Ректор, что у вас под чадрой?

Пролог

В эту ночь я легла спать раньше обычного. И провалилась в сон мгновенно. Под привычный шум города и лай соседской собаки.

А потом пришло ЭТО.

Я открыла глаза и села на кровати. Чужой кровати. Огромной, с тяжелым балдахином и шелковыми темно-бордовыми простынями. Комната была в темных, спокойных тонах. Таких... мужских. Уверенных. Дорогих.

Где я?

Я уснула и… проснулась в другом месте?!

Сердце ухнуло куда-то в пятки. Воздух застыл в легких. Кто-то был здесь. Я чувствовала это каждой клеткой.

Я медленно спустила ноги с кровати, коснулась ступнями пушистого ковра. В комнате царил полумрак, только из огромного окна лился холодный лунный свет, рисуя на полу серебристые дорожки.

И в этом свете, у окна, стоял ОН.

Силуэт. Высокий, широкоплечий, закутанный в темную, длинную ткань с головы до ног. Он стоял ко мне спиной, глядя в ночное небо. И не видел меня.

Ноги сами понесли меня к нему. Босиком, не чувствуя страха, только странное, тягучее притяжение.

Он не оборачивался. Но когда между нами осталось несколько шагов, его низкий голос разрезал тишину:

— Я уже думал, ты не придешь.

Я замерла. Голос был незнакомым. Абсолютно. Я никогда не слышала его прежде. Но от него по позвоночнику пробежала дрожь.

— Кто вы? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло, будто не мой. — Мы разве знакомы?

Мужчина медленно развернулся. И я забыла, как дышать.

Зеленые глаза. Бездонные, глубокие, опасные. В них плескалось что-то древнее и завораживающее. Легкая полуулыбка на губах, от которой подкашиваются колени.

Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Кто он? Почему он здесь? Почему я чувствую, что должна быть рядом?

Не отдавая себе отчета, я протянула руку. Мои пальцы коснулись ткани, той самой чадры, что скрывала его лицо. Она послушно скользнула вниз, упала на пол мягкой волной.

Мужчина не сопротивлялся. Просто стоял и смотрел.

А я смотрела на него.

Боже.

Светлые, почти пепельные волосы с золотым отливом в свете луны. Они были красиво уложены, чуть длиннее, чем обычно носят мужчины — доставали до мочек ушей. Широкие плечи, обтянутые белоснежной рубашкой, расстегнутой на груди ровно настолько, чтобы я могла видеть начало твердых мышц. Рубашка облегала его мощный торс так, что я на секунду задумалась, как он вообще в таком двигается?

Но он двигался.

Я смотрела на него, затаив дыхание. Он был безупречен. Пугающе, до дрожи безупречен.

И в следующую секунду он притянул меня к себе.

Резко. Быстро. Властно. Его руки сомкнулись на моей талии, и я врезалась в его грудь. Я оказалась прижата к нему так тесно, что чувствовала каждую мышцу через ткань.

— Наконец-то, — выдохнул он.

Я должна была оттолкнуть его. Должна была вырваться и убежать. Но я не могла.

Не хотела.

Я смотрела в его зеленые глаза и тонула. Пусть это все неправильно, но я не могла оторвать взгляд.

— Я так долго ждал тебя, — прошептал он, и его голос обжег мое ухо. — Много лет. Уже не надеялся.

— О чем вы? — я ничего не понимала, здравый смысл уже покинул мое тело. — Я не знаю вас.

— Скоро узнаешь, — ответил он, и его губы коснулись моей шеи, оставляя горячий след. — Я чувствую тебя.

Его пальцы потянулись к моей голове. К ткани, которая, оказывается, была и на мне. Такая же чадра. Я только сейчас заметила.

Когда я успела ее надеть? Я не помнила.

Мужчина снял ее одним движением. Ткань упала на пол, и я почувствовала, как прохладный воздух касается моих обнаженных плеч. На мне была только черная сорочка. Кружевная. Почти прозрачная. И больше ничего.

Стыд ударил в голову, я попыталась прикрыться, но он перехватил мои руки.

