Регентша поневоле.

Пролог.

Регентша поневоле
Пролог

Ингрид всегда считала, что жизнь — штука упрямая: если ты её не ведёшь, она тянет тебя за рукав туда, где шумнее, холоднее и, как правило, не спрашивает разрешения.
Она проснулась в шесть сорок пять — не по будильнику, а по привычке. Будильник был для слабаков и романтиков. Привычка — для женщин, которые вырастили детей, проводили их во взрослую жизнь, дождались внуков и при этом всё ещё помнили, где в доме лежит запасной ключ, где — аптечка, и у кого из семьи «снова странное настроение, потому что он не умеет говорить словами».
Потолок в спальне был ровный, белый, чистый, без трещин и сюрпризов. В этом было что-то успокаивающее. Ингрид несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь к дому — не к «дыханию», не к «шороху судьбы», а к вполне конкретным звукам: холодильник где-то в глубине кухни отщёлкнул реле, кот прошёл по коридору мягкими лапами, а в ванной наверху включилась вода — старший сын, значит, опять приехал рано и считает, что любая гостевая ванная должна принадлежать ему.
Она села, потянулась. Спина напомнила о возрасте, но без драматизма: просто обозначила своё мнение — как старшая родственница на семейном ужине. Ингрид провела ладонью по плечу, проверяя напряжение, и хмыкнула.
— Доброе утро, — сказала она вслух самой себе. — Сейчас я сделаю чай, а потом, если повезёт, мир на минуту прекратит пытаться мной командовать.
Чай был её религией. Кофе пах красиво, но вёл себя как невыносимый любовник: сначала обещает, потом нервирует, потом требует ещё. Чай был как хороший муж: стабилен, терпелив и не делает вид, что ты без него не справишься.
На кухне было светло. Сквозь занавеску пробивалось мягкое утреннее солнце, и столешница от этого казалась теплее, чем на самом деле. Ингрид поставила чайник, достала из шкафа любимую кружку — тяжёлую, с толстой стенкой, из которой чай держал температуру долго. Поставила рядом коробку с травяным сбором, который ей вчера принесла приятельница «от давления и для красоты лица». Ингрид, как человек с образованием и опытом, прекрасно знала, что чудеса в пакетиках не происходят. Но она любила ритуалы. Ритуалы — это когда ты говоришь мозгу: «Спокойно. Я здесь. Я управляю».
Телефон уже мигал уведомлениями. Ингрид даже не взяла его в руки. Она умела работать с людьми, которые держали нож у горла другого человека, и поэтому отлично знала, что уведомления — это тоже вид заложничества, только без крови. Она сделала глоток воды, вдохнула глубже, сдержанно, как на тренингах по дыханию, которые когда-то из любопытства прошла — и потом неожиданно использовала всю жизнь.
Из коридора раздался голос сына:
— Мам! Ты проснулась?
— Нет, — спокойно ответила Ингрид, не повышая голоса. — Я сейчас отвечаю из комы.
Сын показался в дверном проёме: высокий, слегка помятый, с волосами, которые он пытался уложить, но на них явно лежала печать «я отец двух детей и сдаюсь». Он улыбнулся виновато и привычно — так улыбаются мужчины, которые любят свою мать, но всё время надеются, что она «сегодня будет помягче».
— Я думал, ты ещё спишь. Нам надо поговорить.
— Конечно, надо, — сказала Ингрид и поставила чайник на плиту так аккуратно, будто это был документ в суде. — Если бы вам не надо было поговорить, вы бы не приезжали. Вы бы просто прислали смайлик.
Он прошёл к столу, сел, положил ладони на колени. Она отметила это машинально: ладони вниз — значит, хочет контролировать ситуацию, но готов слушать. Глаза бегают — волнуется. Щёки чуть напряжены — разговор будет семейный, а семейные разговоры для мужчин опаснее, чем переговоры с начальством.
— У нас с Мариной… — начал он.
— У вас с Мариной опять «у нас», — перебила Ингрид мягко, но точным тоном. — Хорошо. Давай так: сначала ты говоришь, что случилось. Потом я говорю, что я думаю. Потом ты не обижаешься на правду. Это сложно?
— Мам…
— Я задала вопрос. — Ингрид усмехнулась одним уголком губ. — И это тоже переговоры, дорогой. В переговорах важно отвечать на вопрос, а не уходить в эмоции.
Он выдохнул и, как человек, который заранее проиграл спор, кивнул.
— Сложно, — признал он.
— Отлично. Тогда начнём.
Она не была «строгой бабушкой» в стиле старых анекдотов. Она была женщиной, которая двадцать лет работала психологом-переговорщиком: слышала истерики, угрозы, обещания, слёзы и «я сейчас выйду в окно». Она не боялась эмоций. Она боялась лжи и самообмана. А семейная жизнь часто строится на том и другом.
— Марина хочет, чтобы мы переехали ближе к её маме, — сказал сын быстро, словно хотел отстреляться. — Говорит, ей тяжело одной. Детей водить, кружки… и вообще…
— «Вообще» — это слово людей, которые не знают, что конкретно им не нравится, — спокойно сказала Ингрид. — Продолжай.
— И… она говорит, что ты вмешиваешься.
Ингрид подняла бровь.
— Я вмешиваюсь? — переспросила она ровно, без повышений и театра. — Это интересно. Пример, пожалуйста.
Сын поёрзал.
— Ну… ты сказала ей вчера, что она слишком нежно воспитывает Артёма.
— Я сказала ей, что Артём швырнул игрушку в сестру и это не «выражение эмоций», а отсутствие границ, — уточнила Ингрид. — И ещё я сказала: «Если вы не ставите границы, ребёнок поставит их сам, но вам не понравится». Это было вмешательство?
Сын попытался улыбнуться.
— Ты это сказала таким тоном…
— Каким? — тут же спросила Ингрид. — Не бойся слова. Каким тоном?
— Как будто ты… — он замялся, — командир.
— Я и есть командир, — спокойно сказала Ингрид и сделала первый глоток чая. — Только не на поле боя. В семье. Потому что когда взрослые люди делают вид, что «всё само рассосётся», рассасывается обычно терпение и деньги. А проблемы остаются.
Она не испытывала злости на невестку. Марина была красивой, молодой, ухоженной и очень уставшей женщиной, которая хотела, чтобы мир был мягким. А мир, к сожалению, в мягкость не верил. Ингрид это знала. И потому говорила прямо. Марина воспринимала прямоту как агрессию. Классический сценарий, которым можно было бы кормить учебники.
— Ты хочешь, чтобы я перестала говорить? — спросила Ингрид сына.
Он посмотрел на неё так, будто боялся, что она сейчас превратится в ледяную статую и издаст приговор.
— Я хочу, чтобы… вы не ссорились.
— Прекрасное желание, — сказала Ингрид. — И в нём ровно ноль плана. Ты взрослый мужчина. Отец. Муж. Ты хочешь, чтобы две женщины перестали ссориться. Хорошо. Тогда ты берёшь на себя часть нагрузки и ответственности, чтобы Марина не была на грани. И ещё ты учишься говорить ей «нет», когда она пытается переложить свою тревогу на меня. Это понятно?
— Мам…
— Скажи «понятно», — строго, но без злобы.
Он улыбнулся обречённо:
— Понятно.
— Отлично. Теперь я скажу тебе одну вещь. — Ингрид наклонилась чуть вперёд. — Я не собираюсь воевать с твоей женой. Мне это не нужно. У меня нет лишних нервов на семейные спектакли. Но я не буду смотреть, как мои внуки растут без границ, а ты превращаешься в «мужчину в углу». Если Марина хочет переехать — пусть. Я не держу. Но пусть она не делает из меня виноватую. Это тоже понятно?
Он кивнул. И именно в этот момент Ингрид ощутила привычное внутреннее удовлетворение: разговор — ясный, без истерики, без пены. Люди иногда удивлялись, как она «строит». А она не строила. Она убирала туман.
Сын поднялся, обнял её, неловко, по-мужски, будто боялся, что она рассыплется. Ингрид похлопала его по спине.
— Иди, — сказала она. — И передай Марине, что я готова поговорить с ней нормально. Без войны. Но если она опять начнёт говорить «ты вмешиваешься», я вмешаюсь ещё сильнее. Потому что мне нравится это слово.
Сын засмеялся, и напряжение в нём чуть отпустило. А Ингрид отметила про себя: смеётся — значит, в голове появился воздух.
Когда он ушёл наверх собирать детей, Ингрид наконец взяла телефон. Сообщение от подруги — Лены.
«Ты сегодня идёшь? Мы обещали доделать стёганую жилетку. И я принесла новый чай. Не смей мне сказать, что у тебя дела!»
Ингрид улыбнулась.
Лена была из тех женщин, которые не спрашивают, «хочешь ли ты попробовать». Она просто берёт тебя за руку и тащит туда, где тебе потом неожиданно хорошо. Три года назад Лена затащила Ингрид на курсы по стёжке и ручному quilting’у — «для нервов и для красоты». Ингрид сначала сопротивлялась, говорила, что это не её, что у неё работа, что у неё семья, что у неё «серьёзная жизнь». Лена смотрела на неё, как на упрямого подростка, и говорила:
— Серьёзная жизнь — это когда у тебя есть руки, которые умеют делать тепло.
Ингрид тогда фыркнула. А потом обнаружила, что стёжка — это не про «милоту». Это про терпение, конструкцию, слои, тепло и прочность. Это идеально подходило ей.
Она ответила: «Иду. И не командуй мной. Я командую собой сама.»
Лена тут же прислала смайлик-корону.
Ингрид допила чай, переоделась: простые тёмные брюки, удобный свитер, волосы собрала в аккуратный хвост. Лицо в зеркале было лицом женщины, которая прожила много, но не позволила жизни сделать из неё жалобу. Серые пряди у висков она не красила — из принципа. Морщинки возле глаз были честными: они появлялись от смеха и усталости, а не от злобы. Глаза — внимательные, чуть ироничные. В них всегда было ощущение, что Ингрид всё видит и всё понимает, но не обязательно расскажет об этом сразу.
В машине она включила радио на фоне и ехала по привычному маршруту. Город жил своей жизнью: люди спешили, ругались, улыбались, несли кофе и пакеты, кто-то тащил ребёнка в садик, кто-то уже стоял в пробке и ненавидел мир. Ингрид смотрела на всё это без раздражения. Она давно перестала злиться на рутину. Рутинa — это стабильность. А стабильность — редкая роскошь.
Лена встретила её в мастерской на первом этаже старого здания. Там пахло тканью, чаем и чем-то сладким — кто-то явно принёс печенье, потому что женщины не умеют собираться без печенья, даже если это «только на час».
— Ну здравствуй, регентша, — бодро сказала Лена, целуя Ингрид в щёку. — Пришла строить нас?
— Я пришла строить жилетку, — ответила Ингрид. — Вас строить бессмысленно, вы безнадёжны.
Лена рассмеялась и подвинула к ней стул. На столе уже лежали лоскуты, иглы, нитки, ватин, линейки, мел. В углу стоял термос с чаем, рядом — две кружки. Одна — Ленкина, яркая, с надписью «я всегда права». Другая — Ингрид, спокойная, тяжёлая.
Они сели рядом, разложили детали жилетки. Лена болтала — о том, как её муж опять «всё понял по-своему», как соседка купила очередной фикус и «считает, что это духовный рост», как внучка сказала в садике, что у бабушки «характер как у генерала». Ингрид слушала, иногда вставляла короткие комментарии, от которых Лена хохотала, и одновременно работала: пальцы у неё были ловкие, точные. Игла входила в ткань уверенно, без суеты. Она любила этот процесс — он требовал внимания, но не требовал нервов.
— Вот скажи мне, — вдруг сказала Лена, прищурившись, — если бы тебя сейчас… ну, гипотетически… забросило куда-нибудь в прошлое, ты бы выжила?
Ингрид не подняла головы, продолжая ровно вести стежок.
— Я бы, во-первых, очень удивилась, — сказала она. — Во-вторых, спросила бы, где у них тут чай. А потом выжила бы. Почему?
— Да просто… — Лена махнула рукой. — Ты такая… собранная. И с языком острым. Тебя бы там или сожгли, или сделали королевой.
Ингрид наконец подняла глаза, посмотрела на Лену и усмехнулась.
— Меня нигде не сожгут, — сказала она. — Я слишком полезная. Люди не любят сильных женщин, но любят, когда сильные женщины решают их проблемы.
Лена хлопнула ладонью по столу:
— Вот! Вот это и есть твой характер. Ты не «мягкая», ты «эффективная».
— Я мягкая, — спокойно сказала Ингрид. — Просто у меня мягкость с зубами.
Они снова засмеялись. Где-то рядом другая женщина рассказывала, как пыталась «проработать обиду», но вместо этого съела четыре пирожных. Мир был обычным, тёплым, человеческим.
И именно поэтому боль в груди сначала показалась Ингрид странной ошибкой — как будто кто-то резко сжал её ребра изнутри. Она замерла на секунду, не двигая иглу, чтобы не уколоться.
Боль отдала в левую руку. В горло поднялась тяжесть. Воздух вдруг стал слишком густым.
Ингрид медленно положила иглу на ткань.
— Лена, — сказала она спокойно, без паники. Голос был ровный, но в нём появилась металлическая нота. — Позови кого-нибудь. Сейчас.
Лена мгновенно перестала улыбаться. Лицо у неё стало другим — собранным, тревожным.
— Ингрид? Что?
Ингрид попыталась вдохнуть глубже и поняла, что не может. Сердце било не так, как должно. Она знала этот набор симптомов. Она работала не только с психикой — она работала с людьми, которые падали в обморок на переговорах, с паническими атаками, с реальными приступами. Она знала, где психика, а где тело.
— Сердце, — коротко сказала Ингрид. — Не драматизируй. Скорую.
Лена вскочила, крикнула кому-то. Женщины вокруг замолчали. Кто-то начал суетиться, кто-то полез в сумку за таблетками. Ингрид подняла ладонь — жестом остановила.
— Ничего не пихать мне в рот, — сказала она строго. — Чай… нет. Воды — потом. Окно откройте.
Она держалась до последнего, потому что держаться — её профессия. Но боль разрасталась, будто внутри у неё расправлялись жёсткие кольца. Края зрения потемнели. Лена вернулась, схватила её за руку — пальцы холодные.
— Скорая едет! Ты слышишь?
Ингрид хотела ответить сарказмом, чтобы снять напряжение, хотела сказать: «Конечно, слышу, я же не умерла пока», — но голос не послушался.
Она почувствовала, как пальцы соскальзывают с ткани. Как тело становится тяжёлым. Как мир начинает уходить в сторону, будто кто-то поворачивает картинку.
Последнее, что она успела подумать — ясно, даже с насмешкой, будто сама себе подмигнула:
«Ну вот. Прекрасно. Я только начала стёганую жилетку. Если я сейчас умру, Лена мне этого не простит.»
Темнота накрыла быстро, без красивых эффектов.
А потом пришёл холод.
Не тот, который в городе пробирается под пальто и проходит после горячего чая. Это был холод, который лежал на коже, как влажная ткань, и не собирался уходить. Воздух пах не мастерской и печеньем — воздух пах дымом, сырой шерстью и чем-то тяжёлым, напоминающим лекарственные травы.
Ингрид попыталась открыть глаза.
Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали груз.
Голова гудела. Горло саднило. В груди сипло, будто внутри был песок. Она вдохнула — и кашель разорвал её, сухой, болезненный, с металлическим привкусом.
Чьи-то руки коснулись её лба — грубо, без нежности, проверяя жар. Чей-то голос сказал что-то на чужом языке, но в нём было знакомое: тревога и раздражение.
Ингрид дёрнулась, пытаясь подняться, но тело не слушалось. Тело было молодым — она это почувствовала сразу, по странной лёгкости конечностей и по тому, как иначе лежали кости. И при этом тело было слабым, измотанным болезнью.
Она заставила глаза открыться.
Над ней был не потолок её спальни. Над ней были тёмные балки, низко, близко. Свет — не электрический, а огонь, мерцающий, живой, от которого по стенам бегали тени людей. Пахло дымом, жиром, мокрой одеждой.
Рядом стояла женщина в грубой одежде — шерстяной, многослойной, с платком на голове. Лицо у неё было обветренное, руки — сильные.
— Проснулась, — сказала женщина. Слово Ингрид поняла не умом, а каким-то странным внутренним знанием, от которого по спине прошёл холодок.
Ингрид сглотнула. Попробовала заговорить.
— Где… я?..
Голос вышел хриплый, чужой. Но слова — русские. Нет. Не русские. Какие-то… понятные.
Женщина нахмурилась.
— Тише, госпожа, — сказала она. — Вы опять бредите. Простуда вас ломает. Лежите.
«Госпожа».
Ингрид перевела взгляд вниз. На своих руках она увидела не кольца, не маникюр, не кожу женщины пятидесяти пяти лет. Руки были другими — моложе, тоньше, но с трещинками от работы и холода. На ней была одежда — грубая рубаха, поверх — что-то плотное, простёганное, стянутое ремешком. Простёганное.
Она моргнула.
В голове вспыхнуло, ярко и ясно, без паники — только с удивлением, которое мгновенно сменилось тем самым сарказмом, что всегда спасал её от истерики.
«Ну конечно. Жилетка. Я же начала стёганую жилетку.»
Ингрид закрыла глаза на секунду, вдохнула осторожно, чтобы не сорваться в кашель, и произнесла мысленно:
«Ладно. Хорошо. Я проснулась. Я больна. Я не знаю где я. Но одно я знаю точно: если здесь конец лета, а у них простуда, значит, зима близко. И если никто не умеет готовиться к зиме правильно…»
Она открыла глаза и посмотрела на женщину рядом. Взгляд у Ингрид стал ясным и собранным.
— Сколько осталось до первых холодов? — спросила она.
Женщина удивлённо моргнула.
— Что?..
— До холодов, — повторила Ингрид, уже жёстче. — Сколько дней. И сколько у нас соли. И где у вас рыба.
Женщина растерянно открыла рот, а потом, словно впервые увидев в «госпоже» не больную вдову, а человека, который умеет приказывать так, что хочется выполнять, кивнула.
Ингрид выдохнула. Горло болело, грудь сипела, тело было слабым. Но в голове было тихо и ясно.
— Отлично, — прошептала она. — Тогда начнём.

