Реконструкция которая зашла слишком далеко.

Пролог.

Пролог

Луиза терпеть не могла слово «перезагрузка». Оно пахло дешёвыми курсами саморазвития, пластиковыми улыбками и людьми, которые обещают счастье за три шага и одну рассылку. У Луизы счастье измерялось иначе: количеством закрытых задач, размером цифр в таблицах и тем, насколько спокойно она могла выпить кофе, не думая о том, что у неё опять «сломалась жизнь».
Жизнь, кстати, не ломалась. Жизнь делала то, что умеет лучше всего — разворачивалась, как неудачный контракт: сначала красиво, потом с подписью, затем мелким шрифтом, а в конце ты вдруг обнаруживаешь, что твоё имущество — это две кружки, ноутбук и огромный опыт «как не надо».
Развод случился не потому, что Луиза была «сложной». Она была сложной, да. Она это знала. Но сложность — не порок, если рядом взрослый человек, а не мужчина, который считает, что семья — это когда женщина улыбается, молчит и по возможности исчезает из зоны видимости, когда ему хочется «тишины». Муж Луизы хотел тишины. Получил. Плюс алиби для своих похождений — «она меня не понимала». Классика, достойная французской комедии, если бы не один нюанс: главной героиней там была она, а смеяться в тот момент не хотелось.
Луиза помнила их последнюю ссору до мелочей — слишком хорошо, слишком подробно, как запоминается боль.
— Ты всё превращаешь в анализ, — сказал он, стоя у двери с уже собранной сумкой. — Мы же не на работе.
Луиза тогда медленно подняла голову от стола. На столе лежала распечатка из банка: их общий счёт, его «небольшие расходы» и сумма, которая прекрасно объясняла, почему он так уверенно держит в руке ключи от новой жизни.
Она не закричала. Не начала швырять посуду. Её лицо просто… изменилось. Брови приподнялись, глаза округлились, губы чуть разъехались в стороны — не улыбка, нет, а чистое, хрустальное «ты серьёзно?».
— Конечно, не на работе, — произнесла она так тихо, что он наклонился, чтобы расслышать. — На работе хотя бы не врут.
Он моргнул. Дважды. Как человек, которому внезапно показали зеркало.
— Ты всегда всё усложняешь.
Луиза выдохнула через нос, как делала всегда, когда понимала, что разговор закончился и дальше будет только повторение.
— Нет. Я просто замечаю то, что ты прячешь.
И это было правдой. Луиза замечала всё. Не потому, что хотела контролировать. А потому что её мозг был устроен так: видеть связи, риски, закономерности. Слишком удобный мозг для бизнеса и слишком неудобный для брака с человеком, который строит отношения на вдохновении и исчезновении.
После его ухода она прожила месяц в режиме «тихий холодильник». Вроде включён, вроде работает, но внутри пусто и странно холодно. Она ходила на работу, отвечала на письма, делала презентации, улыбалась коллегам, а дома падала на диван и смотрела в потолок, чувствуя, как коридор времени тянется липкой полосой от утра к вечеру.
Её спасла Софи. Именно спасла — не громко, без пафоса, по-дружески, как спасают взрослых людей, когда понимают, что взрослый человек сейчас начнёт тонуть молча, аккуратно, чтобы никого не беспокоить.
Софи появилась у неё в квартире с пакетом еды и этим своим выражением лица — чуть скептическим, чуть насмешливым, но добрым. Она сняла пальто, прошла на кухню, распахнула шкафчик и вытащила чашку так, будто давно тут жила.
— Ты пьёшь кофе как человек, который готовится к войне, — сказала Софи, ставя чайник. — И как человек, который проиграл войну.
— Спасибо за комплимент, — сухо отозвалась Луиза, сидя на табурете, обхватив ладонями кружку. Её пальцы были холодные, хотя в квартире было тепло.
Софи бросила на неё взгляд. Луиза знала этот взгляд — оценивающий. Софи умела читать людей по мелочам: по тому, как они держат плечи, как дышат, как смотрят на край стола.
— Ты не ешь.
— Я ем, — Луиза приподняла брови, как будто её обвиняли в преступлении.
— Ты пьёшь кофе, — поправила Софи. — И ешь воздух между вдохами. Ты же понимаешь, что так ты себя доведёшь?
Луиза скривилась, вытянув лицо в гримасе «ну началось», но промолчала.
Софи выложила на стол контейнеры, будто ставила фигуры на шахматную доску.
— Слушай. Я не буду читать тебе лекции. Я просто скажу одну вещь: тебе нужна точка, где ты — снова ты. Не жена. Не бывшая жена. Не человек, которого «не понимали». Ты — Луиза. Умная. Злая, когда надо. Смешная, когда не притворяешься. И у тебя есть одна очень странная страсть.
Луиза моргнула. Её губы дрогнули.
— Не начинай.
— Начну. — Софи наклонилась к ней, будто собиралась шепнуть секрет, и сказала почти торжественно: — Твои древние рецепты.
Луиза закрыла глаза на секунду, как человек, которому пытаются продать абсурд.
— Это не «древние рецепты». Это историческая кухня. Травничество. Бытовые практики. История повседневности.
— Конечно-конечно. — Софи кивнула с видом абсолютного согласия. — А ещё это твоя попытка доказать миру, что женщины умели жить задолго до появления твоего бывшего.
Луиза открыла глаза. Посмотрела на Софи. Пауза длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы Софи успела победно улыбнуться.
— Ты невозможная, — сказала Луиза, но уголки её губ чуть приподнялись. Это была настоящая улыбка. Маленькая, упрямая, но живая.
— Я эффективная, — поправила Софи. — Поэтому вот что мы делаем. Ты заводишь блог. Настоящий. Не «папочку с заметками». Ты пишешь туда всё своё: рецепты, травы, советы по быту, забавные факты. И добавляешь… — она подняла палец, — сарказм. Потому что без него тебя не существует.
Луиза смотрела на неё, и внутри что-то щёлкнуло — как выключатель, который долго не трогали.
Блог начался с злости. И с любви. Луиза выбрала простое название, без пафоса, и открыла первую запись: «Как сделать мыло, чтобы тебя перестали жалеть». Потом была «Похлёбка для тех, кто выжил». Потом — «Сбор от тоски, который не обещает счастья, но помогает дышать».
Она писала по ночам, сидя у окна с ноутбуком, когда город засыпал и оставлял ей тишину без подтекста. Она искала источники — старые книги, рецептурники, журналы, переводы, архивные записи. Выписывала в тетрадь слова и способы, сравнивала, проверяла на практике. Её кухня постепенно превратилась в лабораторию: баночки с сушёными травами, стеклянные бутылки, мешочки с лавандой и розмарином, снопики мяты, листья шалфея, чернильные заметки на полях.
Однажды коллега заглянул к ней в кабинет и застал, как она, приподняв бровь и вытянув губы в выражении крайнего сомнения, читает на экране что-то явно не связанное с квартальным отчётом.
— Луиза… — он замялся. — Ты снова… эээ… в Средневековье?
Луиза подняла голову, медленно, с такой торжественной усталостью, словно ей предложили чай без сахара.
— Это не Средневековье. Это начало XVII века. Это разные эпохи. И если ты ещё раз назовёшь корсет «платьем», я начну тебя исправлять публично.
Коллега попятился.
— Я просто спросил.
— Я просто ответила, — спокойно сказала Луиза и снова опустила взгляд в экран.
Её блог рос неожиданно быстро. Люди любили, когда им рассказывают о прошлом не скучно, не назидательно, а как о живом. Луиза не играла в «ах, как было романтично». Она писала честно: грязно, холодно, больно, но интересно. В её текстах пахло дымом и жиром, травами и мокрой землёй, кипящей водой и дешёвой тканью. И да — пахло сарказмом, потому что Луиза считала: если уж жизнь тебя бьёт, то хотя бы смейся так, чтобы она задумалась.
И вот, когда Луиза почти снова научилась быть собой, Софи влетела в её жизнь с очередной идеей, от которой Луиза сначала сделала то самое лицо: округлившиеся глаза, поднявшиеся брови, лёгкое вытяжение губ — и молчание, полное подозрения.
— Я подарю тебе путешествие, — объявила Софи в кафе, за столиком у окна. Она держала в руке конверт и улыбалась так, будто уже выиграла спор.
— Я не люблю сюрпризы, — произнесла Луиза. Она аккуратно отодвинула чашку. — И я не люблю, когда мне дарят то, что потом требует благодарности.
— Это не требует благодарности. — Софи наклонилась к ней и положила конверт на стол. — Это требует твоего участия. Это иммерсивная реконструкция. Настоящая. Французское поместье. Начало XVII века. Полная реконструкция быта. Платья. Кухня. Сад. Роли. Ты будешь хозяйкой поместья на один день.
Луиза замерла. Она моргнула медленно. Затем улыбнулась — почти хищно.
— Софи… ты сейчас пытаешься купить мою душу?
— Да, — без колебаний ответила Софи. — И она стоит дешевле, чем я думала.
Луиза рассмеялась. Смеялась коротко, низко, так, что несколько людей обернулись. Она прикрыла рот ладонью, но глаза блестели.
— Ты ненормальная.
— Я твоя подруга, — парировала Софи. — Это почти то же самое.
Луиза взяла конверт. Внутри был билет, программа и аккуратная карточка с надписью: «Château de Montreval — Expérience immersive. XVII siècle».
Монреваль.
Она провела пальцем по буквам, будто пробовала их на ощупь.
— Слишком красиво, чтобы не быть обманом, — сказала Луиза, и в её голосе звучало то самое, давно забытое: азарт.
Через две недели она стояла у ворот поместья Монреваль, и воздух вокруг был другим. Не волшебным — нет, Луиза терпеть не могла слово «волшебный». Но плотным. С запахом сырого камня, земли, травы. Утро было светлым, чуть прохладным. Вдалеке слышались голоса и стук — как будто кто-то уже жил там, за стенами.
Софи шла рядом, довольная, как человек, который устроил праздник и заранее знает, что гости будут благодарны.
— Смотри, — сказала Софи, указывая на фасад. — Настоящее.
Луиза подняла голову. Камень был серо-бежевый, с прожилками, окна — высокие, крыша — тёмная, тяжёлая. В этом было что-то… убедительное. Никакого пластика. Никакой театральности. Только дом, который стоял здесь давно и не собирался оправдываться.
— Настоящее… — повторила Луиза, и её голос неожиданно стал тише.
Их встретили у входа. Женщина в простой, но аккуратной одежде улыбнулась и произнесла по-французски:
— Добро пожаловать, мадам. Вы — наша баронесса на сегодня.
Луиза приподняла бровь.
— На сегодня?
Женщина улыбнулась шире, как будто уже знала, что Луиза задаст этот вопрос.
— На сегодня. И на эту ночь. Полная программа. Ваши вещи уже в комнате. Дальше — костюмерная.
Софи наклонилась к Луизе и прошептала:
— Дыши. Ты мечтала об этом.
Луиза посмотрела на неё, вытянув губы в выражении «если я умру — это будет на твоей совести», и всё-таки кивнула.
Костюмерная пахла тканью, мылом и чем-то старым — не грязным, а именно старым, как сундук на чердаке. Девушки-ассистентки — тоже в костюмах, тоже в роли — двигались уверенно, деловито. Луизе предложили бельё, корсет, нижнюю юбку, верхнюю, лиф, рукава. Всё аккуратно, на шнуровках, крючках, завязках.
Луиза встала перед зеркалом в одном тонком белье и вдруг почувствовала себя странно уязвимой. Не из-за тела — тело у неё было ухоженное, собранное, рабочее. А из-за того, что сейчас её начнут «собирать» по чужим правилам.
— Расслабьтесь, мадам, — сказала одна из ассистенток, молодая, с серьёзным лицом. — Корсет нужно затягивать постепенно.
— Прекрасно, — сухо сказала Луиза. — То есть я буду умирать тоже постепенно.
Софи прыснула.
— Не драматизируй.
— Я не драматизирую. Я прогнозирую, — отрезала Луиза.
Корсет оказался не просто неудобным. Он был… дисциплиной. Когда его надели, Луиза сначала вздрогнула — холодная ткань и жёсткие вставки прижались к коже. Потом ассистентка начала затягивать шнуровку.
Луиза вдохнула — и воздух вдруг упёрся в ребра. Её глаза округлились, брови поднялись.
— Стоп, — сказала она резко.
Ассистентка послушно остановилась.
— Дышать можно, — спокойно объяснила та.
— Можно. Но теперь это уже не дыхание, а сделка с организмом, — ответила Луиза и посмотрела в зеркало. Её лицо было бледнее, чем обычно. Губы чуть приоткрыты, взгляд острый.
Софи подошла ближе и тихо сказала:
— Ты красивая.
Луиза повернула голову, приподняв бровь так, что в этом движении было всё её отношение к комплиментам.
— Я всегда красивая, — произнесла она. — Просто теперь это официально утверждено пыткой.
Платье было светлое, не кричаще богатое, но качественное. Ткань мягко шуршала при движении. Рукава сужались к запястьям, лиф подчёркивал талию. Волосы уложили, закрепили лентами, оставив несколько прядей у лица. Луиза смотрела на своё отражение и чувствовала странное: будто на неё смотрит другая женщина, моложе, тоньше, аккуратнее — и при этом с теми же глазами.
Ярко-синими.
— Контактные линзы? — спросила Софи, заметив её взгляд.
Луиза моргнула, слегка нахмурив лоб.
— Нет. — Она подалась ближе к зеркалу. — Я… не знаю.
Ассистентка улыбнулась:
— У вас такие глаза от природы. Очень редкие.
Луиза медленно выпрямилась. В зеркале стояла баронесса. Не «роль». Не костюм. Баронесса.
Она сглотнула — и снова почувствовала, как корсет не даёт сделать глубокий вдох.
— Всё нормально? — спросила Софи, и в её голосе впервые мелькнула тревога.
Луиза повернулась к ней. Лицо Луизы на секунду вытянулось — то ли от волнения, то ли от давления ткани, то ли от странного ощущения, что воздух в комнате стал чуть гуще.
— Нормально, — сказала она и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла тонкой. — Просто… теперь я понимаю, почему женщины тогда так мало говорили. Любая фраза — это физкультура.
Софи рассмеялась, облегчённо.
— Пойдём, мадам баронесса. Тебя ждёт поместье.
Луиза сделала шаг — и юбки мягко прошуршали по полу. Она почувствовала запах — розмарин? лаванда? — или это в комнате так пахло тканью? Она подняла подбородок, как учили в книгах, и вышла из костюмерной.
Коридор был каменным, прохладным. Где-то дальше звучали голоса — кто-то приветствовал гостей, кто-то уже вошёл в роль. Луиза шла медленно, потому что корсет диктовал темп. И потому что ей вдруг захотелось запомнить каждую мелочь: как камень холодит через подошву, как ткань касается кожи, как свет падает в окно, как воздух пахнет землёй и травами.
«Это всего лишь реконструкция», — сказала она себе.
И тут же внутри возникла её собственная, язвительная мысль:
«Да, конечно. А корсет — всего лишь дружеское напоминание, что у тебя есть ребра».
Она улыбнулась сама себе — и на мгновение почувствовала себя счастливой.
Не потому, что всё хорошо.
А потому, что она снова чувствует.
Впереди открылась дверь, и в лицо ударил свет — яркий, утренний. Двор поместья был тихим, ухоженным, с клумбами и дорожками. Где-то в стороне кто-то работал в саду. Софи, сияя, шагнула первой.
— Мадам баронесса, — сказала она с нарочитой серьёзностью, и её брови приподнялись так, как умела только Софи, — ваша новая жизнь начинается.
Луиза остановилась на пороге. Округлила глаза. Подняла брови. Вытянула лицо — и тихо, почти благоговейно, но с привычной насмешкой произнесла:
— Надеюсь, она хотя бы подписана мной, а не мелким шрифтом.
И сделала шаг вперёд.

