Регулятор реальности.

Предыстория. Осколки

Бывают воспоминания, которые стираются, как карандашный набросок. А бывают такие, что врезаются в память осколками — яркими, острыми, необъяснимыми. У Андрея их было три.

Первый осколок. Лето, семь лет.
Бабушка Алиса, пахнущая яблочным пирогом и старой бумагой, вела его в лес за деревню. Не на прогулку, а с важным видом. Они остановились у старого дуба с дуплом, похожим на застывший вздох.
— Смотри, Андрюша, — прошептала она, и в её голосе звучала не привычная мягкость, а стальная нить. — Видишь эту ветку? Ту, что сломана и висит?
Он кивнул.
— Пожелай, чтобы она держалась. Не просто хотел, а почувствуй, как она цепляется за дерево. Как будто твои мысли — это руки.
Андрей, думая, что это игра, нахмурился и уставился на ветку. В ушах зазвенело, как от высокой ноты. И ветка… вздохнула. Не упала. Она просто приподнялась и легче уперлась в ствол, будто невидимая рука поправила её.
Бабушка не улыбнулась. Её глаза, цвета зимнего неба, стали серьезными.
— Запомни это чувство, внучек. Это не магия. Это настройка. Ты просто… поправил мир, где он дал слабину. Никому. Ни слова.

Второй осколок. Осень, двенадцать лет.
Школьный хулиган Витя загнал его в тупик за спортзалом. От злости и бессилия в висках у Андрея застучало. Он зажмурился, желая только одного — исчезнуть, чтобы между ним и обидчиком была целая вечность.
И пространство дрогнуло.
Он не понимал, что произошло. Один миг — Витя в двух шагах. Следующий — Витя стоит в пяти метрах, ошеломленно моргает и потирает глаза, как будто только что вышел из темноты на яркий свет. Расстояние между ними просто… выросло. Сам Андрей почувствовал легкую тошноту и слабость, как после высокой температуры.
С тех пор Витя обходил его стороной, поглядывая с суеверным страхом.

Третий осколок. Самый чёткий и самый тёмный. Зима, четырнадцать лет.
Он поругался с мамой. Из-за ерунды. Кричал, хлопнул дверью, выбежал на мороз. Сердце колотилось, слезы злости стыли на щеках. Он сжал кулаки и выкрикнул в пустую ночную улицу:
— Чтоб всё это исчезло!
Прямо перед ним, в метре от лица, воздух зазвенел, как разрывающееся стекло. Появилась… щербина. Не дыра, а скорее трещина в самой реальности. Сквозь неё лился не свет и не тьма, а что-то неуловимое, текучее — видение другого двора, залитого странным золотым солнцем, и детского смеха, доносящегося словно из прошлого лета. Его охватил не просто страх, а животный, первобытный ужас. Он зажмурился, мысленно закричал: «Закройся!»
С треском, похожим на хрустальный дождь, щель схлопнулась.
На следующий день бабушки Алисы не стало. Врачи сказали «сердце». Но в кармане её старого халата Андрей нашел странную, тяжелую монету с символом, напоминающим сферу, пронзённую стрелой. И записку, написанную её твёрдым почерком: «Когда придут Шепчущие Тени — беги к источнику. Помни про настройку. Ты — не поломка. Ты — ключ. Прости, что не смогла подготовить тебя лучше».

С тех пор прошло два года. Андрей закопал монету и записку в старую жестяную коробку под тем самым дубом. Он пытался забыть. Зарыться в нормальность, в уроки, в музыку в наушниках. Он научился глушить то странное звенящее чувство, когда мир вокруг него становился слишком податливым, как глина.
Он почти убедил себя, что это были просто детские фантазии, игры воспалённого сознания.

Почти.
Потому что сегодня, в день его шестнадцатилетия, по дороге из школы он увидел их. Трёх людей в идеально обычной, но оттого ещё более чужеродной одежде. Они стояли на разных концах улицы, но смотрели только на него. И в их взглядах не было ни любопытства, ни злобы. Был холодный, безошибочный расчёт. Как у часовщиков, пришедших починить сломанный, но очень ценный механизм.

Один из них, мужчина в сером плаще, поднял руку. В его ладони что-то слабо мерцало, напоминая экран, но изогнутый, как капля.

Шепчущие Тени. Они пришли.
И инстинкт, древний и ясный, крикнул внутри Андрея одно-единственное слово: «БЕГИ!»