Глава 1.

Глава 1

Ингрид проснулась во второй раз уже не так мягко.
Первый раз — когда открыла глаза и увидела балки. Второй — когда в горле встал колючий ком, а грудь сдавило так, будто кто-то подтянул ремень на два отверстия туже. Воздух входил короткими порциями, со свистом, и каждый вдох приносил привкус дыма, кислого пота, мокрой шерсти и чего-то ещё — густого, тяжёлого, как плохо вымоченная кожа.
Она лежала на боку, под грубым одеялом, которое пахло овцой и старым очагом. Под щекой — жёсткая подушка, набитая чем-то сухим и ломким, скорее всего соломой. Солома шуршала, и от этого шума в голове отзывалось тупым гулом.
Ингрид не стала вскакивать. Не стала делать резких движений. Это было одно из первых правил её профессии: не делай шаг, пока не знаешь, куда ступаешь. В её мире это означало — не провоцируй человека с оружием. Здесь — не провоцируй своё тело и окружающих.
Она вдохнула осторожно, заставила себя не кашлять сразу, удержала воздух, выдохнула медленно через нос. Дыхание получилось рваным, но она упрямо повторила ещё раз. В груди потеплело на палец — ровно настолько, чтобы мозг перестал бить тревогу каждым импульсом.
Рядом кто-то шевельнулся. Половицы в комнате скрипнули, и скрип был не «загадочный», а старый, привычный — деревянный звук дома, который давно живёт на ветру и сырости.
— Госпожа, — произнёс женский голос, и в этом голосе было всё: усталость, привычка, тревога и то раздражение, которое появляется, когда человек неделю не спит нормально из-за чьей-то болезни. — Не вставайте. Вас опять трясёт. Я принесла тёплое.
Ингрид открыла глаза.
Женщина стояла у изножья, держа в руках глиняную чашку. Её лицо было обветренным, кожа — натянутой, как у людей, которые большую часть жизни проводят на улице. Волосы убраны под платок. Одежда — многослойная, шерстяная, цвета земли. Руки — сильные, с короткими ногтями и шершавыми пальцами.
Ингрид отметила это автоматически: руки человека, который работает, не жалуется и не сюсюкает.
— Кто вы? — спросила она тихо.
Женщина моргнула.
— Я… — она запнулась, будто удивилась самому вопросу. — Астрид, госпожа. Вы меня не узнаёте?
Ингрид не показала удивления. Ни лицом, ни голосом. Только внутренне поставила галочку: Астрид. Имя нужно помнить. И помнить, как звучит и кому принадлежит.
— Я плохо себя чувствую, — сказала Ингрид. — У меня жар. Иногда я путаюсь. Не обижайся.
Слово «не обижайся» вышло неожиданно мягким. Она сама от него чуть внутренне усмехнулась: в её прежней жизни такое говорили людям в офисе, когда они опять делали из мухи слона. Здесь это могло прозвучать как слабость. Но она сказала его не ради мягкости — ради управления. Человек, которого ты не унижаешь, охотнее выполняет просьбы.
Астрид явно расслабилась: плечи опустились на миллиметр.
— Пейте, — сказала она. — Я растёрла мёд с луком. И тёплая вода с травой. Жар отступит.
Мёд с луком. Ингрид мысленно кивнула. Не чудо, но полезно: смягчает горло, даёт энергию. Лук — антисептик, если по-простому. Трава — какая? Надо будет спросить.
Она приподнялась, но не рывком. Тело слушалось с задержкой: будто между мыслью и движением стояла вязкая прослойка. Молодое тело — да, она это ощущала всё отчётливее: суставы не ныли, мышцы отзывались без привычных «а вот и я». Но болезнь сводила это преимущество на нет.
Астрид сунула ей чашку. Глина была горячей, пальцы обожгло. Ингрид перехватила осторожнее.
Запах ударил в нос: сладость мёда, резкость лука, влажная горечь травы. Она сделала маленький глоток. Горло обожгло, но приятно, и кашель поднялся не такой жестокий. Второй глоток — и в груди стало чуть легче.
— Хорошо, — сказала она честно.
— Я же говорю, — буркнула Астрид. — Вы упрямая, но умная.
Ингрид не улыбнулась широко, но уголки губ чуть поднялись. Упрямство — комплимент. Ум — тоже.
Она огляделась.
Комната была небольшая, по современным меркам — тесная. Низкий потолок, балки. В углу — очаг, не камин с красивой облицовкой, а открытый огонь в каменной нише, дым уходил через отверстие наверху, но часть всё равно гуляла в воздухе. Пол — доски, тёмные от времени. На стенах — шкуры, и не для красоты, а чтобы хоть как-то держать тепло. У дальней стены — сундук, тяжёлый, с железными накладками. Рядом — деревянная лавка, на ней лежали куски ткани, верёвка, моток шерсти.
Запахи смешивались: дым, жир, мокрая шерсть, человеческое тело. И ещё — солёный, сырой, холодный запах моря, который просачивался даже сюда, сквозь щели и стены. От этого запаха в голове возникло пространство: где-то совсем рядом вода, волны, ветер.
Ингрид повернула голову к маленькому узкому окну. Стекла не было. Был натянутый бычий пузырь или что-то подобное — мутное, пропускающее свет. Свет был серовато-жёлтым, мягким, без электрической резкости. Конец лета. Солнце уже не жарит, но ещё есть.
— Сколько сейчас времени? — спросила она.
Астрид нахмурилась.
— Утро, госпожа. До полудня далеко. Вы спали плохо, но жар снизился.
Значит, внутренний распорядок дня у них другой. Часы — роскошь. Ладно.
Ингрид снова сосредоточилась. Ей нужно было не «понять всё», а понять главное: где она, кто вокруг, что ей грозит.
— Астрид, — сказала она ровно, — принеси мне воды. И… скажи, где мой сын.
Слово «сын» вырвалось само, и оно прозвучало так естественно, будто она говорила его всю жизнь. Это было неприятно и полезно одновременно. Неприятно — потому что мозг не любит, когда ему подсовывают готовые ответы. Полезно — потому что значит, тело и память здесь помогают.
Астрид мгновенно переменилась в лице: тревога стала мягче, как будто Ингрид наконец сказала что-то правильное.
— Лейв внизу, — ответила она. — Жмётся к двери, как щенок. Я его отгоняла, но он не уходит. Боится, что вы опять… — она запнулась.
Ингрид не спросила «опять что». Она и так понимала: боялся, что она умрёт. Это был страх ребёнка, который уже потерял отца и теперь держится за мать, как за последнюю опору.
Внутри что-то дрогнуло. Не сентиментальность, нет. Скорее — чувство ответственности, привычное, тяжёлое и ясное: если у тебя есть человек, который от тебя зависит, ты не имеешь права разваливаться.
— Пусть придёт, — сказала Ингрид.
Астрид сомневалась секунду. Потом кивнула, вышла. Половицы скрипнули.
Ингрид осталась одна на несколько вдохов. Она снова сделала дыхательный цикл, как учила себя делать в моменты, когда человек напротив начинал «качать» эмоции. Сейчас напротив был не человек, а сама реальность.
Она попыталась вспомнить. Не прошлую жизнь — её она помнила слишком хорошо. Попыталась вспомнить чужую — ту, которая должна была принадлежать этому телу. В голове всплывали обрывки: солёные руки мужчины, запах рыбы, тяжесть мокрой одежды, какой-то смех… затем пустота. Пустота и боль — как провал, как разрыв. И потом — холод и кашель.
Муж погиб в море. Это она знала — это было уже внутри неё, как факт. И знала ещё одно: здесь власть не даётся «по справедливости». Её берут, удерживают, защищают.
Дверь скрипнула. В комнату вошёл мальчик.
Ему было лет шесть — ровно так, как она и хотела в своём воображении, только сейчас это было не воображение. Светлые волосы, чуть темнее мёда, взъерошенные, как после сна и ветра. Кожа светлая, нос немного в веснушках. Глаза — голубые, прозрачные. Он был одет в шерстяную тунику и что-то вроде короткой стёганой жилетки поверх — простёганная ткань, грубая, но действительно практичная.
Он стоял на пороге, не решаясь войти. В руках он держал маленькую деревянную фигурку — то ли кораблик, то ли конёк. Пальцы сжимали её так, будто она могла удержать мир на месте.
— Мама? — выдохнул он.
Сердце у Ингрид сжалось — не от боли, а от неожиданности простого слова. В её настоящей жизни её давно называли иначе: «мама» — да, но не так, не таким голосом. Её внуки называли её «бабушка», её дети — «мам», когда было надо, а когда не надо — «мы заняты». Это «мама» было отчаянным, настоящим.
Она не стала сюсюкать. Не стала говорить сладкие фразы. Дети не любят фальшь. Дети чувствуют её быстрее взрослых.
— Иди сюда, — сказала она спокойно. — Я жива. Слышишь? Жива.
Мальчик вздрогнул, будто разрешили то, что он боялся сделать, и бросился к ней. Не просто подошёл — влетел. Уткнулся лбом в её грудь, обхватил руками так крепко, что у Ингрид снова поднялся кашель, но она не отстранила.
Она погладила его по волосам. Волосы были мягкие, чуть влажные от пота. От него пахло дымом, молоком и улицей.
— Не уходи, — прошептал он.
— Я не ухожу, — сказала Ингрид. — Я просто болела. Теперь буду лучше.
Она чувствовала, как он дрожит. Маленькое тело, напряжённое, как натянутая струна.
— Папа… — выдохнул он и замолчал.
Вот оно. Вот самый острый нож, который сейчас торчит в этой жизни.
Ингрид не стала говорить «всё будет хорошо». Такие слова ничего не стоят.
— Папы нет, — сказала она тихо и ровно, так, как говорила людям о смерти родственников, когда они были в шоке. — И нам с тобой надо жить дальше. Ты слышишь меня?
Мальчик кивнул, не поднимая головы.
— Ты сильный, — добавила Ингрид. — Я вижу.
Она сказала это не как ласковую похвалу. Она сказала это как приказ: будь сильным.
Мальчик поднял глаза. В этих голубых глазах была пустота и страх, но и что-то ещё — цепкость. Он хотел верить.