Глава 1.

Глава 1

Смерть в подарок
Первое, что Луиза почувствовала, — запах. Не тот, который обычно добавляют в «атмосферные» залы для туристов: свечи с ароматом «старого дерева», капли лаванды в углу, лёгкий дымок для правдоподобия. Нет. Этот запах был грубее, плотнее, честнее.
Кисловатая человеческая кожа. Тёплая шерсть. Прелая солома. И где-то рядом — острый привкус уксуса, будто им только что протёрли пол, но не слишком старательно.
Луиза попыталась вдохнуть глубже — и тут же встретилась с корсетом, как с личным врагом. Воздух упёрся в жёсткие кости, грудная клетка возмутилась, а в горле появилась сухость. Она открыла глаза.
Потолок. Низкий. Деревянные балки. Не идеальные, не декоративные, а настоящие: с сучками, следами старой смолы, трещинками и тёмными пятнами, словно их гладили дымом сотни зим.
«Отлично, — подумала Луиза. — Они дошли до уровня „балки с биографией“. Молодцы».
Она попыталась повернуть голову. Под щекой оказалась не привычная мягкость отельной подушки, а нечто более живое — комковатое, упругое, чуть шуршащее. Пух? Перо? И да, оно пахло. Слегка. Птицей. И чем-то влажным, как будто подушки сушили в спешке, а потом накрыли тканью, чтобы никто не заметил.
Луиза моргнула несколько раз, проверяя реальность. Лёгкое головокружение было таким, будто она встала слишком резко после долгого сна. Зрение прояснилось — и вместе с ним пришли звуки.
Шорох ткани где-то справа. Тихий вздох. Дальше — шаги, приглушённые ковром или тряпками на полу. И ещё — тихое, почти благоговейное бормотание за дверью, будто кто-то молился, не решаясь повысить голос.
Луиза подняла руку. Рука была… не совсем её. Не чужая, нет, но словно уменьшенная и более тонкая. Кожа мягче. Пальцы изящнее. Ногти аккуратные, без привычного лёгкого слоя прозрачного покрытия — просто чистые, чуть розовые, с естественной белой дугой.
Она медленно поднесла ладонь к лицу, коснулась щеки. Щека была тёплая. Живая. Пульс в виске — быстрый.
«Это всё ещё часть программы, — сказала она себе. — Эффект. Внушение. Может, они подмешали что-то в напиток. Отлично. Вот я и попала на реконструкцию с фармакологией».
От этого предположения стало немного легче. Потому что если это эффект — то он закончится. А если нет…
Луиза не закончила мысль. Она никогда не любила мыслить до конца то, что может оказаться правдой.
— Мадам… — раздался голос. Женский. Молодой. С дрожью, которую невозможно сыграть для туриста так убедительно.
Луиза медленно повернула голову.
У кровати стояла девушка лет шестнадцати, может, чуть старше. Лицо — острое, бледное, губы пересохли. Она держала в руках миску и полотенце, будто готовилась умывать Луизу, но руки её дрожали так, что вода в миске едва не переливалась.
На девушке было простое платье из грубой ткани, передник, волосы убраны под чепец. На шее — тонкая тесёмка. Пахло от неё мылом — настоящим, щёлочным, не ароматизированным, и чуть-чуть потом, как пахнут люди, которые работают, а не позируют.
Луиза приподняла бровь. Глаза сами округлились.
— Вы… — девушка сглотнула. — Вы очнулись.
— Я заметила, — хрипло ответила Луиза и тут же прочистила горло. Голос был чуть выше, чем её привычный, и звучал странно, как будто принадлежал человеку, который давно не говорил.
Девушка вздрогнула от её голоса и быстро, слишком быстро, сделала реверанс. Почти неуклюже.
— Простите, мадам баронесса… Я… я позову мадам…
— Кого именно? — спросила Луиза, хотя на самом деле хотела спросить совсем другое: «Какая ещё баронесса?»
Но язык, как назло, выбрал дипломатичный путь. Видимо, мозг включил режим: «Не паникуй. Сначала выясни, что происходит. Потом уже истери».
Девушка замялась, как будто боялась назвать имя.
— Мадам… мадам Элоиза… ваша… — она запнулась и быстро добавила: — ключница.
Ключница. Луиза услышала это слово как удар по голове. Оно было слишком… не из их времени. Слишком натуральное, лишённое театральной лёгкости.
— Позовите, — сухо сказала Луиза. — И… воды.
— Да, мадам! — Девушка почти убежала, но на пороге всё же оглянулась, будто хотела удостовериться, что Луиза не исчезла.
Луиза осталась одна.
Она медленно села — и тут же почувствовала под собой матрас. Не матрас. Скорее набитый тюфяк: солома, сено, возможно, шерсть — всё это давало плотную упругость, но не мягкость. Он чуть скрипнул. Кровать была широкая, с высоким деревянным изголовьем, покрытым тканью — блеклой, но когда-то, возможно, красивой.
Одеяло лежало на её ногах тяжёлым пластом. Под ним — простыни, грубоватые, но чистые. Они пахли солнцем и щёлоком. И немного — дымом, как будто сушились рядом с очагом.
Луиза опустила взгляд на свои руки и платье. Платье было всё ещё на ней, хотя верхний слой, видимо, сняли или расстегнули: лиф ослаблен, рукава распущены, ленты частично развязаны. Корсет, однако, никто не снял. Видимо, даже в «эффекте» существуют садисты, которые считают, что корсет нужно носить до последнего вздоха.
Она попыталась дотронуться до шнуровки, но пальцы запутались в тканях. На груди — кружево, тонкое и слегка колкое. На запястьях — манжеты.
В голове всплыло: двор, свет, Софи, её смеющаяся фраза, «ваша новая жизнь начинается». Потом — коридор, движение, чей-то голос… и внезапная тяжесть в воздухе, как будто кто-то закрыл дверь и мир стал меньше.
А дальше — провал.
Луиза подняла руку к виску. Пульс бился быстро. Она попыталась вспомнить, почему она упала. Корсет? Жара? Паника? Никакой паники не было. Она даже улыбалась.
«Софи, — подумала Луиза, и её губы чуть дрогнули. — Если это шутка, то она смертельно удачная».
Она огляделась внимательнее. Комната была не театральной. В ней не было свежего блеска, который обычно выдаёт реконструкцию. Пол — деревянный, местами тёмный от времени. В углу — сундук с потёртым металлом. Возле стены — стол, на нём кувшин и глиняная кружка. На подоконнике — восковая свеча, короткая, с неровным краем.
И главное — холод. Не «прохладно», как в кондиционированном помещении. А настоящий, каменный холод, который живёт в стенах и не уходит даже днём.
Луиза почувствовала мурашки на руках.
За дверью раздались шаги. Сразу несколько. Голоса — приглушённые, напряжённые. Потом дверь открылась.
В комнату вошла женщина лет сорока — крепкая, строгая, с таким выражением лица, будто она держит на плечах весь дом и при этом никому не позволит заметить усталость. Волосы убраны под чепец, на шее — связка ключей, которые тихо звякнули, когда она шагнула.
За ней, чуть в стороне, стояли две молодые девушки — и Луиза мгновенно моргнула, потому что у неё действительно мелькнула мысль: «У меня двоится».
Две одинаковые. Почти одинаковые. Одинаковая форма лица, одинаковые глаза, одинаковая линия губ. Одна держала руки сцепленными перед собой, вторая — сжимала платок так, что ткань скручивалась в жгут.
Луиза уставилась на них, приподняв брови. Девушки синхронно — почти синхронно — сделали шаг вперёд.
— Мадам баронесса… — прошептала одна.
— Луиза… — выдохнула другая.
Луиза перевела взгляд с одной на другую, и её лицо само приняло выражение крайнего недоумения: глаза округлились, губы чуть вытянулись.
— Прекрасно, — произнесла она вслух. — Теперь у меня официально двоится.
Ключница — мадам Элоиза — не улыбнулась. Она посмотрела на Луизу строго, но в её взгляде было что-то, похожее на облегчение: баронесса говорит, значит жива.
— Слава Богу, мадам, — сказала она тихо. — Мы уж думали…
Она не договорила. Ключница редко договаривает то, что звучит страшно. Она просто опустила взгляд и крепче сжала ключи.
— Что думали? — спросила Луиза, и в её голосе появилась та самая интонация, которую она использовала на работе, когда кто-то приносил ей отчёт с дырой: вежливо, но холодно.
Мадам Элоиза сглотнула.
— Что вы… не оправитесь от потрясения.
Луиза почти рассмеялась. «Потрясение» звучало так, будто она увидела мышь, а не… что? Что именно?
Она посмотрела на близняшек. Те смотрели на неё так, словно видели чудо. Или призрак.
— Кто вы? — спросила Луиза, переводя взгляд на одну, затем на другую.
— Клер, — быстро сказала первая, прижав ладонь к груди.
— Камиль, — ответила вторая, чуть позже, но тем же тоном.
И снова — почти одинаково. Луиза прищурилась.
— И вы обе… — она сделала паузу, — реальные?
Клер и Камиль переглянулись. Камиль вскинула брови, Клер приоткрыла рот — и Луиза вдруг увидела: они похожи, но не зеркальные. У Клер лицо мягче, у Камиль — резче. Клер больше боится, Камиль больше злится.
«Хорошо, — подумала Луиза. — Это не двоение. Это близнецы. У меня не галлюцинации, у меня… социальная задача».
— Они дочери месье Дюваль, — вмешалась мадам Элоиза. — Купца из города. Подруги… — она снова сделала паузу, выбирая слова, — вашей милости.
Луиза медленно перевела взгляд на ключницу.
— Моей милости? — повторила она.
Слова звучали чужими во рту, как если бы она примеряла чужую улыбку.
Мадам Элоиза кивнула.
— Они приехали на вашу свадьбу, мадам. Они… — она бросила быстрый взгляд на девушек, — они не захотели уезжать.
Клер дрожащим голосом сказала:
— Мы не могли оставить вас одну, Луиза.
Камиль добавила, сжав платок:
— Вы же… вы же ничего не понимали.
Луиза медленно моргнула. Её лицо вытянулось.
«Ничего не понимала. Отлично. Прекрасно. Какая чудесная предыстория. Я — женщина, которая „ничего не понимала“. Теперь понятно, почему в доме пахнет не только соломой, но и отчаянием».
Она попыталась встать, но корсет тут же напомнил о себе: движение стало ограниченным, как будто её заключили в деревянный каркас. Луиза выдохнула через зубы.
Мадам Элоиза шагнула ближе.
— Мадам, не вставайте. Доктор сказал…
— Какой доктор? — перебила Луиза, потому что слово «доктор» звучало слишком знакомо и одновременно слишком неправильно.
— Месье Лефевр. Он приезжал, когда… когда господин барон…
Ключница замолчала. И в комнате стало так тихо, что Луиза услышала, как где-то вдалеке скрипнула дверь, как кто-то кашлянул в коридоре.
Луиза посмотрела на мадам Элоизу. Потом на близняшек. Потом снова на ключницу.
— Где он? — спросила Луиза, и голос у неё стал неожиданно ровным. — Господин барон.
Мадам Элоиза опустила глаза.
Клер всхлипнула. Камиль резко вдохнула, словно сдерживала слёзы не потому, что она сильная, а потому что злость мешает плакать.
— Его… унесли, мадам, — сказала мадам Элоиза тихо. — После венчания. Он упал. Прямо у… прямо рядом с вами.
Луиза почувствовала, как холод поднимается от живота к груди. Не паника. Не истерика. Холодная ясность, от которой обычно хочется сесть и пересчитать все возможные варианты.
— То есть… — Луиза медленно подняла руку к виску, будто проверяя, не раскололась ли голова. — Мой муж… умер?
Сказать вслух было странно. Как будто она произносила реплику в спектакле. Только спектакль почему-то пах соломой и уксусом, и у актрисы слишком сильно стучало сердце.
Мадам Элоиза кивнула. Один раз. Чётко.
Луиза молчала. Внутри не было горя. Не могло быть горя — она не знала этого человека. Но был шок. И нелепость происходящего.
«Так, — подумала Луиза. — Это либо самая жестокая реконструкция в истории, либо…»
Она снова не договорила. Не хотела.
— Мадам… — Клер шагнула ближе, глаза у неё были красные. — Вы упали. Мы… мы думали…
— Что я тоже умерла? — Луиза приподняла бровь и посмотрела на неё так, что Клер поперхнулась всхлипом.
Камиль неожиданно фыркнула. Сухо. Почти неприлично. Потом тут же прикусила губу, будто испугалась собственного звука.
