Нам не о чём разговаривать, — шепчет она, не переставая растирать горло.

— Цветаева, я просто хочу спросить. Один вопрос, — стараюсь не повышать голос, но моё терпение тоже на исходе.

— Уходи, — Алла уже хрипит.

Такое чувство, будто она заставляет себя дышать.

— Тебе плохо? — спрашиваю, но то, как она копошится в сумке, даёт понять, что она ищет что-то. — Я помогу.

— Нет! — уже даже не крик, а визг срывается с её губ.

— Да чтоб тебя, Алла! — гаркаю в ответ и, быстро подойдя, хватаю её сумку и высыпаю на прилавок содержимое.

Алла сразу хватает пачку таблеток и, достав одну, закидывает в рот. Глаза закрыты, веки дрожат, а на ресницах висят капли слёз.

Смотрю на неё вблизи и понимаю, что сердце огнём горит, а там, где когда-то образовалась дыра, становиться тепло. Она такая же красивая. Такая же притягательная, будто солнце, о которое хочется греться.

Но все эти сравнения быстро разбиваются о реальность, когда она распахивает глаза, а в них пустота.

— Ну и как тебе живётся со Шмелём? Хорошую партию выиграла? — спрашиваю то, что совершенно не планировал.

Не знаю, что я хотел увидеть в её взгляде, но только не шок и непонимание.

— При чём здесь Шмелёв? — спрашивает хрипло. — Ты за пятнадцать лет так и не успокоился, да, Дикоев? Сломал игрушку и решил, что я по рукам пойду? Или ты думал, что уже сдохла? — каждое слово, как удар, только я совершенно не понимаю, как защищаться.

— Какую игрушку, Цветаева?

— Ну а кто я для тебя была? Только малолетняя потаскуха, которую использовали по назначению. Такое ты сообщение мне прислал? — моё охренение достигает высшей точки.

— Что ты несёшь? — рычу.