— Не надо, — его голос обжигал, завораживал. — Не прячься от меня. Никогда больше не прячься. Ты прекрасна.

Я таяла под его взглядом. Под руками, скользящими по талии. Он целовал мои плечи, шею, ключицы, и я забыла, как меня зовут.

— Я мечтал о тебе, — продолжал он, не переставая покрывать поцелуями мое тело. — Но ты каждый раз ускользала.

— Я не понимаю... — простонала я, запрокидывая голову, потому что его губы нашли особенно чувствительное место за ухом.

— И не надо, — ответил он. — Просто будь со мной. Сейчас.

Таинственный незнакомец легко подхватил меня на руки, будто я ничего не весила. Я ахнула и инстинктивно обвила руками его шею. Его лицо оказалось совсем близко. Я видела каждую ресницу, каждую тень на его скулах, каждую искру в зеленых глазах.

Он опустил меня на кровать. На эти темные шелковые простыни, которые приняли меня в свои объятия.

— Что ты делаешь? — выдохнула я, когда он уже нависал надо мной, опираясь на руки.

Он ухмыльнулся — самоуверенно, хищно, безумно притягательно.

— Ты знаешь что, — произнес он игриво. — Или забыла, чем занимаются взрослые люди в спальне?

Не забыла. Но… это неправильно. И я хотела сказать ему об этом. Но его губы нашли мои, а дальше, как в тумане.

Поцелуй был жадным, глубоким, требовательным. Он целовал так, словно ждал этого всю жизнь. Я отвечала. Не могла не отвечать. Мои пальцы впились в его волосы, тело выгибалось навстречу. Тихий стон сорвался с моих губ. Он услышал. Остановился на секунду, поднял на меня глаза.

— Какая же ты... — прошептал он, не договорив.

И продолжил.

Его пальцы скользнули по кружеву, нащупали завязки. Еще секунда, и сорочка распахнулась, открывая его взгляду то, что было скрыто. Я попыталась прикрыться, но он уверенно перехватил мои руки, прижимая их к кровати.

— Не надо, — повторил он. — Доверься мне.

И я доверилась. Бездумно. Безоглядно.

Незнакомец раздевал меня медленно, с наслаждением, будто смакуя каждое мгновение. Сорочка полетела на пол. Его рубашка следом. Я чувствовала каждую линию его совершенного тела, чувствовала его твердое желание. Моя кожа горела, ныла, умоляла о большем.

Я готова принять его. Более чем. Я сама подалась вперед, инстинктивно, бессознательно, желая сократить последние миллиметры между нами.

Глава 1

Жизнь — это график. Выверенный, до тошноты предсказуемый. Но сегодня, после этого сна, предсказуемость казалась спасением.

Восемь утра. Автобус. Задача по оптимальному распределению тел в ограниченном пространстве. Девять. Сопромат. Пытка для любого нормального студента. Единственным развлечением был затылок Артемия Земцова.

— Он опять в этом синем худи, — шипела мне в ухо Ленка, пока профессор Иванов выводил на доске формулы, от которых хотелось плакать. — Смотри! Обернулся! Кажется, в нашу сторону.

Я делала вид, что конспектирую, но краем глаза фиксировала каждое движение «объекта». Поправление очков. Почесывание затылка. Зевание. Данные скудны и не позволяли сделать вывод об отношении ко мне, Еве Ким, скромной отличнице двадцати лет.

— Не пялься, — прошептала я, уткнувшись в тетрадь. — Сейчас обернется, а у меня на лбу написано «наблюдатель с нездоровым интересом».

— А у тебя всегда такое лицо, когда ты на него смотришь. Немного потерянное. Мило, если честно.

— Спасибо, что подняла мою самооценку в разгар лекции о деформации балок. Очень своевременно.

— Да брось! Ты правда красивая! Черные волосы, темные глаза, фигура... А он? Высокий, худощавый...

— И абсолютно недоступный, — перебила я. — Как моя мечта сдать термех без нервного срыва.

— Ева, он опять с Алиской щебечет, — шипение Ленки стало злым.