Луиза заметила это и на секунду почувствовала странную благодарность: хоть кто-то в этом доме умеет реагировать на абсурд не только слезами.
— Принесите воды, — сказала Луиза, повернув голову к мадам Элоизе. — И… зеркало.
Мадам Элоиза кивнула, жестом отправила служанку (ту самую дрожащую девушку) и снова повернулась к Луизе.
— Вы… вы помните что-нибудь, мадам?
Луиза открыла рот, чтобы сказать «конечно», но поймала себя на том, что в голове — пустота и обрывки: свет, шорох юбок, фразы, которые звучали как чужие.
Она решила, что правдой будет только часть правды.
— Помню… — сказала она медленно. — Корсет.
Камиль вскинула брови. Клер даже сквозь слёзы едва заметно улыбнулась.
Мадам Элоиза не поняла шутки, но решила, что баронесса говорит хоть что-то — и это уже хорошо.
— Мадам, вы… вы должны быть осторожны. — Ключница приблизилась, понизила голос. — Сейчас в доме… много глаз.
— Прекрасно, — сказала Луиза. — Я всегда любила аудиторию. Особенно когда она не платит.
Мадам Элоиза моргнула. Уголки её губ дрогнули — чуть-чуть. Похоже, ключница тоже была человеком, который умеет ценить яд, если он подан ровно.
Вода появилась быстро — в глиняной чашке, слегка тёплая, с привкусом дерева и чего-то металлического. Луиза сделала глоток и почувствовала, как сухость уходит.
Зеркало принесли тоже — небольшое, в деревянной раме, стекло мутноватое, с лёгкими волнами.
Луиза взяла его, поднесла к лицу.
И замерла.
На неё смотрела девушка. Молодая. Действительно молодая — восемнадцать, может, двадцать. Лицо тонкое, губы полнее, чем у Луизы, щёки чуть более округлые. Волосы — каштановые, густые, слегка растрёпанные. И глаза…
Ярко-синие. Такие, что даже в мутном стекле они выглядели слишком живыми.
Луиза моргнула. Девушка в зеркале моргнула вместе с ней.
Луиза приподняла брови. Девушка приподняла брови.
Луиза вытянула лицо в выражении крайнего шока. Девушка сделала то же самое.
— Мадам… — осторожно спросила Клер. — Вам плохо?
Луиза медленно опустила зеркало.
— Нет, — сказала она. — Мне… интересно.
Это было самое безопасное слово.
Потому что если сказать «мне страшно», то придётся признать страх. А если признать страх, то он станет реальным.
Она снова посмотрела на близняшек.
— Клер. Камиль. — Она произнесла их имена, будто пробовала вкус. — Вы сказали, что я… ничего не понимала.
Клер опустила взгляд. Камиль сжала платок.
— Вы… — начала Клер тихо, — вы были… очень тихой. Вы боялись. Вы… — она замялась. — Вы не любили, когда с вами спорят.
Луиза едва заметно улыбнулась.
— Какая жалость, — произнесла она, и сарказм был настолько тонким, что Клер не сразу поняла.
Камиль поняла сразу. Она посмотрела на Луизу пристально, как будто пыталась увидеть в ней что-то новое.
— Вы… вы по-другому говорите, — сказала Камиль неожиданно.
Луиза повернула к ней голову медленно, слишком медленно, как делают люди, когда хотят скрыть напряжение.
— Возможно, я… — она сделала паузу, — потрясена.
— Вы не так дышите, — добавила Камиль, и в её голосе было что-то упрямое. — И смотрите… как будто…
— Как будто я впервые увидела этот дом? — закончила за неё Луиза. Брови её поднялись. — Возможно, потому что я впервые его вижу.
Клер охнула. Мадам Элоиза побледнела.
— Мадам… — прошептала ключница. — Вы… вы не помните поместье?
Луиза посмотрела на неё. Внутри всё кричало: «Скажи им правду, скажи хоть что-то, объясни!» Но она не могла сказать то, что даже сама боялась произнести.
Она выбрала самый рациональный вариант: притвориться, что это последствия обморока.
— Я помню… — сказала она медленно, — что здесь холодно.
Это было правдой. И достаточно безопасно.
Мадам Элоиза кивнула, словно ухватилась за соломинку.
— Да, мадам. Камень держит холод. Мы… мы стараемся топить, но… — она осеклась.
— Но денег нет, — подсказала Луиза.
В комнате повисла пауза. Клер посмотрела на неё с ужасом. Камиль — с любопытством. Мадам Элоиза — с выражением человека, который услышал то, что боялся произнести.
— Есть долги, — сказала ключница тихо. — Очень большие долги, мадам.
Луиза кивнула. Она почувствовала странное спокойствие.
Долги. Это хотя бы знакомая территория. Долги — это цифры. Цифры — это то, что можно считать. А считать Луиза умела лучше, чем плакать.
— Хорошо, — произнесла она. — Тогда начнём с простого. Где я нахожусь?
— В Шато де Монреваль, мадам, — ответила мадам Элоиза, будто боялась ошибиться.
Луиза чуть наклонила голову.
— Монреваль, — повторила она.
Слово прозвучало внутри, как щелчок замка.
— И сколько людей в доме? — спросила Луиза.
Мадам Элоиза растерялась. Клер открыла рот, Камиль посмотрела на ключницу.
— Людей? — переспросила мадам Элоиза. — Слуг… немного. Раньше было больше. Сейчас… — она начала считать на пальцах, но быстро запуталась.
Луиза посмотрела на неё, приподняв бровь. Лицо у Луизы стало тем самым — деловым, холодным, сосредоточенным.
— Не «немного». Число.
Ключница сглотнула и собралась.
— В доме: я. Кухарка мадам Бертран. Две служанки — Мариетта и Жюли. Конюх Пьер. Старый садовник Гастон… — она запнулась. — И мальчишка при нём, Тома.
Луиза кивнула.
— Хорошо. — Она посмотрела на Мариетту — ту самую дрожащую девушку, которая стояла у двери, словно боялась дышать. — Мариетта, да?
Девушка вздрогнула.
— Да, мадам!
— Принеси мне… — Луиза огляделась, будто вспоминала слово, — что-нибудь, чтобы я могла записывать.
Мадам Элоиза нахмурилась.
— Записывать?
— Да. — Луиза посмотрела на неё спокойно. — Я хочу понимать, что происходит. А для этого мне нужны записи. Я не доверяю памяти. Особенно после… потрясений.
Ключница, видимо, решила, что баронесса окончательно сошла с ума. Но в её глазах мелькнуло что-то похожее на надежду: если баронесса хочет записывать — значит, она хочет управлять.
— У нас есть счётная книга, — сказала мадам Элоиза осторожно. — И чернила.
— Прекрасно, — ответила Луиза. — Тогда принесите.
Клер шагнула ближе.
— Луиза… — тихо сказала она. — Вы… вы правда не помните?
Луиза посмотрела на Клер. Потом на Камиль. Потом снова на Клер.
— Я помню, что вы обе меня любите, — сказала она ровно. — И это уже подозрительно.
Клер растерялась. Камиль снова фыркнула, но на этот раз в её глазах мелькнуло нечто вроде облегчения — будто она услышала живую Луизу, а не прежнюю, «малохольную».
Мадам Элоиза всё ещё стояла, сжимая ключи, как оружие.
— Мадам, — сказала она тихо, наклоняясь. — Сейчас… приедут родственники господина барона. Они будут… требовать.
Луиза почувствовала, как внутри холод сменяется злостью. Не яркой, не истеричной — ровной, как лезвие.
— Требовать что? — спросила она.
— Чтобы вы… — мадам Элоиза замялась. — Чтобы вы… покинули дом. Они скажут, что вы… не хозяйка. Что вы… — она проглотила слова, — что вы были… временной.
Луиза улыбнулась. Медленно. Слишком спокойно.
— Временной? — повторила она. — Как дождь?
Ключница не поняла, но кивнула, потому что смысл был примерно тот же: баронесса здесь никто.
Луиза выдохнула. Корсет снова напомнил о себе. Она сжала пальцы на одеяле, почувствовала грубую ткань под ногтями.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда мне нужно встать.
— Мадам! — одновременно воскликнули Клер и мадам Элоиза.
Камиль молчала, но смотрела на Луизу так, будто готова была подхватить её, если она упадёт.
Луиза медленно опустила ноги на пол. Пол оказался ледяным, и холод ударил в ступни, как пощёчина. Она втянула воздух — и тут же пожалела: корсет не позволил вдохнуть до конца. Лицо её на секунду вытянулось от злости.
— Прекрасно, — сказала она сквозь зубы. — Если я выживу в этом корсете, то выживу в чём угодно.
Мариетта бросилась к ней с туфлями — кожаными, жёсткими, с ремешками. Луиза надела их, чувствуя, как кожа натирает. Она встала. Мир слегка качнулся, но не рухнул.
Клер подала ей руку. Камиль стояла рядом, готовая поддержать.
Луиза сделала шаг. Юбки зашуршали. Ткани соприкоснулись, и она снова почувствовала запах: мыло, пудра, пот, дым, земля.
Это было слишком настоящим.
Она подошла к окну. За окном виднелся двор — не ухоженный туристический двор, а живой: где-то лежали дрова, где-то стояла бочка, по дорожке прошёл человек в грубой одежде, не оглядываясь на «гостей». Вдалеке — сад, голые ветки, потому что время года явно было не лето. И воздух — сероватый, влажный.
Луиза провела пальцем по подоконнику. Пыль была настоящей. Не сценической. Ноготь оставил след.
Она медленно повернулась к комнате. К людям.
— Хорошо, — сказала она. — Давайте так. Вы мне сейчас рассказываете всё, что знаете. Медленно. По порядку. Без истерик.
Клер кивнула. Камиль приподняла бровь — будто ей понравилось слово «без истерик».
Мадам Элоиза сказала тихо:
— Мадам… вы… вы говорите как… как будто…
— Как будто я хозяйка? — Луиза приподняла бровь. — Сюрприз.
И впервые за всё это время в её голосе прозвучало что-то не только холодное, но и живое. Яд. Ирония. Тот самый Луизин способ не тонуть.
Она посмотрела на близняшек.
— Клер, Камиль. Вы остаётесь рядом. — Она сделала паузу, и её взгляд стал острым. — Если кто-то спросит, почему вы не уехали, вы скажете…
Клер открыла рот, но Луиза закончила сама:
— …что я попросила.
Клер сглотнула. Камиль медленно улыбнулась — впервые.
— Мадам Элоиза, — продолжила Луиза, — вы приносите книги: долги, счета, что угодно. И ещё: кто владеет виноградниками?
Ключница моргнула.
— Виноградниками? Они… они ваши, мадам.
— Прекрасно, — сказала Луиза. — Значит, у меня есть что сдавать в аренду.
Мадам Элоиза замерла, как человек, который услышал неприличие.
— Мадам… но… так не делают.
Луиза повернулась к ней. Медленно. Лицо её стало слишком спокойным.
— Делают, — сказала она тихо. — Особенно когда иначе придётся продавать посуду и спать на соломе.
Ключница побледнела. Но в её глазах вспыхнуло что-то — не одобрение, нет. Скорее понимание: баронесса впервые говорит о реальности.
Луиза снова посмотрела на кровать. На тюфяк. На подушки. На тяжёлое одеяло.
И вдруг поняла, что хочет только одного: чтобы это оказалось спектаклем, чтобы Софи ворвалась в дверь, смеясь, и сказала: «Ну что, поверила?»
Но дверь не распахнулась. Никто не засмеялся.
А за стеной, в коридоре, снова послышалось молитвенное бормотание — и в нём было слово «покойный».
Луиза сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.
«Ладно, — сказала она себе. — Если это реконструкция — я разнесу её жалобой и сарказмом. А если это… не реконструкция…»
Она посмотрела на зеркало. На своё новое лицо. На глаза, слишком синие, чтобы быть случайностью.
И впервые позволила себе мысль до конца — короткую, как удар:
«Тогда мне придётся стать той, кого они боятся. И очень быстро».
Она подняла подбородок.
— Одевайте меня, — сказала Луиза. — И ведите туда, где сейчас все эти „родственники“ будут рассказывать, что я временная.
Клер ахнула. Камиль шагнула ближе. Мадам Элоиза выпрямилась, как солдат.
— Да, мадам, — сказала она.
И в этом «да» впервые прозвучало не только подчинение, но и уважение. Пока ещё осторожное, как первая искра. Но Луиза это услышала.
Она улыбнулась — чуть-чуть. Так, как улыбаются люди, которые собираются выжить.
— И, пожалуйста, — добавила она, глядя на корсет. — Если кто-нибудь знает, как убить человека без следов… начните с этого изделия.
Камиль не выдержала и хмыкнула вслух. Клер прижала ладонь к губам, пытаясь не улыбнуться.
А Луиза шагнула к двери — и ткань её платья прошуршала по полу, как обещание: теперь в этом доме будет не тишина, а порядок.