— Ты не будешь… — он не договорил.
— Умирать? — спокойно завершила Ингрид. — Я постараюсь не делать тебе такую гадость.
Мальчик моргнул. Потом на его лице на секунду мелькнула улыбка — маленькая, будто он сам испугался, что улыбнулся.
— Гадость, — шепнул он и прижался снова.
Ингрид позволила ему. Внутри у неё возникло странное чувство: будто её закрепили на месте. Вот она, точка опоры. Ребёнок. Наследник. Причина.
Дверь снова открылась, вошла Астрид, за ней — старик.
Старик был сухой, жилистый, с серой бородой и глазами, которые смотрели как ножи: коротко, точно, оценивающе. Одежда — простая, но аккуратная. На поясе — нож. Он остановился у входа, не подходя.
— Госпожа, — сказал он, и в его голосе не было лести. Было уважение, выработанное привычкой, и тревога, которую он прятал. — Я рад, что вы открыли глаза.
Ингрид посмотрела на него внимательно.
— Кто вы? — спросила она.
Старик моргнул, будто вопрос обидел его, но он сдержался.
— Торстейн, — ответил он. — Управляю хозяйством. Пока вы… лежали. Мы думали…
Он не договорил. Ему не хотелось говорить «думали, вы умрёте», потому что рядом ребёнок. Умный старик.
Ингрид кивнула.
— Торстейн, — повторила она, фиксируя имя. — Хорошо. Я буду задавать вопросы. Ты будешь отвечать. Без украшений. Сможешь?
Его глаза чуть сузились. Он привык говорить с госпожой, которая, вероятно, до этого не задавала вопросов таким тоном. Он привык к прежней вдове. А теперь перед ним была она — и не она.
— Смогу, — сказал он.
— Сколько у нас людей? — спросила Ингрид.
Торстейн явно ожидал другого. Сочувствия, жалости, молитв. Он замешкался.
— В доме — семь душ, считая вас и мальчика. Внизу ещё трое работников. Двое рыбаков живут отдельно, но приходят по необходимости. Есть старуха Сигрид, она помогает с травами и… с детьми.
Ингрид кивнула. Сигрид — ещё одно имя.
— Запасы? — коротко.
Торстейн выдохнул.
— Мало соли. Рыба есть, но её надо ловить и сушить. Зерна — не много. Мясо… — он не стал говорить «плохо», но оно было слышно.
— Когда первые холода? — спросила Ингрид.
— Может через три недели, может через четыре. Ветер уже меняется.
Ингрид посмотрела на Лейва. Он слушал, хотя пытался делать вид, что не слушает. Умный. Опять плюс.
— Лейв, — сказала она.
Мальчик поднял глаза.
— Иди к Астрид, — попросила она. — Мне надо поговорить с Торстейном.
Лейв не двинулся.
Ингрид не повысила голос. Не стала давить силой. Просто наклонилась ближе и сказала так, чтобы услышал только он:
— Если ты будешь здесь, ты будешь бояться. А мне нужно, чтобы ты был смелый. Понял?
Лейв сглотнул. Потом медленно отпустил её и шагнул к Астрид. Астрид тут же взяла его за плечи, словно хотела удержать.
Когда они вышли, Ингрид выдохнула. В груди снова заскребло, но она удержала кашель.
— Теперь, — сказала она, глядя на Торстейна, — слушай внимательно. Я не знаю, что я говорила раньше. Я была больна. Я могла быть глупой. Но сейчас у нас конец лета. Через три-четыре недели будет холод. Если мы сейчас не начнём готовиться, зимой у нас будут проблемы. Большие.
Торстейн молчал. Его взгляд стал ещё внимательнее.
— Вы всегда это знали, госпожа, — сказал он осторожно. — Но… вам было трудно…
Ингрид поняла. Прежняя вдова, видимо, не держала дом. Вдовство, боль, возможно, страх. Или просто характер. Или ей никто не помогал. Теперь это не важно.
— Теперь будет легче, — сухо сказала Ингрид. — Потому что я буду спрашивать, считать и приказывать.
Она не сказала «я из другого времени». Не сказала «я знаю лучше». Она сказала то, что здесь имело цену: я беру ответственность.
— Соль, — продолжила она. — Сколько?
Торстейн назвал примерно. Ингрид попросила показать.
— Сегодня, — сказала она, — ты соберёшь всех. Мне нужен список: кто что умеет, кто где работает, кто ленится, кто пьёт, кто ворует. Не делай вид, что никто не ворует. Воруют всегда. Скажешь мне правду — я буду решать спокойно. Скажешь ложь — будет хуже.
Торстейн кашлянул, будто хотел возразить, но не решился.
— Рыба, — продолжила Ингрид. — Мы ловим больше. Мы солим. Мы сушим. Мы делаем… — она поискала слово попроще, — мы варим рыбу в жире и складываем в глиняные сосуды, чтобы держалась дольше. У вас есть жир?
— Есть немного тюленьего, — сказал Торстейн осторожно.
— Подойдёт, — кивнула Ингрид. — И ещё. Сбор трав и корней. Сейчас, пока не замёрзло. У вас есть кто-то, кто знает, что собирать?
— Сигрид, — сказал Торстейн.
— Приведи её ко мне, — приказала Ингрид. — И ещё. Шерсть. Сколько овец?
Торстейн назвал.
— Значит, — сказала Ингрид, — будем делать стёганые одеяла. И стёганую одежду. Не только меха. Меха тяжёлые и мокнут. Нужен слой, который держит тепло. У вас есть ткань?
Торстейн посмотрел на неё, как на сумасшедшую.
— Госпожа… ткань — дорого.
— Я знаю, — спокойно сказала Ингрид. — Поэтому мы используем то, что есть. Старые рубахи. Старые мешки. Всё, что можно. Мы набьём их шерстью, сухой травой, чем есть. Главное — слой.
Она говорила уверенно, но внутри держала себя в руках. Она не знала наверняка, какие здесь ткани, сколько, как они шьют, что считается нормой. Ей нужно было увидеть, а потом корректировать.
— И ещё, — сказала она, глядя прямо. — Чистота.
Торстейн нахмурился.
— Госпожа?
— У вас люди болеют, — сказала Ингрид. — Я болею. Простуда — ладно. Но если зимой начнётся воспаление, если раны начнут гнить, если дети будут поносить… вы потеряете людей. Я не хочу терять людей.
Торстейн молчал. Он явно не привык, что госпожа говорит о людях как о ценности, а не как о мебели.
— Кипятить воду, — продолжила Ингрид. — Мы будем пить тёплую воду и чай из трав. Не из лужи. Руки мыть. Хоть иногда. Я знаю, что это звучит как каприз, но это не каприз. Это жизнь.
— Мы моем руки, — буркнул Торстейн.
— Тогда почему у вас запах в комнате, как в овчарне? — спокойно спросила Ингрид.
Торстейн покраснел. И тут Ингрид впервые почувствовала удовольствие от ситуации. Да, она была больна. Да, она непонятно где. Но человеческая глупость везде одинакова. Это успокаивало.
— Понял, — буркнул он. — Я… распоряжусь.
— Хорошо, — сказала Ингрид. — Теперь покажи мне дом. И… — она кашлянула, прикрывая рот. — Где кухня.
Торстейн кивнул, вышел, позвал кого-то. Через минуту Астрид вернулась с Лейвом. Мальчик снова потянулся к Ингрид, но уже не так отчаянно.
— Мама, — тихо сказал он.
Ингрид посмотрела на него.
— Ты со мной, — сказала она. — Но будешь слушаться. Потому что нам надо много сделать.
Лейв кивнул серьёзно, как маленький взрослый.
Торстейн повёл их вниз. Лестница была крутая, ступени — узкие. Ингрид держалась за стену, чувствуя пальцами шероховатость дерева. Под ногами — пыль, песок, что-то липкое. Она не стала комментировать. Пока.
Первый этаж был просторнее, но темнее. Огонь горел в очаге. В воздухе висел дым. На лавке сидели две женщины, что-то чистили. На полу лежали рыболовные сети. У стены висели связки сушёной рыбы. В углу — бочки, одна открыта, в ней что-то кислое.
Запах ударил в нос резче: рыба, соль, кислота, жир. И человеческий запах — люди тут жили плотнее, чем в её мире, и мылись, вероятно, реже.
Она увидела кухню — точнее, то, что называлось кухней. Очаг, котёл, деревянный стол, ножи, доска. Мухи, да. Мухи были везде. Ингрид мысленно выдохнула.
— Астрид, — сказала она тихо, — где у вас тряпки?
— Тряпки? — не поняла та.
— Чтобы протирать, — пояснила Ингрид. — И где зола.
Астрид указала.
Ингрид кивнула. Зола — щёлочь, можно делать мыльный раствор. Не сразу, но можно. Сейчас хотя бы протирать и кипятить.
Лейв держал её за руку и смотрел на всё широко раскрытыми глазами.
— Мама, ты злиться не будешь? — спросил он вдруг, очень тихо.
Ингрид наклонилась к нему.
— Я буду злиться, — честно сказала она. — Но не на тебя. На взрослых, которые ленятся.
Лейв подумал.
— Тогда я буду не лениться, — сказал он.
— Отлично, — ответила Ингрид. — Ты мне нравишься.
Она сказала это легко, почти шутливо, но мальчик расправил плечи.
Торстейн остановился у двери, которая вела наружу.
— Там берег, — сказал он. — И лодки.
Ингрид вышла.
Ветер ударил в лицо. Сразу, резко, холодновато. Воздух был влажный, солёный. Перед ней открылось море — не гладкое, нет. Волны шли тяжело, с белой пеной на гребнях. Вдалеке вода темнела, и над ней висели низкие облака. Берег был каменистый. Скалы уходили вправо, и на одном уступе действительно стояло что-то, похожее на маленькую крепость: каменное строение, грубое, с башней, не декоративное, а утилитарное. Укрепление, где можно держаться, если придут чужие.
Ингрид стояла и смотрела, чувствуя, как внутри поднимается не страх, а холодная ясность.
Вот оно. Реальность.
— Красиво, — сказала она вслух.
Торстейн хмыкнул.
— Красиво, когда шторм не забирает людей.
Ингрид кивнула. Муж погиб в море. Значит, море здесь — и кормилец, и убийца.
Лейв сжал её руку сильнее.
— Папа там, — сказал он, глядя на воду.
Ингрид присела перед ним на корточки, насколько позволяли слабость и головокружение.
— Слушай меня, — сказала она спокойно. — Море забрало твоего отца. Но море нас кормит. Мы не будем ненавидеть море. Мы будем его уважать. И будем готовиться.
Лейв глотнул воздух. Его губы дрогнули, но он кивнул.
— Мы будем готовиться, — повторил он.
— Умница, — сказала Ингрид и погладила его по щеке. — Теперь покажи мне, где вы сушите рыбу.