И мир вокруг него, в ответ на этот беззвучный крик, замер. Буквально. Птица в небе остановилась распластанной тенью. Капля с карниза зависла в воздухе, сверкая алмазом. Звук машин превратился в низкий, застывший гул.

Впервые в жизни Андрей не испугался своего дара. Он почувствовал его как щит, как меч, как часть себя. Бабушка была права. Это не было проклятием.

Это был зов. Пора просыпаться.

ГЛАВА 1. КОЭФФИЦИЕНТ ИСКАЖЕНИЯ

Звон в ушах был единственным звуком во вселенной.

Андрей стоял посреди замершего мира, и его сердце колотилось так, будто хотело вырваться из этой остановившейся реальности. Он это сделал. Не случайно, не в панике, а намеренно. Мысль была проста и ясна, как лезвие: СТОП. И мир… послушался.

Птица-тень в небе. Бриллиант капли. Оскал ревущего мотора грузовика в двух шагах. Всё стало картиной, а он — единственным зрителем, способным двигаться. И трое их. Серые люди. Они тоже замерли, но их позы были неестественно чёткими, как у охотничьих собак, сделавших стойку. Мужчина в плаще так и не успел до конца поднять руку с мерцающей «каплей».

Бабушка называла это настройкой. Что ж, сейчас я настроил время на ноль.

Мысль пронеслась с оттенком истерики. Но действовать надо было сейчас. Бежать. Куда? Память выдала обжигающую строку: «Беги к источнику». Источник. Старый дуб на окраине. Коробка. Монета и записка — единственные ключи, которые у него есть.

Он сделал шаг. Тело двигалось тяжело, словно воздух превратился в сироп. Второй шаг. Он обогнал зависшую каплю и увидел в её искривлённой поверхности своё искажённое отражение — широко раскрытые глаза, в которых плескался ужас и… азарт.

ХРУСТ.

Звук раздался у него в затылке. Ледяная боль пронзила виски. Мир дрогнул, запрыгал в глазах. Остановленное время давило на него, как тонны воды. Он не мог долго это удерживать. Это было как пытаться зубами сдержать падающую гору.

— Держи его! — донёсся сквозь вату тишины приглушённый, рваный голос.

Они говорят? В моём остановленном времени? Паника сжала горло. Серый человек в плаще шевельнул пальцем. Его прибор-капля вспыхнул алым. Время не было остановлено. Оно было… замедлено до предела. И они, эти тени, были защищены, тренированы. Они сопротивлялись.

«ПОШЁЛ!» — мысленно закричал он себе и рванул в сторону переулка.

В тот миг, когда он отпустил контроль, время взорвалось обратно. Звуки, движение, свет — всё налетело на него со скоростью поезда. Он услышал сзади тяжёлые шаги, резкий свист — не птицы, а какого-то устройства.

Переулок был коротким и тупиковым. Тупик. Паника ударила в виски. За спиной — трое. Впереди — кирпичная стена.

И тут он её увидел. Стену. Не просто как преграду. Он увидел её структуру. Расстояние до неё. Напряжение материала. Как будто в его мозге вспыхнула невидимая схема, и на ней эта стена была не объектом, а… переменной.

В голове пронеслась детская формула: Расстояние равно скорости на время. А если изменить расстояние?

Не думая, действуя на чистом инстинкте выживания, он ухватился взглядом за точку в стене и потянул её на себя. Не физически. Тем самым чувством, которым в детстве поправлял ветку.

Пространство заныло. Воздух перед стеной задрожал, как марево в зной. Кирпичная кладка не исчезла, она… сложилась. Образовался узкий, искривлённый проход, туннель, которого не могло быть, ведущий в соседний двор. Искажение. Побочный эффект — на асфальте под ним побежали трещины, а в висках загорелась адская боль.

Он влетел в этот туннель, чувствуя, как реальность шипит и сопротивляется вокруг, словно рана. В последний момент обернулся.

Мужчина в плаще стоял у входа в переулок, его лицо, наконец, отражало не расчёт, а ледяное изумление. Он смотрел не на Андрея, а на стену, на тот невозможный проход.

— Регулятор, — чётко произнёс серый человек, и это слово повисло в воздухе, тяжелое и значимое, как приговор. — Коэффициент искажения — семь по шкале Кейна. Это он.

Андрей не стал ждать продолжения. Он выскочил в соседний двор, и туннель с гулким хлопком, как лопнувший пузырь, схлопнулся за его спиной, оставив после себя лишь чуть помятое пространство и запах озона.