Глава 2.

Глава 2

Дом, который не играет
Дом оказался не сценой.
Луиза поняла это почти сразу — не умом, а телом. Сцена всегда чуть-чуть «пустая»: в ней нет той липкой, тяжёлой правды, которую ты чувствуешь кожей. В декорациях воздух пахнет аккуратно. Здесь воздух пах так, как пахнет там, где живут: горячим воском, пылью из щелей, слегка кислым молоком где-то на кухне, мокрой шерстью у входа и травами — травами не «для атмосферы», а потому что их сушили, хранили, использовали.
Её одевали вдвоём, быстро и бережно, будто она была одновременно хрупкой и опасной. Клер держала ленты, Камиль ловко подхватывала рукава и поправляла складки, Мариетта стояла рядом с лицом настолько сосредоточенным, что казалось, она сейчас расплачется, если ткань ляжет не идеально. Мадам Элоиза наблюдала, как командир на параде: без суеты, но так, что весь дом подстраивался под её взгляды.
Луиза стояла, чуть расставив ноги — насколько позволяли юбки, — и пыталась дышать. Корсет, как обычно, считал дыхание роскошью. Она поймала себя на том, что шевелит губами, как будто собирается отругать изделие вслух, но вовремя остановилась. Не потому, что испугалась. Потому что понимала: чем меньше она скажет лишнего, тем больше успеет понять.
Но в голове всё равно вертелось одно и то же:
«Луиза, дорогая, ты попала в странную игру. Главное — не признавай, что ты в ней растеряна».
На неё накинули плащ — не тяжёлый, но плотный, шерстяной, с запахом дождя и дыма. Подкладка шуршала, цепляясь за рукава, и Луиза машинально подумала: «Никакой химчистки. Только щёлок, кипяток и надежда».
— Мадам, — тихо сказала мадам Элоиза, — прежде чем вы выйдете… вам нужно знать.
Луиза повернула голову. Бровь поднялась.
— Мне нужно знать многое, — сказала она. — Но у меня есть подозрение, что вы сейчас скажете самое неприятное.
Ключница опустила глаза на миг, потом снова подняла.
— Сегодня… господина барона… — она выдохнула, словно слово было горячим, — предадут земле. Во дворе соберутся люди. Священник уже здесь. И… — она помедлила, — ваши родственники по мужу тоже.
Луиза сделала паузу. Смотрела на лицо мадам Элоизы и пыталась уловить, где здесь «театр». И не находила. У ключницы были серые тени под глазами, губы пересохли, а пальцы то и дело касались связки ключей — как будто это было единственное, что удерживает её от падения.
— Отлично, — сказала Луиза ровно. — Значит, у меня сегодня похороны. И родственники. День по-настоящему праздничный.
Клер всхлипнула, но мгновенно прижала ладонь к губам, испугавшись собственной реакции. Камиль посмотрела на Луизу пристально и кивнула едва заметно — как будто сказала: «Да. Именно так и надо».
— Мадам, — вмешалась Клер, осторожно, — вы должны… вы должны выглядеть… как подобает.
— Как подобает вдове, которую ещё не успели сделать вдовой официально? — Луиза приподняла брови. — Прекрасно. Я всегда мечтала попробовать этот образ.
Клер смутилась. Камиль чуть усмехнулась одним уголком губ.
Мариетта подала Луизе чёрную ленту. Лента пахла лавандой — едва уловимо, как запах, который прячут в складках, чтобы не разило сыростью. Луиза задержала пальцы на ткани чуть дольше, чем нужно. Лаванда была настоящая, сухая, терпкая — не духи, а травяная горечь.
«Прованс», — мелькнуло у неё, и от этой мысли стало ещё страннее. Здесь всё было как будто слишком на месте.
— Мы… на юге? — спросила она, не глядя ни на кого.
Ключница кивнула.
— Да, мадам. Земли Монреваль — провансальские.
Клер оживилась, словно ухватилась за что-то привычное.
— Вы любили говорить, что солнце тут другое, — добавила она быстро. — И травы пахнут сильнее.
Луиза медленно повернулась к ней.
— Я любила говорить? — повторила она.
Клер опустила взгляд.
— Прежде… вы говорили… иногда.
Камиль тихо сказала:
— В редкие минуты, когда вас не трясло от страха.
Луиза посмотрела на Камиль. Та выдержала взгляд и не отвела.
— Хорошо, — сказала Луиза. — Значит, будем считать, что теперь минут будет больше.
Её вывели в коридор. Камень под ногами был холодным, но не ледяным: в доме явно топили, только не везде. По стенам тянулись тёмные полосы копоти — не свежие, многолетние. Где-то на полке стояла свеча, и воск стекал неровными дорожками, будто кто-то зажигал её тысячу раз и каждый раз забывал поставить ровно. Луиза провела взглядом по этим следам и вдруг почувствовала странную нежность к быту — такому же упрямому, как она сама.
Софи бы сейчас сказала что-нибудь язвительное. Луиза почти услышала её голос: «Ну что, баронесса? Всё ещё считаешь это милой реконструкцией?»
Она вдохнула — корсет снова не позволил вдохнуть до конца — и мысленно ответила: «Софи, если это твоих рук дело, я тебя задушу шёлковой лентой. Медленно. С любовью».
На лестнице пахло воском сильнее. Свет был мягкий, золотистый — как бывает утром, когда солнце уже есть, но ещё не жарит. Где-то внизу слышались голоса: шёпоты, покашливание, скрип сапог, короткие команды.
Луиза спускалась медленно — не столько из осторожности, сколько из наблюдения. Здесь не было нарочитых «реквизитов». Всё было функциональным. У стены стоял таз с водой, рядом — тряпка. В углу — корзина с поленьями. По полу тянулись следы грязи, как после двора. Никто не вытирал их ради красоты. Их вытирали тогда, когда успевали.
И именно эта неидеальность делала всё страшно убедительным.
Внизу, в холле, к ней бросилась Жюли — вторая служанка, постарше Мариетты, с быстрыми глазами и слишком живой мимикой. Она сделала реверанс, но глаза её успели за долю секунды пробежать по Луизе: лицо, лента, плащ, взгляд. И где-то внутри у Жюли уже сложился вывод, который она обязательно обсудит с кем-нибудь на кухне.
— Мадам баронесса… — прошептала Жюли. — Вы… вы встали…
— Я тоже удивлена, — сухо сказала Луиза и направилась дальше.
Жюли осталась на месте, рот у неё приоткрылся, брови поднялись. Луиза поймала этот взгляд краем глаза и мысленно поставила галочку:
«Эта будет источником сплетен. И информации. Если правильно подать».
В столовой пахло странно: холодным камнем и вчерашним мясом. Не неприятно — просто… по-домашнему. На столе стояли тарелки, деревянные миски, кувшин. Скатерть была грубая, но чистая. В углу — буфет, и оттуда тянуло сухой лавандой. Луиза задержалась взглядом на буфете.
— Там травы? — спросила она.
Мариетта, которая шла чуть позади, кивнула слишком быстро.
— Да, мадам… мадам Бертран хранит там… для чая… и для кухни. А ещё… — она замялась, — для вашего желудка.
Луиза повернулась к ней.
— Моего желудка?
Мариетта покраснела, лицо её вытянулось в выражении «я сказала лишнее», и она поспешно опустила взгляд.
Камиль тихо подсказала, словно между делом:
— Вам раньше часто было дурно. Вы боялись… всего.
Луиза улыбнулась — тонко, почти незаметно.
— Это объясняет многое, — сказала она. — И не объясняет ничего.
Клер посмотрела на неё с тревогой.
— Луиза… — начала она.
Луиза подняла ладонь.
— Потом, — сказала она мягче. — Сначала — похороны.
Двор был уже полон людей. Не толпа — но достаточно, чтобы Луиза почувствовала на себе взгляды. Крестьянские лица, грубые руки, платки, куртки, сапоги. Люди стояли неловко, переминаясь, шептались, крестились. И над всем этим — запах воска, потому что свечи держали многие, и запах сырой земли — потому что земля была мокрая, а смерть всегда пахнет землёй.
Луиза остановилась на пороге. Взгляд её скользнул по двору и упёрся в середину — туда, где стоял гроб.
Гроб был простой, деревянный, без роскоши. На крышке — ткань, тёмная, местами потертая, и несколько веточек — лаванда и розмарин. Луиза увидела эти веточки и внутренне напряглась. Кто-то заботился о запахе. Кто-то хотел, чтобы смерть пахла не только смертью.
Священник стоял рядом, высокий, худой, в тёмном. Он говорил, но слова уносил ветер. Луиза слышала обрывки: «душа», «милость», «грехи». Всё звучало привычно для любой эпохи, где люди боятся жить и боятся умереть.
И тут Луиза увидела их.
Родственники.