Так они и начали.
Не с красивых речей. Не с паники. Не с «я из другого времени». С простого: где сушат рыбу.
Пока Торстейн показывал навесы и крючья, Ингрид задавала вопросы. Не слишком много, чтобы не вызвать сопротивления. Но достаточно, чтобы собрать картину.
Соль действительно была на исходе. Рыбаки ловили, но часть улова уходила на обмен. Зерна мало. Овцы есть, но шерсть часто продавали. Люди были привычны к бедности и к тому, что зима — лотерея.
Ингрид не любила лотереи. Она любила систему.
Вернувшись в дом, она попросила принести Сигрид.
Сигрид пришла быстро — старуха, маленькая, сухая, с глазами, как у птицы: быстрые и цепкие. На шее у неё висел мешочек с травами. Руки пахли землёй.
— Госпожа, — сказала она и внимательно посмотрела на Ингрид. — Вы проснулись иначе.
Ингрид задержала взгляд. Старуха не глупа. Старуха заметит перемены быстрее остальных.
— Я болела, — сказала Ингрид. — Теперь я думаю яснее. Мне нужны травы. Список. Что мы собираем сейчас, что сушим, что оставляем на зиму.
Сигрид кивнула, не задавая лишних вопросов.
— Мёд есть? — спросила Ингрид.
— Немного, — ответила старуха.
— Беречь, — сказала Ингрид. — Лук есть?
— Есть.
— Хорошо. Чеснок?
Сигрид удивилась.
— Чеснок… есть, но мало. Не любят его.
Ингрид усмехнулась.
— Пускай не любят. Зимой полюбят.
Торстейн фыркнул, будто хотел возразить, но промолчал.
Ингрид чувствовала, как начинает работать её привычный механизм: наблюдение, оценка, мягкое давление, саркастические ремарки, которые снимают напряжение, но оставляют власть за ней.
Она не устраивала революцию. Она делала то, что умеет: распределяла роли.
— Торстейн, — сказала она, — к вечеру я хочу видеть людей. Всех. И я хочу, чтобы у каждого было занятие на завтра. Рыба, соль, сушка, шерсть, утепление. Не будет так, что половина сидит и смотрит, как другая половина работает.
— Люди устают, — осторожно сказал Торстейн.
— Люди умирают, когда не работают, — спокойно ответила Ингрид. — Я выбираю усталость.
Торстейн посмотрел на неё долго, потом кивнул. В этом кивке было согласие и страх — страх, что она действительно будет требовать.
Ингрид поднялась, чувствуя, как ноги слегка подкашиваются. Болезнь ещё держала. Ей нужно было восстановиться, но времени не было. В конце лета времени никогда нет.
Лейв снова подошёл к ней и тихо взял за руку.
— Мама, ты снова уйдёшь спать? — спросил он.
Ингрид посмотрела на него, на его напряжённое лицо, на глаза, в которых страх сидел глубоко.
— Я отдохну, — сказала она. — Но ты будешь рядом. И Астрид будет рядом. И никто не даст тебе бояться одному. Понял?
Лейв кивнул, но не отпустил.
Ингрид сжала его пальцы.
— И ещё, — сказала она тихо, с той самой иронией, которая была её оружием. — Если ты будешь всё время на мне висеть, я стану кривой. А мне ещё управлять этим домом.
Лейв моргнул, потом тихо хихикнул.
— Кривой мамой? — спросил он.
— Да, — серьёзно сказала Ингрид. — Представь: кривая мама и кривой регент. Это будет позор на весь фьорд.
Лейв засмеялся уже громче, а Астрид, которая стояла рядом, неожиданно тоже улыбнулась — быстро, будто поймала себя на улыбке и смутилась.
Ингрид отметила: юмор работает. Даже здесь.
Она вернулась в свою комнату. Астрид принесла ещё тёплого питья. На этот раз — травяной отвар, горький. Ингрид выпила, поморщилась.
— Что это? — спросила она.
— Тысячелистник, — ответила Астрид. — И ещё корень.
Ингрид кивнула. Горечь — нормальная. Главное, чтобы не яд.
Она попросила миску с тёплой водой и тряпку. Астрид принесла, глядя удивлённо.
Ингрид, не объясняя, протёрла себе руки, лицо, шею. Вода стала серой. Она увидела это и внутренне выдохнула: вот почему в комнате такой запах. Люди жили в грязи, потому что так было «обычно».
— Астрид, — сказала она, — когда у вас последний раз мыли пол?
Астрид моргнула.
— Пол?..
— Пол, — повторила Ингрид. — Не сегодня. Не завтра. Но скоро. И кипятите воду. Пусть будет котёл. Пусть стоит на огне. Тёплая вода — это не роскошь. Это меньше болезней.
Астрид смотрела на неё, как на странное явление природы, но кивнула.
— Вы… другая, — сказала она тихо.
Ингрид посмотрела на неё.
— Я стала умнее после болезни, — ответила она. — Бывает.
Астрид не спорила. Она слишком была рада, что госпожа не умирает.
Лейв забрался на край кровати, сел, прижав к себе фигурку. Он явно хотел не спать, а охранять её взглядом.
— Лейв, — сказала Ингрид, — ты ел?
Он мотнул головой.
— Тогда иди вниз и ешь, — приказала Ингрид. — Иначе ты будешь слабый. А мне нужен сильный наследник.
Слово «наследник» он понял. Он выпрямился.
— Я буду сильный, — сказал он и слез с кровати.
— Вот и молодец, — сказала Ингрид. — И не забудь вымыть руки.
Лейв остановился.
— Мыть? — спросил он.
Ингрид подняла бровь.
— Да. Руки. Вода. Тряпка. Ты же не хочешь быть наследником, который пахнет рыбой?
Лейв сморщил нос.
— Не хочу, — признался он.
— Тогда иди, — сказала Ингрид. — И запомни: рыба — для еды, а руки — для чистоты.
Лейв ушёл, явно гордый поручением.
Когда она осталась одна, Ингрид наконец позволила себе несколько минут тишины.
Она лежала, слушая звуки дома. Внизу говорили, стучали, кто-то двигал бочку. Огонь потрескивал. За окном слышался ветер и далёкий гул волн.
Она закрыла глаза и попыталась снова вспомнить момент перехода. Сердечный приступ. Темнота. И вот она здесь. В теле молодой вдовы, у моря, в доме, где люди не умеют мыть руки и не считают соль.
Смешно? Смешно. Если бы ей кто-то рассказал, она бы сказала: «Иди лечись, дорогой, ты перегрелся на солнце». А теперь она сама — в этом.
Она почувствовала, как внутри поднимается паника — тонко, как холодная игла. В голове вспыхнули мысли: «А если я не справлюсь? А если это бред? А если я умру здесь от простуды?»
Ингрид взяла эту панику за шкирку — как брала в переговорной истерику — и сказала себе чётко:
«Стоп. Ты жива. У тебя есть ребёнок. У тебя есть дом. У тебя есть люди. У тебя есть три-четыре недели до зимы. Делай дело.»
Паника отступила, потому что мозг любит задачи.
Ингрид встала. Не сразу, медленно. Села, опустила ноги на пол. Пол был холодный, даже в конце лета. Она натянула обувь — грубую, кожаную. И пошла вниз.
Люди внизу замолчали, когда увидели её. В их взглядах было всё: удивление, страх, ожидание, недоверие. Они привыкли к госпоже, которая лежит и кашляет. А теперь госпожа стоит на ногах и смотрит так, будто знает, что делает.
Ингрид ощутила, как её внутренний стержень выпрямился.
— Слушайте, — сказала она, не крича, но так, что слышали все. — Я жива. Это хорошая новость. Плохая новость — скоро зима. И если мы сейчас не начнём готовиться, зимой мы будем голодные и больные. А я не хочу быть голодной и больной. Вы хотите?
Люди переглянулись.
— Нет, госпожа, — сказал кто-то.
— Отлично, — кивнула Ингрид. — Тогда мы будем работать. Торстейн будет говорить, кто куда. А если кто-то думает, что можно лениться… — она сделала паузу и посмотрела прямо на одного широкоплечего мужчину, который слишком уверенно стоял в стороне, — …то я могу придумать вам занятие отдельно. Очень интересное. Вы меня поняли?
Мужчина отвёл глаза. Люди снова переглянулись, и по их лицам прошёл едва заметный ропот — не против, а скорее удивление: госпожа стала другой.
Ингрид почувствовала, как внутри у неё появляется то самое чувство, которое она любила и ненавидела одновременно: власть.
Не ради удовольствия. Ради выживания.
— А теперь, — сказала она чуть мягче, — принесите мне еды. И чай.
Люди моргнули.
— Чай? — переспросила одна женщина.
Ингрид посмотрела на неё.
— Тёплый напиток, — уточнила она. — Из трав. И если у вас есть что-то похожее на мяту — несите. Я люблю чай. Это выгодно даже здесь.
Несколько человек улыбнулись — осторожно, как будто не были уверены, можно ли улыбаться госпоже. Но улыбнулись.
Ингрид заметила это и отметила: значит, можно будет через юмор держать людей в работе. Отлично.
Она села на лавку, чувствуя слабость и жар, но не показывая этого. Рядом тут же появился Лейв с миской. Он протянул ей кусок хлеба и что-то вроде рыбы.
Хлеб был плотный, тяжёлый. Рыба — солоноватая и пахла сильно. Ингрид взяла, попробовала. Вкус был грубый, но еда есть еда. И сейчас ей нужно было есть, чтобы держаться.
Она увидела грязные руки у людей и снова вздохнула. Ладно. Не сегодня. Не всё сразу.
Она подняла глаза на Лейва.
— Ты руки вымыл? — спросила она.
Лейв показал ладони.
— Вымыл, — сказал он гордо.
— Отлично, — кивнула Ингрид. — Тогда ты мой главный помощник.
Лейв расправил плечи так, будто ему выдали меч.
Ингрид посмотрела вокруг ещё раз. Дом. Люди. Очаг. Сети. Бочки. Запах моря.
Она чувствовала себя странно: как будто её выбросило на чужой берег без инструкции, без карты, без телефона. Но у неё было то, чего не было у многих: опыт жить с давлением и не распадаться на куски.
Она сделала глоток травяного напитка. Он был горький, но тёплый.
— Ну что, — тихо сказала она себе, так, чтобы никто не услышал. — Добро пожаловать, Ингрид. Теперь ты регентша. Поневоле.
И в этот момент, где-то далеко за стенами, над морем поднялся порыв ветра. Он принёс холодный запах штормовой воды — предупреждение о том, что время идёт.
Ингрид не собиралась терять ни дня.