Он бежал, не разбирая дороги, на автомате направляясь к старой окраине, к лесу. В ушах гудело от напряжения. Во рту был вкус меди. Но в груди, поверх страха, шевельнулось что-то новое.

Они назвали его Регулятором. Искажение. Коэффициент. Это были не слова про монстра или оружие. Это были… термины. Как будто его дар был чем-то известным, измеримым. Чем-то, что можно понять.

Он добежал до опушки, прислонился к холодному стволу первой же берёзы, задыхаясь. Руки тряслись. Но внутри загорался слабый, упрямый огонёк.

«Ты — не поломка. Ты — ключ», — сказала бабушка.
«Регулятор», — сказал серый человек.

Первую часть — «что я такое» — он, кажется, только что узнал. Пусть и из уст врагов.
Теперь предстояло найти вторую — «зачем».

Он посмотрел вглубь леса, где ждал старый дуб. Источник. Первая попытка исправить собственную незначимость закончилась. Теперь начиналась вторая — попытка исправить всё остальное.

Боль в висках пульсировала в такт бешеному сердцу. Лес встречал его привычной, обманчивой тишиной. Каждая тень казалась движущейся, каждый шорох — шагом погони. Он шёл, почти не чувствуя ног, цепляясь взглядом за знакомые приметы: поваленную сосну, валун в форме спящей собаки. Ещё полкилометра до дуба.

В голове стучало одно слово: «Регулятор». Оно обжигало изнутри. В нём было больше правды, чем во всех его детских попытках забыть и убедить себя в «фантазиях».

Внезапно из кустов орешника справа донёсся громкий треск. Андрей вздрогнул, замер, готовый снова рвануть в бегство или… настроить. Его пальцы непроизвольно сжались.

— Блин, Андрей, это ты? Выглядишь, будто тебя сам чёрт гнал через все кусты города!

Из-за кустов, спотыкаясь о корни и отряхивая с куртки листья, появился Никита. В его руках болтался дорогой фотоаппарат с длинным объективом. Лицо друга, обычно озабоченное лишь кадрами для инстаграма и новыми кроссовками, сейчас выражало неподдельное удивление и беспокойство.

ГЛАВА 2. ПРАКТИКУМ: ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Сон не приходил. Он плыл в странном, полусознательном состоянии, где голограмма разломов смешивалась с лицом бабушки и холодными точками сканеров «Шепчущих» над головой. Тот самый тонкий звон в глубине черепа не умолкал — теперь он напоминал не сигнал тревоги, а фоновый гул работающего огромного, невидимого механизма. Мирового механизма.

Андрей открыл глаза. Искусственный «рассвет» в пещере имитировала мягкая световая полоса на потолке, медленно набирающая силу. Никита храпел в своём углу, сжавшись в клубок. Ирины не было видно.

Он прислушался. Звон разделился на слои. Глухой, ровный гул генераторов базы. Тихое биение спящего организма Никиты. И… что-то ещё. Что-то, идущее сквозь стены. Не звук, а вибрация. Словно где-то далеко играли на расстроенном, гигантском инструменте, и звуковая волна проходила сквозь камень, донося до него не ноту, а саму деформацию.

«Чувствительность», — вспомнил он слова Ирины. Он не слышал это. Он это ощущал кожей, костями, тем самым новым, непонятным органом восприятия, что проснулся вчера.

— Проснулся. Молодец. — Голос Ирины раздался тихо. Она сидела за столом перед потухшим голографическим очагом, изучая данные на планшете. — Уже начинаешь различать фоновый шум?

— Это… не шум, — медленно сказал Андрей, садясь. — Это как… гудение натянутой струны. Неправильно натянутой.

Взгляд Ирины вспыхнул интересом.
— Точно. Очень точная метафора для новичка. То, что ты чувствуешь, — это фоновое напряжение локального пространственно-временного континуума. Следы малых разломов, «шрамов». Для обычного человека это неощутимо, как радиационный фон. Для Регулятора — как лёгкий, постоянный ветер. Ты должен научиться не просто чувствовать его, но и определять направление, силу, «тембр». Каждый разлом звучит по-своему.

— А что… звучит вот так? — Андрей инстинктивно повернул голову к восточной стене пещеры, откуда шла самая навязчивая, ноющая вибрация, похожая на зубную боль в реальности.