Они стояли чуть в стороне, но так, чтобы быть заметными. Трое мужчин и женщина. Женщина — в чёрном, но ткань её была богаче, чем у остальных: плотная, гладкая. Лицо — острое, губы тонкие. Взгляд — холодный, оценивающий. Мужчины держались с уверенностью людей, которые привыкли брать. Один из них — старший, с аккуратной бородкой, — смотрел на Луизу так, словно уже видел её уходящую по дороге.
Луиза поймала его взгляд и ответила. Не улыбнулась. Не опустила глаза. Просто посмотрела — ровно, спокойно, с приподнятой бровью.
Мужчина моргнул. Чуть-чуть. Как человек, который внезапно обнаружил: «Она не та, что вчера».
— Мадам баронесса… — прошипела мадам Элоиза за её спиной. — Это мадам де Сен-Жюст… сестра покойного господина барона. А рядом — её сыновья.
Луиза чуть повернула голову.
— Сен-Жюст, — повторила она.
Имя упало в память, как монета в карман. Она любила, когда вещи имеют имена. Тогда их можно держать.
Священник поднял руки, люди склонили головы. Луиза сделала то же самое — как будто знала, что надо делать. И снова почувствовала: тело её действует по чужой привычке. Она не знала ритуала — но знала, как выглядят скорбь и приличия.
Она стояла, слушала обрывки молитвы, смотрела на веточки лаванды. И всё время внутри неё билась одна мысль, как нерв:
«Это слишком серьёзно для игры. Слишком много настоящих лиц. Слишком много настоящей земли».
Когда пришёл момент прощания, люди стали подходить к гробу. Кто-то крестился, кто-то касался крышки. Луиза стояла, пока мадам Элоиза не наклонилась к ней и не прошептала:
— Мадам, вам нужно… подойти. Иначе скажут, что у вас нет сердца.
Луиза чуть повернула голову. Губы её дрогнули.
— Сердце у меня есть, — сказала она тихо. — Просто оно сейчас занято тем, что пытается понять, как я вообще сюда попала.
Ключница не поняла. Но послушно кивнула, словно услышала: «Да».
Луиза подошла к гробу. Доски были шероховатые, под пальцами чувствовались занозы. Она положила ладонь на крышку — и ощутила холод дерева.
Никакого «прощай». Никакого «любимый». Она не знала этого человека. Но в груди всё равно что-то сжалось — не от горя, а от осознания: смерть здесь — не слово. Смерть здесь — событие, после которого меняется жизнь.
Луиза отняла руку и отступила.
И тут мадам де Сен-Жюст шагнула ближе.
— Мадам, — сказала она, и голос её был как холодный нож, — вы выглядите… удивительно бодро для вдовы.
Луиза подняла брови. Лицо её на секунду вытянулось — почти искренне, будто она действительно удивилась человеческой наглости, — и тут же вернулось в спокойствие.
— Благодарю, — ответила она. — Это, должно быть, эффект Прованса. Здесь даже смерть не может испортить цвет лица.
Один из молодых мужчин фыркнул — слишком тихо, чтобы это можно было назвать смехом, но достаточно, чтобы показать: он услышал язвительность и ему… понравилось. Мадам де Сен-Жюст посмотрела на него так, что он тут же сделал лицо «я ничего не делал».
— Вы должны помнить о приличиях, — продолжила она.
Луиза повернула голову чуть набок.
— Я думаю о них постоянно, — сказала она. — Они такие настойчивые.
Клер позади тихо втянула воздух. Камиль, наоборот, стояла как струна — ей явно хотелось улыбнуться, но она держалась.
Мадам де Сен-Жюст наклонилась ближе.
— После погребения мы поговорим. О наследстве. О доме. О вашем положении.
Луиза улыбнулась. Но улыбка была не тёплой. Она была вежливой, как нож в шелке.
— Конечно, — сказала она. — Я люблю разговоры о моём положении. Особенно когда его обсуждают без меня.
Мадам де Сен-Жюст прищурилась. Её сыновья переглянулись.
Луиза повернулась и пошла обратно, не ускоряя шаг, хотя внутри всё кипело. Она чувствовала взгляды на спине, как прикосновения. Она чувствовала, как корсет сжимает грудь, как ткань плаща тянет плечи. Она чувствовала холод земли под ногами и вязкость дня — как будто время замедлилось, чтобы дать ей почувствовать каждую секунду.
Когда люди начали расходиться, Луиза заметила, как служанки сбились в кучку у бокового входа. Жюли шептала что-то Мариетте, а та краснела и опускала голову.
Луиза остановилась чуть в стороне. Сделала вид, что поправляет ленту на плаще. Слушать чужие разговоры — некрасиво. Но крайне полезно.
— …говорю тебе, — шептала Жюли, — она очнулась и смотрит, как будто… как будто госпожа. А вчера она даже ложку держать боялась.
— Тише, — шепнула Мариетта, глаза у неё округлились. — Ма… мадам Элоиза услышит.
— А пусть слышит! — фыркнула Жюли. — Я тебе говорю, это дурной знак. И добрый. Дурной — потому что родственники теперь взбесятся. Добрый — потому что, может, мы теперь не будем есть одну кашу на воде.
Мариетта нервно кивала, губы её дрожали.
— А господин барон… — прошептала она.
Жюли сделала лицо, полное тайны — брови поднялись, рот приоткрылся.
— Говорят, — сказала она ещё тише, — что он не просто так упал. Говорят, что…
— Жюли! — раздался голос мадам Элоизы.
Служанки вздрогнули. Жюли мгновенно сделала лицо невинности, Мариетта почти спряталась за неё.
Луиза едва заметно улыбнулась. Внутри у неё щёлкнуло:
«Вот оно. Уже говорят. Значит, не одна я чувствую, что смерть тут пахнет не только воском».
После погребения Луиза оказалась снова в доме — в маленькой комнате у столовой, где на стол поставили чайник и глиняные чашки. Чай пах травами: мята, мелисса, чуть-чуть шалфея. И мёд — густой, тёмный, как янтарь.
Мадам Бертран — кухарка — оказалась женщиной лет пятидесяти, крепкой, с руками, которые могли и тесто замесить, и человека остановить. Лицо у неё было строгое, но глаза живые, внимательные. Она смотрела на Луизу так, будто пыталась решить: новая хозяйка — угроза или шанс.
— Мадам, — сказала она, делая реверанс, — я… приготовила вам чай. И немного хлеба с паштетом. Вы не ели с утра.
Луиза посмотрела на хлеб. На паштет. Запах был аппетитный — жирный, с пряностями.
— Барон любил хорошо поесть, — добавила мадам Бертран чуть громче, чем нужно, словно сообщала об этом всем сразу. — Он даже нанимал повара из столицы на праздники. Говорил, что на юге всё слишком… простое.
Луиза приподняла бровь.
— Прованс слишком простой? — повторила она. — Человек, который так говорит, заслуживает судьбы. Я имею в виду… гастрономической.
Кухарка моргнула. Потом уголки её губ дрогнули. Похоже, мадам Бертран оценила дерзость.
Луиза взяла чашку. Тёплая глина приятно согревала пальцы. Она сделала глоток — и почувствовала, как травы мягко расправляются внутри, снимая напряжение. На секунду ей захотелось расплакаться — не от грусти, а от усталости. Но она не позволила. Она позволила себе только поднять бровь и тихо сказать:
— Наконец-то в этой реконструкции есть что-то человечное.
Клер и Камиль переглянулись.
— Реконструкции? — тихо переспросила Клер.
Луиза посмотрела на неё. Внутри у неё всё сжалось: она сказала лишнее. Но она не могла остановить поток мыслей, который постоянно искал объяснение.
Она выбрала самый безопасный вариант: улыбнулась и сказала:
— Я имею в виду… этот день. Он как будто… слишком. Будто кто-то решил устроить мне испытание на прочность.
Клер кивнула, облегчённо. Камиль смотрела на неё всё тем же внимательным взглядом, будто искала трещину.
— Луиза, — тихо сказала Камиль, наклоняясь ближе, — если вы хотите… понять… вам надо зайти в кабинет.
Луиза замерла.
— В кабинет?
Камиль кивнула.
— У барона… были книги. Счётные. И письма. Я слышала… — она помедлила, — как он ругался ночью. Говорил, что не может… что ему надо…
— Тише, — прошептала Клер, но сама при этом смотрела на Луизу так, будто ей тоже хотелось, чтобы она пошла.
— Какие письма? — спросила Луиза.
Камиль сжала платок.
— Любовные, — сказала она коротко. — От той… женщины.
Клер побледнела.
— Камиль…
— А что? — Камиль вскинула брови, лицо её вытянулось в выражении «давайте уже перестанем делать вид». — Она должна знать. Иначе они нас сожрут.
Луиза поставила чашку на стол. Пальцы её на миг дрогнули. Внутри вспыхнуло сразу два чувства: страх и азарт. Страх — потому что это слишком похоже на правду. Азарт — потому что наконец-то появилась ниточка, за которую можно тянуть.
— Где кабинет? — спросила она.
Мадам Элоиза, которая вошла как раз в этот момент, остановилась, будто наткнулась на стену.
— Мадам, — сказала она тихо, — вам не стоит…
Луиза подняла на неё взгляд.