Глава 2.

Глава 2

Утро в доме началось не с крика, не с суеты и не с привычной человеческой ленивой раскачки. Оно началось с запаха сырости.
Ингрид проснулась раньше всех — не потому, что выспалась, а потому, что тело замёрзло. Холод здесь был не резкий, не зимний, а ползучий. Он проникал медленно, через щели, через камень, через влажные доски пола. Сначала холод касался ступней, потом поднимался выше, под одежду, и только потом человек понимал, что лежит уже не расслабленно, а напряжённо, словно всё время готовится согреться.
Она лежала неподвижно и слушала.
Дом жил своими обычными звуками: редкие шаги внизу, треск угля в очаге, тихий кашель кого-то в соседнем помещении, шорох ткани. Ни одного резкого звука. Люди привыкли вставать рано и двигаться тихо, чтобы не тратить лишних сил.
Воздух был тяжёлый. Не затхлый — именно влажный. Как будто стены впитывали сырость моря и отдавали её внутрь. В носу ощущался слабый привкус соли и дыма.
Ингрид сделала медленный вдох. В груди ещё оставалась тяжесть, но кашель уже не рвал дыхание. Тело явно шло на поправку. Молодое тело восстанавливалось быстрее — это она чувствовала ясно и с лёгким профессиональным интересом. Организм боролся, и боролся хорошо.
Она села.
Соломенный матрас под ней был прохладный. Простёганое одеяло тяжёлое, но тепло в нём держалось плохо — значит, наполнение редкое или сбитое. Стежка грубая, неравномерная. Швы тянут ткань. Тепло распределяется плохо.
Отметка. Переделывать.
Она подняла руку к волосам. Плотная светлая коса лежала на плече. Молодая кожа шеи, гладкая. Пальцы провели по ключице — ни лишней мягкости, ни привычной возрастной тяжести. Молодое тело давало силу, но требовало нового привыкания. Центр тяжести иной. Мышцы реагируют иначе.
Она медленно поднялась.
Пол холодный, доски слегка влажные. Пятки сразу почувствовали это. Значит, влага поднимается снизу. Возможно, нет полноценного настила или вентиляции под полом. Нужно проверить подклеть или подполье — если оно есть.
Она накинула шерстяную накидку, закрепила пояс. Одежда тяжёлая, многослойная, но тепло удерживает неравномерно. В плечах — жарко, в пояснице — холодно.
Снова отметка.
У двери она остановилась. Прислушалась.
Шаги лёгкие, осторожные. Ребёнок.
Она открыла.
Лейв стоял снаружи, босой, в длинной рубахе, которую явно надел впопыхах. Волосы растрёпаны, глаза серьёзные и внимательные.
Он смотрел не просто на неё — он изучал.
Ингрид сразу это увидела.
Он не бросился к ней. Не обнял. Он стоял и ждал.
Проверял.
Дети чувствуют изменения не словами. Они смотрят на дыхание, на паузы, на взгляд. На то, как взрослый держит плечи, как двигает руками. Лейв сейчас сравнивал. Вчерашнюю мать — и сегодняшнюю.
Ингрид не стала подходить первой. Не стала тянуться. Она просто посмотрела на него спокойно, ровно.
— Ты рано встал, — сказала она.
Лейв чуть наклонил голову.
— Ты тоже.
Он не сказал «мама». Он сказал «ты».
Проверка продолжается.
— Я замёрзла, — спокойно ответила Ингрид. — Хотела посмотреть, где теплее.
Он молчал. Потом сделал шаг внутрь комнаты. Подошёл ближе. Очень медленно поднял руку… и коснулся её запястья.
Тёплая кожа. Живая. Не горячая от жара.
Он выдохнул.
— Ты не горишь, — сказал он тихо.
Ингрид почувствовала, как внутри что-то сжалось. Ребёнок измерял её температуру рукой. Значит, раньше он уже делал это много раз. Значит, боялся, что она снова начнёт гореть в жару и перестанет отвечать.
Она осторожно перевернула ладонь и накрыла его пальцы.
— Не горю, — подтвердила она.
Он не улыбнулся. Но напряжение в плечах немного ушло.
— Ты другая, — сказал он прямо.
Вот так. Без обходов.
Ингрид не отвела взгляд.
— Я болела, — сказала она. — После болезни люди меняются. Ты тоже меняешься, когда долго болеешь.
Он подумал.
— Ты говоришь иначе.
— Возможно.
— Ты смотришь иначе.
— Возможно.
Он долго молчал. Потом спросил:
— Это плохо?
Ингрид покачала головой.
— Это полезно, — сказала она.
Он снова подумал. Потом кивнул.
Этого было достаточно. Пока.
Внизу было теплее, но ненамного. Очаг уже горел. Над ним висел котёл. Вода внутри чуть колыхалась от слабого кипения.
Ингрид подошла ближе и остановилась.
Запахи.
Кислая рыба. Старый жир. Дым. Мокрое дерево. Прелые травы. Немытая шерсть. Человеческие тела.
Она не поморщилась. Но внутри чётко отметила: бактериальная нагрузка высокая.
На столе лежали ножи. Один с засохшими остатками вчерашней разделки. Рядом доска, тёмная, липкая на вид. В углу стояла бочка с водой. Поверхность мутная. На стенках — слизистый налёт.
Ингрид подошла ближе, посмотрела внутрь. Понюхала.
Стоячая вода. Давно не меняли. Возможно, доливают сверху.
Отметка: источник инфекции.
Она обернулась.
— Астрид.
Женщина появилась сразу, словно ждала.
— Да, госпожа.
— Эту воду выливаем. Бочку моем. Кипяток сюда. Сегодня.
Астрид открыла рот, чтобы возразить — потом закрыла. Кивнула.
Ингрид взяла нож, провела пальцем по лезвию. Потом по рукояти. Липкость. Жир. Частицы ткани.
— После каждой разделки — кипяток. Или горячая зола. Поняла?
— Да…
Астрид смотрела на неё настороженно. Не сопротивляясь — но не понимая, зачем столько усилий.
Ингрид не объясняла. Объяснения не работают, пока человек не видит результат.
После короткой еды — если это можно было назвать завтраком — Ингрид вышла во двор.
Ветер холоднее, чем вчера. Воздух плотный, влажный. На языке чувствуется соль. С моря тянет равномерно, без порывов. Это значит — погода пока стабильная.
Она прошла вдоль стены дома, медленно, внимательно.
Камень грубый, между блоками мох. Мох влажный. Значит, стена постоянно впитывает воду. Нужна дополнительная внутренняя обшивка или хотя бы слой ткани и шерсти.
Она обошла дом полностью.
С северной стороны — сильнее всего чувствуется сырость. Там меньше солнца. Там будут потери тепла максимальные.
Отметка.
Торстейн нашёл её у хозяйственных построек.
— Госпожа.
Она повернулась.
— Подвалы, — сказала она.
Он повёл её к низкой двери, почти вровень с землёй. Дверь тяжёлая, разбухшая от влаги.
Внутри пахло землёй.
Не просто землёй — сырой, холодной, плотной. В подвале было темно, прохладно и очень влажно. Стены каменные, с каплями воды. Пол — утрамбованная глина.
На полках — мешки, корнеплоды, бочки. Некоторые мешки уже начали плесневеть по краям.
Ингрид медленно обошла всё пространство.
Картофеля ещё не было в этой эпохе — она это знала. Репа, брюква, возможно, дикая морковь, лук, какие-то корни. Часть мягкая — уже начинает портиться.
Она взяла один корнеплод. Нажала пальцем. Вмятина осталась.
— Перебирать, — сказала она. — Всё мягкое — на еду сейчас. Твёрдое — отдельно. Нужны сухие полки. И воздух.
— Здесь всегда так, — сказал Торстейн.
— Поэтому часть запасов гниёт, — спокойно ответила она.
Он ничего не сказал.
Снаружи она долго стояла у огородного участка.
Земля уже уставшая после сезона. Но кое-где ещё зелень. Поздние травы. Семенные головки. Некоторые растения уже высохли и готовы к сбору.
Она присела, осторожно сорвала стебель, растёрла пальцами, понюхала.
Горький запах. Лекарственный.
Сигрид подошла бесшумно.
— Это от жара, — сказала старуха.
Ингрид кивнула.
— Собирать всё, что можно. Сушить. Под навесом. Не на земле.
Сигрид внимательно посмотрела на неё.
— Ты знаешь травы иначе, — сказала она.
— Я знаю болезни, — ответила Ингрид.
Это было правдой. В её прошлой жизни болезни были другими — но принципы одинаковы: инфекция, воспаление, истощение.
Они работали до полудня.
Она не командовала. Она смотрела. Считала. Запоминала лица. Отмечала, кто двигается быстро, кто медленно, кто избегает взгляда.
Это было почти как вход в помещение с заложниками.
Она вспомнила.
Комната переговоров. Потный мужчина с ножом. Женщина в углу плачет. Её голос — спокойный, ровный. Не спорить. Не давить. Дать человеку ощущение контроля, пока ты забираешь контроль себе.
Она тихо выдохнула.
Вот почему она не кричит. Не требует сразу всего. Сначала — карта территории.
Вечером Лейв снова оказался рядом.
Они сидели у очага. Он точил маленький деревянный нож. Она штопала шов на старой накидке, изучая технику местной стёжки.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Ты думаешь всё время.
Она посмотрела на него.
— Да.
— О чём?
— Как сделать так, чтобы нам было тепло зимой.
Он кивнул.
— Раньше ты думала о папе.
Она остановилась на секунду.
— Теперь я думаю о тебе.
Он долго смотрел на её лицо. Потом тихо сказал:
— Тогда хорошо.
И впервые за день прижался к её плечу без проверки.
Она позволила.
И продолжила считать в голове:
люди — 12
рабочие руки — 8
дней до холодов — примерно 25
соль — критически мало
шерсть — достаточно, но не обработана
влажность — высокая
риски болезней — очень высокие
Работы — больше, чем времени.
Но это не пугало её.
Это было задачей.
И задачи она умела решать.