Ирина положила планшет и встала.
— Это, Андрей, и есть наш учебный полигон. Малый разлом, он же «Шрам Тишины». Образовался лет сорок назад из-за неконтролируемого выброса эмоциональной энергии одним самоучкой-медиумом. Ничего катастрофического, просто локальная аномалия. В его эпицентре на площади в десять квадратных метров гаснут звуки, время замедляется на 3%, а у людей возникает беспричинная тоска. «Шепчущие» давно занесли его в каталог, но он слишком мал, чтобы тратить ресурсы на ликвидацию. Для нас же он — идеальный тренажёр.

Никита пошевелился и сел, протирая глаза.
— Учебный полигон? Мы что, сейчас пойдём в какое-то гиблое место учиться магии? — спросил он, но в его голосе теперь было больше любопытства, чем страха.

— Не магии, — поправила Ирина, доставая из шкафа два тонких браслета из матового металла. — Осознанному восприятию и мягкой коррекции. И да, пойдём. На поверхности уже утро, «Шепчущие» после ночного сканирования снизили активность. У нас есть окно в три часа.

Она протянула браслеты Андрею и Никите.
— Это депрессоры первого уровня. Они будут гасить возможные побочные эмиссии Андрея и защищать Никиту от случайного воздействия. Наденьте.

Через пятнадцать минут, позавтракав безвкусными, но питательными батончиками, они поднялись на платформе к верхнему аванпосту. Ирина проверила внешние датчики.

— Чисто. Идём.

Они вышли в лес, уже залитый утренним солнцем. После стерильной тишины базы живой воздух, пение птиц и шелест листьев обрушились на Андрея с почти физической силой. И сквозь эту живую симфонию он теперь ясно слышал фальшивую ноту. Ту самую «натянутую струну». Она вела вглубь леса, в старое, заброшенное русло ручья.

— Иди первым, — тихо сказала Ирина. — Веди нас по своему чувству. Попробуй определить эпицентр.

Андрей кивнул, закрыл глаза на секунду, отсекая обычные звуки и запахи. Оставил только тот внутренний компас, что тихо вибрировал в груди. Он пошёл. Шаг за шагом. Вибрация нарастала. Пение птиц на опушке стихло. Воздух стал плотнее, гуще. Давление в ушах изменилось, как при подъёме в горы.

— Мы на границе, — прошептала Ирина. — Здесь кончается нормальная реальность и начинается зона влияния Шрама.

Андрей открыл глаза. Место выглядело обычным: старое русло, заросшее мхом, несколько поваленных берёз. Но… было не так. Листья на деревьях не шелестели, хотя ветерок был. Падающая с листа капля росы замедлилась, растянув своё падение на несколько долгих секунд. И тишина. Не просто отсутствие звуков, а глухая, давящая пелена, поглощающая даже звук их собственного дыхания.

— Боже, — выдохнул Никита, и его шёпот прозвучал приглушённо, будто из-под воды. — Это жутко. Как в вакууме.

— Это и есть «Тишина», — сказала Ирина обычным голосом, но её слова тоже потеряли объём, стали плоскими. — Не физическая, а метафизическая. Разлом высасывает вибрационную энергию, в том числе звуковую. Твоя задача, Андрей, не бороться с ним. Не пытаться разорвать его силой. Это только усилит сопротивление.

— А что?
— Почувствовать его структуру. Прислушайся. Не к тишине, а к тому, что её создаёт. Найди «узлы» напряжения. Места, где реальность сжата, перекручена, как мышечный спазм.

Андрей сделал шаг вперёд, в самую гущу аномалии. Давящая тишина обволокла его, пытаясь проникнуть внутрь. Он снова закрыл глаза, отключив одно из обычных чувств, чтобы усилить другое. Он искал не звук, а паттерн. Искажение имело форму, ритм, текстуру.

И он начал её видеть. Внутренним взором. Это было похоже на тёмное, пульсирующее пятно, опутанное тугими, невидимыми нитями, которые впивались в окружающее пространство и стягивали его, как струны, заглушая вибрации.

— Я… вижу что-то, — сказал он, и его собственный голос показался ему чужим. — Как паутину. Она сжимает всё вокруг.

— Отлично! — голос Ирины прозвучал одобрительно, даже сквозь пелену. — Это и есть каркас разлома. Теперь… представь, что эти струны — не стальные тросы, а… эластичные жгуты. И ты можешь очень осторожно, на миллиметр, ослабить самое тугое место. Не рвать. Не резать. Просто… позволить ему расслабиться на одну долю.