— Мне стоит, — сказала она. — Я не собираюсь сидеть и ждать, пока мне объяснят, кто я, где я и сколько у меня долгов. Я хочу знать сама.
Ключница сжала ключи так, что они звякнули.
— Там… личные бумаги, — сказала она.
Луиза улыбнулась.
— Прекрасно. Я люблю личное. Особенно когда оно имеет цену.
Клер осторожно коснулась её рукава.
— Луиза… вы… вы не должны идти одна.
Луиза посмотрела на неё и вдруг почувствовала странную привязанность: эти две девочки — не совсем девочки — держались рядом не из выгоды. Им было страшно. И они цеплялись за неё как за единственный шанс.
— Никто не идёт один, — сказала Луиза. — Это плохая стратегия. Пойдёмте.
Кабинет оказался в дальнем крыле. Коридор туда был тише, холоднее, и пах не кухней и воском, а бумагой, пылью и чем-то металлическим — как старые чернила.
Дверь была тяжёлая. Мадам Элоиза открывала её ключом, который выбрала из связки быстро, не глядя. И в этом движении Луиза увидела: ключница знает дом так, как знают тело. С закрытыми глазами.
Внутри было темнее. Окно — маленькое, с мутным стеклом. Свет падал полосами. Пыль в воздухе была видна, как мелкая мука.
Стол. Кресло. Полки. На полках — книги в кожаных переплётах, бумажные пачки, свёртки. В углу — подсвечник с остатками воска, и запах воска здесь был другой: старый, застоявшийся. И ещё — сухая лаванда. Кто-то держал её и тут, в кабинете, словно пытался заглушить что-то неприятное.
Луиза подошла к столу. Пальцы её коснулись поверхности — дерево было гладкое, но местами липкое, как будто его часто трогали грязными руками или проливали вино.
— Вино, — пробормотала Луиза.
— Барон пил, когда был зол, — тихо сказала мадам Элоиза за её спиной. — А зол он был часто.
Луиза обернулась. Брови поднялись.
— Почему? — спросила она.
Ключница замялась. Клер и Камиль переглянулись.
Камиль сказала, не дожидаясь:
— Потому что денег не было. А долги были.
Луиза кивнула. Её взгляд снова упал на книги.
Она потянулась к первой — толстая, с потёртым углом. Открыла.
Строки были мелкие, аккуратные, цифры — чёткие. Имена. Даты. Суммы.
Луиза почувствовала, как внутри у неё что-то щёлкнуло — знакомое, почти родное. Таблицы, даже написанные пером, оставались таблицами.
Она перелистнула несколько страниц, быстро, жадно. И тут же почувствовала — не радость, нет — но облегчение: наконец-то язык, который она понимает.
— Это учёт, — сказала она тихо.
— Да, — ответила мадам Элоиза.
Луиза прикусила губу.
— А где… — она сделала паузу, словно выбирая слово, — письма?
Камиль шагнула к полке, достала тонкий свёрток, перевязанный лентой. Лицо у неё было напряжённое, глаза широко раскрыты, брови подняты — она боялась, что сейчас сделает что-то непоправимое.
— Я видела, как он прятал, — прошептала она. — Вот сюда.
Луиза взяла свёрток. Лента была гладкая, тонкая, пахла лавандой — опять лаванда. Она развязала её медленно.
Под пальцами шуршала бумага. Бумага была плотная, с шероховатостью. Чернила местами расплылись, будто кто-то писал слишком горячими руками.
Луиза вытащила первый лист.
Почерк был красивый. Женский. Уверенный. И в первых же строках было слово, от которого у Луизы по спине прошёл холод:
«Мой дорогой…»
Луиза замерла.
Клер тихо всхлипнула. Камиль сжала губы так, что они стали тонкими.
Луиза посмотрела на строку ещё раз. Потом подняла взгляд на девочек.
— Это… — сказала она и вдруг поймала себя на том, что язык ищет современную фразу. — Это уже не… квест.
Клер не поняла слова «квест», но поняла тон. Она побледнела.
Камиль посмотрела на Луизу резко.
— Вы сказали… — прошептала она, — что это всё… испытание.
Луиза медленно вдохнула. Корсет снова не дал вдохнуть до конца. Её лицо на секунду вытянулось от злости — на корсет, на судьбу, на письма, на то, что всё становится слишком настоящим.
— Я сказала, — произнесла она, — что так кажется. Пока что.
Мадам Элоиза шагнула ближе.
— Мадам… — сказала она тихо, — вам не следует читать сейчас. Родственники ждут. Они… — она проглотила слово, — они не уйдут.
Луиза сжала письмо в руке. Бумага хрустнула.
— Пусть ждут, — сказала она.
Ключница побледнела.
— Мадам…
Луиза повернулась к ней и улыбнулась. Вежливо. Холодно. С приподнятой бровью.
— Они считают, что я слабая и временная, — сказала она. — Значит, пусть подождут. Это полезно для воспитания.
И в этот момент, когда она шагнула назад, юбка зацепилась за край ковра или за неровность пола — и Луиза споткнулась.
Всё произошло быстро и глупо. Нога поехала. Тело качнулось. Она попыталась удержаться, но корсет не позволил резко согнуться. Лодыжка подвернулась, и боль ударила так, что у Луизы на секунду потемнело в глазах.
— Чёрт! — вырвалось у неё. И тут же, почти автоматически: — Вызовите скорую!
В кабинете повисла тишина.
Клер уставилась на неё округлившимися глазами. Мариетта, которая стояла в дверях, открыла рот. Камиль моргнула, брови поднялись, лицо её вытянулось в выражении «что она сказала?».
Мадам Элоиза нахмурилась.
— Скорую? — переспросила она.
Луиза зажмурилась на секунду, сдерживая стон, и тут же поняла, что сказала лишнее. Но поздно.
— Врача, — процедила она. — Я имела в виду врача. Месье Лефевр… или кто там у вас.
Камиль быстро подхватила её под локоть. Клер подбежала с другой стороны.
— Мадам, — прошептала Клер, — вы ушиблись?
— Я подвернула ногу, — сказала Луиза сквозь зубы. — И если вы сейчас скажете «не драматизируйте», я вам не понравлюсь.
Клер испуганно помотала головой.
— Нет! Нет, конечно!
Камиль, наоборот, сказала сухо:
— Я знала, что прогулки — опасны.
Луиза почти рассмеялась, но смех вышел короткий и злой.
— У нас тут не прогулки, — сказала она. — У нас тут знакомство с реальностью.
Её усадили в кресло. Мариетта принесла полосы ткани — чистые, грубые. Пахло щёлоком и лавандой. Луиза посмотрела на ткань и неожиданно вспомнила слово, привычное, современное:
— Это бинт?
Мариетта моргнула.
— Это… полотно, мадам… для перевязки.
— Бинт, — повторила Луиза тихо. — Хорошо. Полотно.
Клер присела рядом и начала осторожно обматывать лодыжку. Пальцы у неё дрожали.
— Туже, — сказала Луиза. — Но не так, чтобы я потеряла ногу. Я бы хотела оставить обе.
Клер кивнула, сосредоточилась. Камиль держала свечу, чтобы было светлее, и воск капнул на подсвечник, запах стал густым, тёплым.
Луиза смотрела на письмо в своей руке. На слово «дорогой». На почерк. На чернила.
И вдруг почувствовала — как будто в животе образовалась тяжёлая яма. Не от боли в ноге. От понимания: если письма настоящие, если учётные книги настоящие, если похороны настоящие…
То где она?
Клер закончила перевязку. Лодыжка была туго обмотана, нога пульсировала болью, но стоять можно будет — если осторожно.
— Спасибо, — сказала Луиза.
Клер подняла на неё глаза. В них было столько надежды, что Луизе стало неловко.
— Луиза… — прошептала Клер, — вы… вы не оставите нас?
Луиза посмотрела на неё. Потом на Камиль. Потом на мадам Элоизу.
И сказала ровно:
— Я не оставляю тех, кто рядом со мной в момент катастрофы. Это дурной тон.
Камиль усмехнулась.
Мадам Элоиза выдохнула, словно с неё сняли тяжесть.
— Мадам, — сказала она тихо, — родственники ждут внизу.
Луиза взяла письмо, аккуратно сложила и снова перевязала лентой. Потом взяла книгу учёта — ту, что открыла первой, — и прижала ладонью к обложке, словно говорила себе: «Это моё оружие».
Она поднялась, опираясь на Камиль. Лодыжка прострелила болью, лицо Луизы на секунду вытянулось, глаза округлились — и тут же она взяла себя в руки, выпрямилась, подняла подбородок.
— Пойдёмте, — сказала она. — Я хочу увидеть лица людей, которые пришли объяснить мне, что я временная. И хочу сделать им неприятно.
Клер ахнула. Камиль кивнула.
И когда они вышли из кабинета, Луиза вдруг почувствовала запах травяного чая из столовой, запах воска из коридора и холод камня под ногами — всё вместе, как слои нового мира.
Она всё ещё пыталась убедить себя, что это реконструкция. Что это эффект. Что это чья-то жестокая, слишком дорогая шутка.
Но письма в её руке шуршали так, как шуршит только настоящая бумага.
А боль в ноге была такой, что никакая «игра» не должна была позволять себе такую убедительность.