Глава 3.

Глава 3

Шторм пришёл не красиво.
Не было сначала «пугающей тишины», не было театрального неба, не было пафоса. Просто ветер сменился. Стал плотнее. Жёстче. Начал бить по лицу так, что глаза слезились, и слёзы тут же высыхали на коже солёной коркой. Волны поднялись быстрее, чем Ингрид ожидала: ещё утром вода была тяжёлой, но терпимой, а к полудню бухта уже кипела серой пеной.
Она стояла под навесом у берега, держала в руках кусок мха и смотрела, как мужчины забивают щели в одной из стен пристройки. Мох был мокрый, пах болотом и морем. Его приходилось отжимать прямо ладонями, а ладони у неё после этого пахли так, будто она полдня ползала по сырой земле.
Торстейн подошёл сзади, встал рядом. Он смотрел на воду прищурившись.
— К вечеру будет хуже, — сказал он.
Ингрид кивнула.
— Значит, к вечеру все должны быть дома, — ответила она.
Торстейн коротко усмехнулся.
— Это ты говоришь, как будто мы можем приказать морю.
— Я говорю, как будто мы можем приказать людям, — сухо сказала Ингрид. — Этого обычно достаточно, чтобы не утонуть по глупости.
Торстейн промолчал. Он умел понимать без лишних слов.
Лейв стоял рядом, держась за край её накидки. Он уже не вис на ней каждую минуту, но при любом резком звуке ветра или хлопке доски быстро оказывался ближе. Его губы были сжаты, лицо серьёзное. Он смотрел на море так, будто пытался не бояться.
Ингрид наклонилась к нему.
— В дом, — сказала она тихо. — С Астрид. Сейчас.
Лейв посмотрел на неё, хотел возразить, но передумал. Он уже начинал слушаться не потому, что «так надо», а потому, что чувствовал: когда она говорит коротко, это важно.
Он ушёл, оглядываясь через плечо.
Ингрид проводила его взглядом и снова вернулась к работе. Пока мужчины забивали щели, женщины внизу уже шили: шкуры лежали в бочке, их мяли, вымывали, обрабатывали золой и жиром; от этого во дворе пахло неприятно, но терпимо. Хильда морщилась, Руна ругалась, как настоящий мастер, и это было хорошим знаком: ругается — значит, работает.
Ингрид хотела спуститься к ним, проверить швы, показать, как делать внутренний слой для жилета, когда услышала крик.
Не крик женщины. Не панический. Мужской — короткий, громкий. Сигнал.
Ингрид резко повернула голову.
На берегу, ближе к камням, двое мужчин бежали вниз, к линии воды. Один махал руками, второй кричал что-то, перебиваемое ветром.
Ингрид уже не думала — ноги пошли сами. Она спустилась по влажным камням, чувствуя, как под подошвами скользко. Рядом появился Торстейн.
— Чужой? — спросила Ингрид.
— Похоже, — ответил он.
Вода ударяла в камни с такой силой, что брызги летели на лицо. Ингрид прищурилась. Между волнами на мгновение показалось тело — тёмное, длинное, качающееся на воде.
Не рыба. Не бревно. Человек.
Мужчины у линии воды стояли по колено в прибое, держали верёвку. Один пытался зацепить тело крюком, второй матерился так выразительно, что Ингрид даже без полного понимания языка уловила смысл: «море, чтоб тебя…»
— Тащите, — коротко сказала она.
Они и так тащили, но её голос вдруг стал для них точкой. Мужчины перехватили верёвку, потянули синхронно. Тело поддалось, волна отступила, и они выволокли человека на мокрый камень.
Ингрид подбежала ближе.
Мужчина был высокий даже лежа. Широкие плечи. Мокрые длинные волосы прилипли к лицу и шее. Одежда тяжёлая, пропитанная водой: шерсть, кожа, ремни. На поясе — нож. На руках — мозоли и свежие ссадины.
Лицо красивое, даже сейчас, в грязи и соли: чёткие скулы, прямой нос, тёмные ресницы. Кожа бледная от холода. Губы синеватые.
Ингрид мгновенно оценила главное: дышит ли.
Она опустилась рядом на колено, приложила пальцы к шее. Пульс есть. Слабый, быстрый. Дыхание — редкое, поверхностное, со свистом.
Гипотермия. Плюс, возможно, вода в лёгких. Плюс травмы.
— Живой, — сказала она вслух, коротко.
— Чужой! — крикнул кто-то сзади. — Может, добить?
Ингрид подняла голову. Мужчина, который это сказал, был из тех, кто любит решать быстро. Удобно: думать не надо.
Она посмотрела на него так, что он замолчал сам.
— Мы не добиваем живых людей, — сказала она холодно. — Мы их сначала спасаем. А потом решаем, кто он. Понял?
Мужчина отвёл взгляд.
Торстейн наклонился:
— Его могло выбросить оттуда, — сказал он и махнул в сторону моря.
Ингрид кивнула.
— Унести в дом, — приказала она. — В тёплое. Быстро. И не так, чтобы ему позвоночник сломали.
Двое мужчин подняли незнакомца под руки. Он был тяжёлый, как мокрая шкура. Голова безвольно запрокинулась, волосы капали на камни.
Ингрид шла рядом, придерживая его плечо, чтобы его не ударили о косяк. Внутри у неё работало профессиональное спокойствие — то самое, что включалось, когда перед ней был человек на грани. Ни эмоций, ни лишних мыслей. Только действия.
Она влетела в дом, в большой зал у очага.
— Огонь сильнее! — крикнула она. — Котёл снять, место освободить! Тёплые шкуры, сухие ткани! Быстро!
Люди закрутились. Кто-то принёс шкуры, кто-то бросился к дровам, кто-то взялся оттаскивать лавку. Астрид появилась у двери, бледная.
— Лейв? — быстро спросила Ингрид.
— Сигрид его увела, — ответила Астрид.
Ингрид коротко кивнула: хорошо.
Незнакомца положили на лавку у очага. Одежда на нём парила холодом. Из неё капала вода, образуя лужу на полу.
— Раздевать, — сказала Ингрид. — Иначе он не согреется.
Мужчины замялись.
— Это… — начал Торстейн.
Ингрид посмотрела на них.
— У него сейчас два варианта: жить голым или умереть одетым, — сказала она. — Выбирайте.
Торстейн выдохнул и начал расстёгивать ремни. Второй мужчина помог. Кожа прилипла к телу, шерсть тяжёлая, как мокрый войлок.
Ингрид взяла нож, аккуратно срезала один ремешок, который не поддавался. Руки работали точно. Холодные пальцы не слушались мелочей, но она заставила себя быть осторожной.
Когда сняли верхнюю одежду, стало видно тело: действительно тренированное. Мышцы плотные, не «качковские», а рабочие. Плечи и грудь в старых рубцах. На боку — свежая ссадина, кровавая, уже смешавшаяся с песком.
Ингрид отметила ещё: кожа холодная, почти ледяная. Пальцы и губы синеватые. Лицо неподвижное.
— Дышит? — спросила она.
— Дышит, — ответил Торстейн.
Ингрид наклонилась, положила ладонь на грудь мужчине. Под ладонью дыхание было слабым, но ритм сохранялся.
— Сигрид! — позвала она.
Старуха появилась, как всегда, будто стояла за спиной.
— Воду тёплую, — сказала Ингрид. — Не горячую. И травы от простуды. Мёд. И жир.
Сигрид посмотрела на мужчину и прищурилась.
— Он долго был в воде, — сказала она.
— Да, — ответила Ингрид. — И если мы сейчас сделаем ему слишком горячо, сердце может не выдержать. Нужна постепенность.
Сигрид не спорила. Она понимала язык выживания.
Ингрид повернулась к Астрид:
— Тряпки сухие. Много. И пошли Лейва куда-нибудь дальше. Ему это видеть не надо.
Астрид кивнула и убежала.
Ингрид начала действовать.
Сначала — снять мокрое полностью. Нижняя рубаха, штаны. Всё мокрое, всё тянет холод. Она стягивала ткань осторожно, стараясь не дёргать, не ломать суставы. Мужчина был без сознания, но тело иногда вздрагивало — рефлекс. Значит, нервная система ещё реагирует.
Потом — протереть.
Тёплая вода пришла быстро. Ингрид взяла ткань, намочила, отжала, начала протирать кожу. Не ласково, а по делу: снять соль, песок, грязь, чтобы не натирало и не воспалялось.
Под её руками мышцы были твёрдые, кожа — натянутая. На предплечье — глубокая царапина. На ладони — разодранная мозоль. На бедре — синяк.
Она положила влажную ткань на грудь, вытерла шею, подбородок, лицо. Волосы мокрые прилипали к пальцам.
Она работала спокойно, пока вдруг не заметила: руки дрожат.
Не сильно. Мелко. Как будто её тело вспоминало, что она не в кабинете и не в больнице, а в чужом мире, где нет скорой помощи и нет гарантий, что этот красивый мужчина не окажется тем, кто завтра придёт за её землёй.
Ингрид остановилась на секунду. Сделала вдох. Выдох.
Руки всё равно дрожали.
Она резко подняла голову.
— Астрид! — позвала она громче, чем хотела.
Астрид тут же подбежала.
— Держи, — сказала Ингрид и сунула ей ткань. — Протри ему ноги. Я сейчас… — она замялась на долю секунды, — мне надо сделать другое.
Астрид удивилась, но взяла ткань.
Ингрид отошла на шаг, быстро провела ладонью по лицу, словно стирая внутреннюю слабость. Она увидела у стены ножницы, которыми женщины резали ткань, схватила их и подошла к мужчине.
— Волосы, — сказала она. — Надо убрать мокрое, иначе он будет мерзнуть.
Торстейн поднял бровь.
— Ты хочешь его остригать?
— Я хочу, чтобы он не умер, — сухо ответила Ингрид. — Волосы отрастут. Если он будет жив.
Она собрала его мокрые волосы в руку, быстро, уверенно, и одним движением срезала длину до плеч. Не красиво. Практично. Волосы упали на пол мокрой тёмной массой.
— Сигрид потом скажет, что я варвар, — пробормотала Ингрид.
Сигрид хмыкнула:
— Варвар — это тот, кто не думает. Ты думаешь.
Ингрид удивлённо посмотрела на старуху. Та улыбалась одним уголком рта.
Ингрид почувствовала, как дрожь в руках чуть отпустила. Не потому, что стало легче, а потому, что мозг снова получил контроль: действие — решение — результат.
— Примочки, — сказала она. — На грудь. На горло.
— Горло? — переспросила Сигрид.
Ингрид кивнула.
— Он будет хрипеть, — сказала она. — Дыхание уже свистит. И если у него горло от холода, он может не говорить. Это нам даже удобно. Меньше вопросов.
Торстейн фыркнул, но сдержанно.
Астрид продолжала протирать ноги мужчине. Её руки дрожали — у неё дрожали, а не у Ингрид. Ингрид заметила.
— Не бойся, — сказала она тихо. — Он не кусается. Пока.
Астрид нервно улыбнулась.
— Он красивый, — вырвалось у неё.
Ингрид посмотрела на неё спокойно.
— Красота не лечит, — сказала она. — Но мешает думать. Поэтому лечим быстро.
Астрид покраснела и стала работать аккуратнее.
Ингрид наклонилась к мужчине снова. Сняла с его шеи медальон или кожаный шнур с маленьким металлическим знаком. Не похож на местные украшения. Она не стала говорить об этом вслух. Просто положила в чашку рядом: потом изучит.
Она проверила зрачки — реакция слабая, но есть. Пульс стал чуть ровнее от тепла.
Сигрид принесла смесь трав, мёда и чего-то ещё — густую, липкую. Ингрид взяла, попробовала пальцем, чтобы понять, не обожжёт ли. Тёплое.
— По капле, — сказала она. — Когда он очнётся, заставим проглотить.
— Он не очнётся сразу, — буркнула Сигрид.
— Тогда мы будем ждать, — ответила Ингрид.
И в этот момент мужчина вздрогнул. Глаза приоткрылись на секунду, мутные, тяжёлые. Он посмотрел не фокусируясь. Попытался вдохнуть глубже — и закашлялся. Кашель был глухой, тяжёлый, будто из глубины грудной клетки.
Он попытался что-то сказать, но из горла вышел только хрип.
Ингрид мгновенно наклонилась.
— Тише, — сказала она ровно, но твёрдо. — Не говори. Дыши. Понял?
Он смотрел на неё, как человек, который вынырнул из тьмы в огонь. Взгляд был ярко-синий, почти болезненно синий. Не голубой, не светлый — синий, как глубокая вода.
Он моргнул, и в глазах появилась осознанность. Он понял, что перед ним женщина. Что он голый. Что вокруг люди. И что он слаб.
Это был момент, когда мужчины обычно либо дерутся, либо ломаются.
Этот мужчина напрягся. Попытался подняться.
Ингрид положила ладонь ему на грудь — не ласково, а с силой.
— Лежать, — сказала она. — Если встанешь — упадёшь и ударишься. Мне потом тебя снова собирать.
Он попытался выдохнуть что-то вроде возражения. Из горла вышел хрип.
Ингрид подняла бровь.
— Вот и отлично, — сказала она. — Твои слова сегодня никого не волнуют. Это очень полезно. Отдыхай.
Она сказала это с лёгкой иронией — и заметила, как уголок его губ дрогнул. Он понял тон. Даже сейчас.