Глава 3.

Глава 3

Когда игра перестаёт быть игрой
Луиза проснулась рано — не потому, что выспалась, а потому что дом дышал иначе, чем она привыкла. Не шумел, не гудел, не звенел — дышал. Где-то внизу хлопнула дверь, послышались шаги, затем негромкий звон посуды. В камине потрескивало — не декоративно, а по-настоящему, с тем самым сухим щелчком, который бывает только у дров, а не у газовых имитаций. Запах воска тянулся из коридора, тёплый, густой, вперемешку с холодной каменной сыростью.
Луиза открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. Балки были всё те же — грубые, потемневшие, с трещинами, как морщины на лице старика. Она знала: если сейчас закрыть глаза и открыть снова, ничего не изменится. И всё равно закрыла. И всё равно открыла.
Ничего не изменилось.
Под боком — подушка, пахнущая пером и солнцем. Простыня — грубая, но чистая. Нога ныла, тупо, настойчиво, напоминая о вчерашнем падении. Боль была слишком честной для спектакля. Луиза медленно выдохнула и позволила мысли, которую всё это время держала на расстоянии, наконец оформиться полностью:
Это не реконструкция.
Мысль не ударила. Она легла, как тяжёлое одеяло. Стало тише внутри. И холоднее.
Луиза осторожно села. Корсет был на месте — кто-то из служанок, видимо, ночью не рискнул его снимать. Она мысленно поблагодарила неизвестную судьбу за то, что хотя бы сегодня не придётся стоять под затягивание. Потом посмотрела на свои руки — молодые, тонкие — и на мгновение задержала взгляд на ногтях. Всё ещё чистые. Всё ещё аккуратные. Пока.
Дверь тихо скрипнула.
— Мадам… — прошептала Мариетта, заглядывая внутрь. Лицо у неё было осторожное, как у человека, который не знает, в каком настроении проснулась хозяйка. — Вы… вы проснулись?
Луиза повернула голову. Посмотрела внимательно. Без привычной иронии. Просто посмотрела.
— Да, — сказала она. — Помоги мне встать.
Мариетта заметно расслабилась, словно ожидала крика или странных слов. Подошла, подставила плечо. Луиза опёрлась — нога тут же напомнила о себе резкой вспышкой. Она прикусила губу, но не сказала ни слова. Только кивнула, давая понять, что справится.
— Осторожно, мадам, — прошептала Мариетта. — Камиль велела сказать, чтобы вы не шли в сад.
— Камиль умная, — ответила Луиза. — Я не собиралась.
Мариетта моргнула, будто удивилась, что её имя произнесли без страха.
Платье сегодня было проще — тёмное, без украшений, ткань плотная, чуть шершаватая. От него пахло дымом и чем-то ещё — сухими травами, как будто его хранили рядом с мешочками лаванды и шалфея. Луиза провела пальцами по шву, ощутила неровность стежков. Это не было работой машин. Это были руки. Конкретные, уставшие руки.
В комнате появилась Клер — тихо, почти неслышно. Она остановилась у порога, будто боялась переступить границу.
— Луиза… — сказала она осторожно. — Мадам Элоиза просила передать, что… сегодня приедет нотариус.
Слово прозвучало как колокол. Тяжёлое. Официальное. Настоящее.
Луиза не вздрогнула. Только чуть приподняла бровь.
— Хорошо, — сказала она. — Во сколько?
Клер удивлённо моргнула.
— К полудню… обычно.
— Значит, у нас есть время, — сказала Луиза и медленно выпрямилась. — Проведи меня в дом. Я хочу его увидеть. Целиком.
Клер кивнула, поспешно. В её движениях было облегчение: хозяйка не плачет, не бредит, не падает в обморок. Хозяйка… действует.
Они шли медленно. Луиза не торопилась. Теперь она смотрела иначе — не как турист, не как участник игры, а как человек, который ищет опоры. Коридоры оказались длиннее, чем ей казалось вчера. Дом был старый, не запущенный, но уставший. Здесь чинили то, что ломалось, и откладывали то, что «ещё держится».
На стенах — гобелены, потускневшие, с выцветшими сценами охоты. Луиза задержалась у одного, провела пальцами по ткани. Под пальцами — шерсть, плотная, местами протёртая. Кто-то когда-то гордился этим. Теперь это просто висело, удерживая тепло.
— Это ещё от деда барона, — сказала Клер, заметив её взгляд. — Их не снимали… потому что холодно без них.
Луиза кивнула. Практично. Не красиво — полезно.
Они прошли в гостиную. Там пахло холодным камнем и вчерашним воском. На столе — счётные книги, аккуратно сложенные. Луиза сразу отметила: мадам Элоиза работала. Не плакала, не сидела в трауре — работала.
— Она с утра здесь, — тихо сказала Клер. — Считает.
— Хорошо, — ответила Луиза. — Значит, не одна я такая.
На кухне было тепло. Настоящее тепло — от очага, от котла, от людей. Мадам Бертран командовала, как генерал: кому мешать, кому резать, кому ждать. Запах был густой, насыщенный — жир, лук, травы. Луиза вдохнула глубже, чем позволял корсет, и почувствовала, как желудок откликается. Это было… живо.
— Мадам баронесса, — сказала кухарка, заметив её, и вытерла руки о фартук. — Я поставила вам бульон. Лёгкий. Доктор велел.
— Доктор велел — значит, надо, — ответила Луиза. — Спасибо.
Она заметила, как мадам Бертран чуть выпрямилась. Не из-за благодарности — из-за тона. Его понимали.
За кухней начиналась кладовая. Мешки с мукой, бочки, полки с глиняными кувшинами. Луиза задержалась, заглянула в один — солёная рыба, аккуратно уложенная. В другой — зерно. В третьем — сушёные травы, связки. Она узнала многие: розмарин, тимьян, шалфей. Узнала не глазами — носом.
— Кто этим занимается? — спросила она.
— Мадам Элоиза… и иногда я, — ответила Клер. — Раньше… раньше вы не любили сюда ходить.
Луиза кивнула. Теперь понятно почему. Здесь пахло реальностью.
Они вышли во двор. Луиза не пошла далеко — нога не позволяла. Но и этого хватило. Камни под ногами были неровные. Сад — не ухоженный, но живой. Кусты роз, не подрезанные как следует. Земля — тёмная, влажная. Виноградники виднелись дальше, рядами, аккуратными, но явно без должного ухода.
Луиза смотрела на них долго. В голове уже складывались цифры, варианты, риски. Она не улыбалась. Она считала.
— Вы… вы раньше не любили смотреть туда, — тихо сказала Клер. — Говорили, что это всё не ваше.
Луиза медленно перевела взгляд на неё.
— Ошибалась, — сказала она. — Очень.
В доме было тихо. Не мёртво — сосредоточенно. Служанки шептались, но уже иначе: осторожнее. Луиза проходила — и разговоры смолкали. Она не делала вид, что не замечает. Она просто принимала это как факт. Теперь каждое слово имело вес.
В кабинете она снова села за стол. Открыла учётную книгу. Строки были всё так же ясны. Долги — больше, чем ей хотелось. Доходы — меньше, чем обещали. Имена кредиторов повторялись. Луиза отметила их мысленно, как отмечают противников.
Клер и Камиль сидели рядом — тихо. Камиль смотрела на неё внимательно, оценивающе. Клер — с тревогой.
— Говорите, — сказала Луиза, не поднимая головы. — Всё, что слышите. Всё, что знаете. Даже если это глупо.
Клер замялась. Камиль заговорила первой.
— Они говорят, что вас долго не будет. Что вы уедете к отцу. Что дом продадут. Что мадам де Сен-Жюст уже договорилась…
Луиза подняла голову.
— С кем?
Камиль пожала плечами.
— Говорят. На рынке. На кухне. Жюли слышала.
— Жюли слышит много, — сказала Луиза. — Это хорошо.
Она закрыла книгу.
— Слушайте внимательно, — сказала она уже им обеим. — Я не знаю, как оказалась здесь. Я не знаю, почему. И я не знаю, сколько это продлится. Но одно я знаю точно: если я молчу — это не слабость. Это расчёт.
Клер кивнула, слишком быстро.
— Мы будем слушать, — сказала она. — И запоминать.
Камиль усмехнулась.
— Мы и раньше слушали, — сказала она. — Просто теперь есть смысл.
В коридоре послышались шаги. Мадам Элоиза появилась в дверях — строгая, собранная.
— Мадам, — сказала она. — Нотариус прибыл.
Луиза медленно встала, опираясь на стол. Нога отозвалась болью, но терпимой. Она выпрямилась, расправила плечи. Корсет сжал грудь — как напоминание.
— Хорошо, — сказала она. — Пойдём знакомиться с моей новой реальностью.
И, выходя из кабинета, она впервые не оглянулась. Потому что поняла: назад дороги нет.