Сигрид подала ложку с тёплой смесью.
Ингрид поднесла мужчине к губам.
— Глотай, — сказала она. — Это гадость, но полезная.
Мужчина посмотрел на ложку так, будто его оскорбили. Потом посмотрел на Ингрид. И всё-таки открыл рот и проглотил.
Он закашлялся снова, попытался выдохнуть слово, но горло не слушалось. Он сжал челюсть и опустил голову обратно.
— Молодец, — сказала Ингрид. — Умный мальчик.
Торстейн хмыкнул, но ничего не сказал.
Ингрид накрыла мужчину сухими тканями, потом шкурами, оставив лицо открытым, чтобы он не задохнулся и чтобы можно было контролировать состояние.
— Никто не трогает его ночью, — сказала она Торстейну. — И если он начнёт дрожать — подбрасывать дрова, но не класть его прямо на огонь. Он не котёл.
Торстейн кивнул. Он уже воспринимал её как человека, который знает, что делает.
Когда всё было сделано, Ингрид почувствовала, как внутри возвращается дрожь — не в руках, а в животе, глубже. Адреналин уходил, оставляя пустоту. Она вытерла ладони о ткань, поднялась.
И тут увидела Лейва.
Он стоял у двери, бледный, с огромными глазами. Он явно убежал от Сигрид и пришёл смотреть. Дети всегда приходят смотреть на то, что страшно.
Ингрид подошла к нему быстро. Взяла за плечи.
— Ты зачем здесь? — спросила она тихо, но строго.
Лейв сглотнул.
— Он… умер? — спросил он.
— Нет, — сказала Ингрид. — Жив. Мы его спасли.
Лейв смотрел на мужчину на лавке, на шкуры, на мокрые волосы на полу. Его лицо было напряжённым.
— Он чужой, — сказал он.
— Да.
— Он может забрать дом.
Ингрид на секунду замерла. Ребёнок мыслит правильно. Ребёнок слышал разговоры взрослых. Ребёнок понимает, что мир не добрый.
— Может, — сказала Ингрид честно. — Поэтому мы будем умнее.
Лейв посмотрел на неё. В его глазах было не просто страх, а вопрос: «Ты справишься? Ты такая же, как раньше? Ты защитишь меня?»
Ингрид наклонилась и коснулась лбом его лба.
— Я справлюсь, — сказала она тихо. — И ты мне поможешь. Но сейчас — ты идёшь спать. Потому что завтра у нас работа.
Лейв кивнул. Потом вдруг спросил:
— Ты его раздела?
Ингрид моргнула. Потом усмехнулась.
— Да, — сказала она. — Чтобы он не умер.
Лейв нахмурился.
— А он красивый, — сказал он серьёзно, как маленький судья.
Ингрид не удержалась и фыркнула.
— Спасибо за экспертную оценку, — сказала она. — Это очень важно для выживания.
Лейв не понял сарказма, но услышал улыбку в голосе. Его плечи чуть расслабились.
— Спать, — повторила Ингрид.
Он ушёл, оглядываясь.
Ночь была тяжёлая.
Ветер бил по скалам, и звук был такой, будто кто-то кидает камни в море. Волны грохотали. Дом в скале держался, но внутри всё равно гулял холодный воздух. Ингрид сидела у очага, подбрасывала дрова, следила за мужчиной на лавке.
Он не говорил. Он почти не приходил в сознание. Иногда открывал глаза, смотрел мутно, потом снова закрывал. Кашель периодически поднимался, тяжёлый, глухой. Голосовых связок будто не было — только хрип.
Сигрид принесла ещё отвар, Ингрид поила его по капле, как ребёнка. Ему это явно не нравилось. Он пытался отвернуться, но был слаб.
— Не изображай гордость, — сказала Ингрид тихо. — Гордость — это роскошь. У тебя сейчас нет роскоши.
Он посмотрел на неё ярко-синими глазами, и в этом взгляде было раздражение, потом признание. Он всё-таки проглотил.
Ингрид в какой-то момент поймала себя на том, что смотрит на его руки. На пальцы. На мозоли. На шрамы. У неё были профессиональные мысли: кто он? Моряк? Воин? Вождь? Почему на теле такие следы? И почему знак на шнуре не похож на здешний?
А ещё у неё были мысли женские — тихие, которые она привычно отодвигала, потому что привыкла быть сильной.
Красивый. Опасный. Сильный даже в бессилии.
Она не позволила себе задержаться в этом ощущении. Не сейчас.
— Астрид, — сказала она, — утром проверишь, чтобы мужчины вышли по работе. Пусть шторм не будет оправданием для лени. Ветер не отменяет зиму.
— Да, госпожа, — ответила Астрид.
Торстейн подошёл ближе, сел на лавку напротив.
— Ты спасла чужого, — сказал он негромко.
— Я спасла человека, — ответила Ингрид.
— Чужие приносят беду.
Ингрид посмотрела на него.
— Беда уже здесь, — сказала она. — Она называется «зима». Если он принесёт вторую беду, мы будем решать. Но если он умрёт у нас на лавке, беда будет точно: слухи, страх, слабость. Мне слабость не нужна.
Торстейн молчал. Потом кивнул.
— Ты говоришь как мужчина, — произнёс он наконец.
Ингрид усмехнулась.
— Я говорю как тот, кто отвечает за дом, — сказала она. — И вообще, Торстейн, мне пятьдесят пять. Мне уже можно говорить как угодно.
Торстейн моргнул. Он не понял числа, но уловил тон и фыркнул.
— Ты странная, — сказал он.
— Благодарю, — ответила Ингрид. — Я стараюсь.
Утром шторм отступил, но море осталось тяжёлым. Волны всё ещё били, но уже без ярости. Воздух стал холоднее. Небо — серое, низкое.
Ингрид чувствовала усталость, как будто всю ночь таскала брёвна на плечах. Но времени на усталость не было.
Она встала, вышла во двор, вдохнула влажный воздух и сразу почувствовала: простуда в её теле ещё не ушла. Горло саднило, нос заложило. Но рядом, в доме, лежал мужчина, который мог умереть, если она сейчас будет жалеть себя.
Она вернулась к нему.
Он лежал под шкурами. Лицо стало чуть розовее. Дыхание ровнее. Глаза открылись, когда она подошла.
Он смотрел осознанно.
Ингрид наклонилась.
— Доброе утро, — сказала она. — Ты жив. Это уже успех.
Он попытался что-то сказать. Из горла вышел хрип, и он поморщился, как от боли.
Ингрид подняла ладонь.
— Не надо, — сказала она. — Горло сорвёшь, потом вообще молчать будешь неделю. Мне и так удобно, что ты молчишь.
Он снова чуть дёрнул уголком губ. Почти улыбка.
Ингрид отметила это и внутри коротко усмехнулась: значит, юмор понимает. Это опасно. С такими легче привязываться.
Она взяла его руку — проверить температуру. Кожа ещё прохладная, но не ледяная.
Мужчина напрягся от прикосновения. Пальцы сжались на секунду, потом отпустили. Он слаб, но сила внутри есть. Он контролирует себя.
Ингрид посмотрела ему в глаза.
— Слушай меня, — сказала она. — Сейчас ты здесь. В моём доме. Если ты будешь лежать спокойно и лечиться, я буду тебя кормить и держать в тепле. Если ты попытаешься встать и устроить глупость, тебя выкинут обратно в море. Понял?
Он смотрел на неё долго. Потом медленно кивнул.
Ингрид кивнула в ответ.
— Молодец, — сказала она. — Ты очень понятливый для человека, которого только что выловили из воды.
Она выпрямилась и пошла к двери.
На пороге её догнал голос Астрид:
— Госпожа… мужчины опять ворчат. Про дом. Про брёвна. Говорят, выдумка. Говорят, лучше уж шкурами закрыть.
Ингрид остановилась.
— Пусть ворчат, — сказала она. — Ворчание не строит дом. А брёвна строят.
Она вышла во двор и направилась туда, где мужчины уже собирались — мокрые, сердитые, с инструментами. Эйрик стоял впереди и явно готовился спорить.
Ингрид подошла, не торопясь, но уверенно.
— Сегодня забиваем все щели, — сказала она. — Мох, глина, ткань. Всё, что есть. И готовим лодки. В следующем выходе пойдём за лесом.
Эйрик сжал челюсть.
— Госпожа, — сказал он, — море злое. Лес далеко. Мы рискуем.
Ингрид посмотрела на него.
— Ты рискуешь каждый день, — сказала она. — Ты выходишь к морю — рискуешь. Ты идёшь на камни — рискуешь. Ты спишь в холодном доме — рискуешь. Разница в том, что этот риск даст нам тёплую зиму.
Эйрик хотел ещё что-то сказать, но вдруг из дома донёсся кашель. Глухой, тяжёлый.
Мужчины переглянулись.
— Это кто? — спросил Бьёрн.
Ингрид не отвела взгляд.
— Человек, которого море выбросило, — сказала она. — Он мог быть вами. Он мог быть вашим сыном. Море не выбирает.
Бьёрн промолчал.
Ингрид добавила, уже с лёгкой усмешкой:
— И если вы думаете, что я строю дом из каприза, можете попробовать переночевать на камне у берега. Без шкуры. Утром обсудим.
Кто-то хмыкнул. Спор погас. Люди не любят, когда их заставляют проверять слова на практике.
— Работаем, — коротко сказала Ингрид.
И они пошли работать.
К вечеру дом пах иначе.
Не чище — ещё рано. Но иначе: свежая глина, мокрый мох, дым от дров. Женщины шили. Шкуры становились мягче, хоть и медленно. Руна принесла первую грубую жилетку — простёганную, с внутренним слоем шерсти.
— Примерь, — сказала она Ингрид.
Ингрид надела. Жилетка была тяжёлая, но тепло держала лучше. Плечи сразу почувствовали разницу: ветер меньше пробирал.
— Хорошо, — сказала Ингрид.
Руна расправила плечи, довольная, как человек, который сделал вещь не зря.
— Завтра сделаем для мальчика, — сказала она.
Лейв стоял рядом и слушал, как взрослый.
— Я буду тёплый, — сказал он.
Ингрид посмотрела на него.
— Будешь, — сказала она. — Потому что я так сказала.
Лейв кивнул, и в его глазах мелькнула улыбка. Он всё ещё проверял её, но теперь в проверке было меньше страха.
Он подошёл к ней ближе и тихо спросил:
— Он проснулся?
— Да, — ответила Ингрид. — Но говорить не может. Горло.
Лейв прищурился.
— Значит, он не будет спорить, — сказал он серьёзно.
Ингрид не удержалась и рассмеялась коротко.
— Вот видишь, — сказала она. — Ты уже думаешь как регент.
Лейв гордо выпрямился.
Ингрид посмотрела на него и вдруг поймала себя на мысли: этот ребёнок быстро растёт. Здесь дети растут быстрее, потому что иначе нельзя.
Она прошла к лавке у очага.
Мужчина лежал, уже более собранный. Глаза открыты, взгляд ясный. Он смотрел на неё внимательно, без страха. В этом взгляде было то, что она всегда замечала в сильных людях: оценка. Проверка. Почти уважение, но ещё не оно.
Ингрид подошла ближе, присела рядом.
— Как ты? — спросила она, понимая, что ответа не будет.
Он выдохнул и чуть пожал плечом — слабый жест: «терпимо». Потом поднял руку и коснулся своего горла, поморщился.
Ингрид кивнула.
— Да. Молчишь. Это мудро, — сказала она. — Меньше говоришь — меньше глупостей.
Он снова чуть улыбнулся. Почти.
Ингрид взяла ткань, смочила в тёплом отваре, положила на его горло, закрепила повязкой.
Он не сопротивлялся. Только смотрел.
— Не смотри так, — сказала Ингрид, не поднимая головы. — Я не люблю, когда на меня смотрят как на добычу.
Его брови поднялись. Он явно понял, что она не слабая.
Ингрид подняла взгляд, встретилась с его глазами и добавила с сухой иронией:
— Я, конечно, женщина приятная, но сейчас я занята выживанием. Так что если ты хочешь меня впечатлить — выздоравливай и не умирай.
Он выдохнул — и это было похоже на смех, только без звука. Грудь чуть поднялась, глаза блеснули.
Ингрид ощутила внутри короткий электрический укол — искру. Не большую, не романтическую. Простой факт: этот мужчина реагирует на неё. Он не просто лежит. Он видит.
И она увидела это.
Она поднялась резко, чтобы не задерживаться рядом дольше, чем нужно. Слишком легко было остаться у очага, смотреть на его лицо, на руки, на шрамы. Слишком легко было забыть, что она здесь регентша, а не девушка на свидании.
Она поправила накидку и пошла к столу, где лежали её заметки — не на бумаге, конечно, а в голове: кто что делает, что нужно завтра, где взять глину, сколько осталось соли.
За спиной она чувствовала его взгляд. Не навязчивый. Но постоянный.
Ингрид не обернулась.
Ей предстояло пережить зиму. Построить дом. Удержать власть. Вырастить наследника.
А мужчина, выброшенный морем, пока был просто проблемой, которую она решила не добивать.
Но искра уже была. И игнорировать её было так же бесполезно, как игнорировать холод в щелях стены.
Ингрид только крепче сжала пальцы на краю стола, выдохнула и спокойно сказала Торстейну:
— Завтра с утра готовь лодки. Мы идём за лесом. Время кончается.
Торстейн кивнул.
А у очага мужчина, молча, смотрел ей вслед.

Глава 4.

Глава 4

Утро началось с сырого холода и запаха глины.
Ночью ветер утих, но вместе с тишиной пришла плотная влажность, которая будто осела в каждой складке одежды, в волосах, в дыхании. Камень под ногами был холодный, даже у самого очага. Дрова горели исправно, но тепло поднималось вверх и терялось, не задерживаясь у людей.
Ингрид проснулась до рассвета.
Не потому, что выспалась — потому что в голове уже шёл расчёт.
Сколько людей может выйти в море.
Сколько лодок выдержит груз.
Сколько времени займёт путь до леса.
Сколько дней останется до первых устойчивых холодов.
Она лежала неподвижно, слушая дыхание дома — не образное, а настоящее: потрескивание угля, глухой кашель где-то у стены, шорох ткани, когда кто-то переворачивался во сне.
Рядом, на лавке у очага, лежал мужчина, которого море выбросило в их бухту.
Он не спал.
Ингрид поняла это сразу — по тому, как неподвижно он лежал. Не расслабленно, а собранно. Как человек, который не может позволить себе потерять контроль.
Она села.
Тело отозвалось усталостью. Мышцы шеи затекли, поясница ныла. Но внутри было спокойствие. Работа началась — и это уже давало опору.
Она подошла к лавке.
Мужчина смотрел прямо на неё.
Глаза ясные. Цвет тот же — глубокий, холодный синий. Лицо стало живее: кровь вернулась в кожу, губы уже не были такими бледными.
Он попытался приподняться на локте.
Ингрид подняла руку.
— Нет, — сказала она.
Он остановился. Посмотрел на неё внимательно. Медленно опустился обратно.
Правильный выбор.
Она коснулась его лба. Температура ниже, чем ночью. Хорошо. Затем пальцами проверила пульс на запястье.
Он наблюдал за каждым её движением.
Не растерянно. Не благодарно.
Оценивающе.
Она это видела и не отвела взгляда.
— Живёшь, — сказала она спокойно. — Уже лучше.
Он провёл пальцами по повязке на горле, поморщился и попытался сказать что-то.
Вышел только хрип.
Ингрид чуть склонила голову.
— Голос вернётся, — сказала она. — Но если будешь упрямиться — позже.
Он смотрел, не моргая. Потом медленно кивнул.
Она взяла чашку с тёплым отваром, поднесла к его губам.
Он пил сам — осторожно, но уверенно. Руки сильные, движения точные, даже несмотря на слабость. Не беспомощный человек. Привык управлять своим телом.
Когда он закончил, она отставила чашку.
— Сегодня ты сидишь, — сказала она. — Если не упадёшь.
Он прищурился. Взгляд стал почти вызывающим.
Она подняла бровь.
— Не смотри так, — сказала она. — Я не впечатляюсь упрямством. Я им пользуюсь.
Угол его губ дрогнул.
Он попробовал сесть.
Сначала медленно, затем резко — как будто хотел доказать, что может. Мир сразу ударил в него: кровь отхлынула от лица, дыхание сбилось, плечи напряглись.
Он стиснул зубы.
Не застонал.
Ингрид протянула руку — не мягко, а уверенно, поддержала за спину.
Он позволил.
Когда сел, на секунду закрыл глаза, пережидая головокружение. Потом открыл — снова тот же холодный ясный взгляд.
Она отпустила его.
— Молодец, — сказала она. — Теперь не геройствуй.
Он не ответил. Только смотрел.
Снаружи уже начиналась работа.
Ингрид вышла во двор и сразу почувствовала напряжение людей. Оно было в движениях — резких, тяжёлых, неохотных. Мужчины готовили лодки. Проверяли канаты. Перекладывали инструменты.
Работали. Но ворчали.
Эйрик стоял у одной из лодок, проверял крепления, дёргал канат так, будто это был его личный враг.
— Канат гнилой, — буркнул он.
— Заменить, — сказала Ингрид.
Он повернулся к ней.
— Ты хочешь везти брёвна по воде, — сказал он. — Это долго. Тяжело. Море ещё злое.
— Дом в скале холодный, — ответила она.
Он скривился.
— Мы жили так всегда.
— И всегда болели, — сказала она спокойно.
Он отвернулся, но не возразил.
Торстейн подошёл сзади.
— Две лодки готовы, — сказал он. — Третью починим к полудню.
— Хорошо, — сказала Ингрид. — Нужны длинные канаты. Чтобы тащить связки брёвен за лодкой.
Он кивнул.
Она обвела взглядом людей.
— Сегодня — только подготовка, — сказала она громко. — Проверяем всё. Завтра выходим. Кто боится — может остаться. Но потом будет жить в холоде.
Никто не вышел вперёд.
Правильно.
Вернувшись внутрь, она увидела Лейва.
Он стоял рядом с лавкой и внимательно смотрел на мужчину.
Мужчина тоже смотрел на него.
Тишина между ними была плотной.
Лейв сделал шаг ближе.
— Ты сильный? — спросил он прямо.
Мужчина моргнул. Затем медленно кивнул.
— Ты умеешь плавать? — спросил Лейв.
Мужчина слегка усмехнулся — беззвучно.
И снова кивнул.
Лейв подумал.
— Тогда ты глупый, — сказал он.
Ингрид едва не рассмеялась.
Мужчина приподнял брови.
Лейв объяснил:
— Если умеешь плавать — зачем тонул?
Мужчина посмотрел на Ингрид.
В его глазах мелькнуло настоящее веселье.
Ингрид сложила руки на груди.
— Я тоже хочу знать, — сказала она. — Но ты молчишь. Это неудобно.
Он коснулся горла, чуть развёл руками — жест беспомощности.
Лейв нахмурился.
— Мама лечит, — сказал он уверенно. — Она умеет.
Мужчина посмотрел на неё внимательно. Долго.
Ингрид выдержала взгляд.
Днём она занялась тем, что откладывала — распределением работы на шитьё и утепление.
Во дворе развесили шкуры. Они уже были мягче. Жир впитался, поверхность стала податливее.
Руна показала первый почти готовый полушубок.
Тяжёлый. Толстый. С запахом зверя и дыма. Но тёплый.
Ингрид надела его поверх своей одежды. Тепло удерживалось лучше. Ветер почти не пробирался через грудь.
— Хорошо, — сказала она.
Руна расправила плечи.
— Сделаем ещё, — сказала она.
— Сделаем много, — ответила Ингрид.
После полудня она показала мужчинам, как готовить брёвна к перевозке.
Она рисовала палкой на влажной земле.
— Связка, — сказала она. — Несколько брёвен вместе. Канат здесь. Второй здесь. Тащим за лодкой. Не на лодке. В воде легче.
Мужчины смотрели молча.
— Если груз будет на лодке — перевернёт, — продолжила она. — В воде — сопротивление меньше.
Эйрик прищурился.
— Ты делала так раньше?
Она не моргнула.
— Я видела, как делают умные люди, — сказала она.
Он кивнул. Этого оказалось достаточно.
Когда она вернулась внутрь вечером, мужчина уже стоял.
Не полностью — держался за стол, но стоял.
Она остановилась.
Он медленно повернулся к ней.
Плечи широкие. Рост высокий. Даже после болезни он выглядел внушительно. Тело двигалось осторожно, но уверенно.
Он отпустил стол.
Сделал шаг.
И пошатнулся.
Ингрид подошла быстро, подхватила за локоть.
Он оказался тяжёлым и горячим. Запах — кожа, дым, соль, слабый запах лекарственных трав.
Он посмотрел вниз на её руку на своём теле.
Потом на её лицо.
Ингрид спокойно выдержала взгляд.
— Садись, — сказала она.
Он сел.
Она присела перед ним, проверила дыхание, горло, температуру.
Её пальцы коснулись его кожи.
И тут — едва заметно — снова дрогнули.
Она почувствовала это сразу.
Слишком близко.
Слишком живой.
Слишком сильный даже сейчас.
Она резко убрала руку.
— Дальше сама справишься, — сказала она Астрид, не глядя.
И отошла.
Позже, когда все легли спать, она долго сидела у стола.
Перед ней лежал тот самый металлический знак, снятый с его шеи.
Она крутила его в пальцах.
Чужой символ. Не местный.
Она положила его обратно.
Потом посмотрела на мужчину у очага.
Он не спал.
Смотрел на неё.
Долго.
Ингрид выпрямилась.
— Завтра идём за лесом, — сказала она тихо. — И если ты к тому времени сможешь говорить — объяснишь, кто ты.
Он смотрел.
Потом медленно кивнул.
Она выдержала паузу.
— А если нет… — добавила она спокойно, — тогда я решу сама.
Он не отвёл взгляд.
Между ними повисло напряжение — не страх, не угроза.
Признание силы.
Ингрид поднялась, поправила на плечах накидку, погасила лишний огонь и легла.
Завтра начнётся настоящая работа.
Перевозка леса.
Строительство.
Борьба с холодом.
И мужчина, которого море принесло к её берегу, уже не был просто спасённым.
Он становился частью её мира.
А значит — частью её ответственности.
Ингрид закрыла глаза.
Но заснула не сразу.