Глава 4.

Глава 4

Дом после смерти
Луиза проснулась не от звука, а от ощущения — будто дом медленно, осторожно проверяет, на месте ли она. Камень под спиной был холодным, даже сквозь матрас, и это был не утренний холод, а постоянный, въевшийся, такой, который не уходит ни днём, ни летом. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и впервые не пыталась угадать время. Время здесь жило по другим правилам и не нуждалось в её согласии.
Нога ныла — ровно, тупо, напоминая о себе без истерики. Луиза пошевелила пальцами, проверяя, что тело всё ещё слушается. Слушалось. С неохотой, но честно.
Она медленно села. Корсет сжал грудь так, словно хотел напомнить, кто здесь хозяин, но Луиза лишь выдохнула через нос и переждала. В этом теле многое приходилось пережидать.
В комнате пахло ночной свечой, чуть — пылью и старым деревом, и ещё чем-то сухим, травяным. Лаванда. Кто-то положил мешочек под подушку — не для красоты, а чтобы перебить запах сырости. Жест заботы, к которому она ещё не привыкла.
За дверью послышались шаги. Осторожные. Почти неслышные.
— Мадам… — прошептала Мариетта, приоткрывая дверь. — Вы проснулись?
Луиза посмотрела на неё внимательно. Не как на служанку — как на часть дома.
— Да, — ответила она. — Помоги мне встать.
Мариетта кивнула, быстро, но без суеты. Подставила плечо, подала трость. Луиза отметила: движения стали увереннее, чем вчера. Значит, дом уже передаёт сигналы.
— Где мадам Элоиза? — спросила Луиза, делая первый шаг.
— Внизу, мадам. Считает.
Хорошо. Слово «считает» ей нравилось.
Одели её в тёмное платье — строгое, без украшений. Ткань была плотная, чуть шершавшая, с запахом дыма и трав. Когда Мариетта потянулась затянуть корсет сильнее, Луиза подняла ладонь.
— Достаточно. Я должна дышать.
Мариетта замерла, затем послушно закрепила шнуровку.
— Да, мадам.
Луиза вышла в коридор. Дом уже жил. Где-то глухо хлопнула дверь, внизу звякнула посуда, по каменному полу прошли сапоги. Запахи наслаивались: горячая вода, хлеб, зола, влажный камень. Всё было слишком настоящим, чтобы это можно было назвать иллюзией.
В малой гостиной её ждали. Мадам Элоиза стояла у стола, Клер сидела на краю стула, выпрямив спину слишком старательно, Камиль — у окна, скрестив руки, с привычным внимательным выражением лица.
— Доброе утро, мадам, — сказала Элоиза.
— Доброе, — ответила Луиза. — Садитесь. Все.
Они сели. Луиза — напротив них, положив ладони на стол. Перед ней лежали книги и списки, аккуратно сложенные.
— Мы продолжаем, — сказала она без вступлений. — Я хочу понимать дом. Не общее — конкретное. Деньги. Люди. Землю.
Элоиза кивнула, словно этого и ждала.
— Долги я вам уже называла, мадам, — сказала она. — Но есть ещё обязательства… не записанные.
— Назовите, — спокойно сказала Луиза.
— Поставщики. Люди из города. Им платили позже срока. Иногда — товарами.
Луиза отметила это мысленно.
— Кто принимал решения? — спросила она.
Элоиза на секунду замялась.
— Барон… и иногда — месье Рено де Бельвиль.
Имя уже было знакомо. Сосед. Виноградники.
— Почему он? — спросила Луиза.
— Он… — Элоиза подбирала слова, — давал деньги. Или обещал дать.
Луиза кивнула. Всё складывалось.
— Теперь люди, — сказала она. — Кто давно в доме?
Элоиза перечисляла. Луиза слушала, не перебивая, отмечая паузы, интонации, то, как Элоиза иногда смягчала слова. Когда речь зашла о Жюли, ключница слегка напряглась.
— Она болтлива, — сказала Луиза.
Элоиза подняла взгляд, удивлённая.
— Да, мадам.
— Болтливые полезны, если знать, что они говорят и кому, — сказала Луиза. — Оставляем.
Клер посмотрела на неё с округлившимися глазами. Камиль едва заметно усмехнулась.
После разговора Луиза настояла на обходе дома. Не экскурсия — проверка.
Они начали с кладовых. Там пахло зерном, сушёной рыбой, яблоками. Луиза трогала мешки, приподнимала крышки бочек, задавала короткие вопросы. Она не суетилась, не изображала занятость — она действительно смотрела.
— Здесь сырость, — сказала она, указав на тёмное пятно у стены. — Долго так?
— Да, мадам, — ответила Элоиза. — Чинили, но…
— Потом, — кивнула Луиза. — Потом — значит дороже.
В кухне мадам Бертран встретила их настороженно, но без враждебности. Луиза не мешала процессу, лишь спросила о запасах, о закупках, о том, что барон любил есть. На слове «любил» кухарка поджала губы.
— Он ел много, мадам, — сказала она. — И требовал разнообразия.
— Теперь разнообразие будет в цифрах, — ответила Луиза. — Не в блюдах.
Мадам Бертран хмыкнула. Не обиделась.
Во дворе Луиза задержалась дольше. Смотрела, как работают люди, как кто-то ленится, а кто-то наоборот берёт на себя больше. Камень под ногами был неровный, и она оступилась — боль вспыхнула, но она удержалась, лишь на секунду сжав губы.
Камиль шагнула ближе.
— Осторожно.
— Я запомню это место, — ответила Луиза. — И больше не споткнусь.
Сад был запущен. Не катастрофически, но без руки. Розы требовали обрезки, дорожки — выравнивания. Луиза смотрела и уже мысленно переставляла, убирала, делила.
— Вы раньше сюда не ходили, — тихо сказала Клер.
— Раньше я была не я, — ответила Луиза.
Виноградники начинались за домом, уходили вниз по склону. Земля была хорошая — Луиза чувствовала это даже без знаний агронома. Хорошая земля всегда ощущается.
— Здесь можно заработать, — сказала она вслух.
— Барон сдавал урожай заранее, — напомнила Элоиза. — Почти за бесценок.
— Значит, мы это прекратим, — сказала Луиза.
И именно здесь появился он.
Этьен де Лафер подошёл без шума, словно всегда был частью этого пространства. Высокий, светловолосый, с аккуратно убранными волосами, с той самой папкой под рукой. Карие глаза смотрели внимательно, без поспешных выводов.
— Мадам баронесса, — произнёс он. — Я рад видеть вас на земле, а не только за столом.
— Земля честнее бумаг, — ответила Луиза. — Она не врёт.
— Люди врут чаще, — заметил он. — Особенно, когда думают, что женщина не станет считать.
Луиза посмотрела на него прямо.
— Я считаю лучше, когда мне не мешают.
Он едва заметно улыбнулся.
Они прошлись вдоль рядов. Этьен говорил о налогах, о долгах перед короной, о сроках. Луиза слушала, задавала вопросы — точные, неприятные. Он отвечал честно. Это было не флиртом и не угрозой — это была работа.
— Если вы удержите поместье, — сказал он в конце, — корона не станет вам мешать.
— А если нет? — спросила Луиза.
— Тогда родственники барона съедят вас первой, — ответил он спокойно.
— Пусть попробуют, — сказала она.
Он посмотрел на неё дольше, чем требовала вежливость.
— Вы не похожи на женщину, о которой мне говорили, — сказал он.
— Я не обязана быть похожей, — ответила Луиза. — Особенно после смерти мужа.
Этьен кивнул и ушёл, оставив за собой ощущение проверки, которая только началась.
Вечером Луиза снова была в кабинете. Свечи горели, воск медленно стекал, пахло бумагой и лавандой. Она разложила перед собой письма — любовные, написанные женской рукой. Почерк был уверенный, строки — полные чувства и претензий.
Она читала медленно. Не из любопытства — из необходимости. Каждое письмо добавляло штрих к портрету человека, которого она называла «муж». И чем больше она читала, тем яснее становилось: смерть здесь была не случайной.
Камиль молчала, стоя у стены.
— Это не просто интрига, — сказала Луиза, откладывая письмо. — Это система.
— И что ты будешь делать? — спросила Камиль.
Луиза подняла взгляд. В нём не было паники. Только холодная собранность.
— Жить, — сказала она. — И не дать этому дому умереть вместе с ним.
Дом молчал. Но теперь это было не равнодушие. Это было ожидание.