Я метнула взгляд к Артемию. Рыжая Алиса склонилась к его конспекту. Она что-то шептала ему на ухо, и он улыбался. Такой мягкой улыбкой, которой я не удостаивалась за все годы обучения.

Внутри неприятно кольнуло. И в тот же миг реальность будто просела. Знакомое ощущение. Как тогда, когда на обидчика упала ветка. Или когда порыв ветра выбил сумку из рук грабителя.

— Скажи ему что-нибудь! Ради всего святого, да хоть про коллекцию своих кактусов!

— Коллекцию суккулентов, — автоматически поправила я.

— Вот ведь зануда, — Ленка посмотрела на меня безнадежным взглядом и замолчала.

Неожиданно внутри меня все сжалось. Как тогда у костра, когда пламя само потянулось к моей ладони...

— Лен, — выдохнула я. — Мне плохо.

— Опять кофе натощак? Я же говорила!

Но дело было не в кофе. Мне не хватало воздуха. Паническая атака? Гипоксия? Данные не сходились. И Ленку пугать без причины не хотелось. Я решительно махнула рукой, мол, ерунда, сейчас все пройдет.

И в этот же миг деревянное окно в конце аудитории с оглушительным грохотом распахнулось настежь.

Не от сквозняка. От моего взмаха.

В аудиторию ворвался шквал холодного ветра. Он взметнул со столов конспекты, закружил воронкой из пылинок и обрывков бумаги. Все, включая профессора, уставились на распахнутое окно.

— Успокоиться! — рявкнул профессор Иванов, снимая очки и сердито протирая их. — Это всего лишь сквозняк! Кто там у окна сидит? Закройте! Безобразие!

Но я уже смотрела на Ленку. Она смотрела на меня. Ее глаза были круглы, зрачки расширены.

Она видела.

— Ева... это... ненормально.

Не «ненормально». А невозможно. Противоестественно.

— Извините, — выдавила я, вскакивая, и побежала к выходу, спотыкаясь о чужие ноги.

Коридор казался бесконечным. Серые стены, таблички кафедр, запах старой краски. И навязчивый, растущий гул. Источник — автомат «Бодрость-3». Он не работал, он агонизировал, издавая почти мелодичный вой.

Моя логика попыталась призвать к разуму: «Автомат всего лишь система. Система дает сбой. Сбой может сопровождаться перегревом или коротким замыканием. Университет в опасности. Необходимо отключить автомат от сети».

Я пошла к нему, как робот, выполняющий последнюю вменяемую команду. Гул звенел в ушах. Вокруг — ни души. Идеальные условия для катастрофы.

Автомат действительно вел себя странно: экран мигал радужными полосками, а из выдачи для стаканчиков шла легкая дымка.

— Эй, дружище, — обратилась я к аппарату, пытаясь вернуть ситуации иллюзию контроля. — Тебе плохо?

Автомат в ответ заурчал громче. Лампочка «В эксплуатации» начала мигать сильнее.

— Ладно, — прошептала я, протягивая руку, чтобы ободряюще похлопать его по корпусу. — Диагностируем проблему. Но сперва: безопасное отключение. Где у тебя тут аварийный выключатель? Или тебе требуется экзорцист? В техническом ВУЗе это смежный специалист с электриком!

Моя ладонь коснулась прохладной поверхности.

И мир перезагрузился.

Из всех щелей хлынул ослепительный, молочно-белый свет. Он обволок меня, заполнил все вокруг.

— Что за… — я попробовала отдернуть руку, но не смогла. Ладонь намертво срослась с пластиком.

Вдруг пол под ногами, на который я пролила за годы учебы литры дешевого кофе из этого же автомата, просто исчез.

Не провалился. Не треснул. Исчез. Испарился.

Последняя связная мысль: «Так-так. Меня, Еву Ким, будущего инженера и заядлую кофеманку, только что съела кофемашина. Классно. Я знала, что кофе убивает. Но чтобы буквально...»

Глава 2

Полное отсутствие точки опоры, нулевое сопротивление среды. Нет вектора, нет опоры, одна сплошная физическая ересь. Я летела, падала или застряла в точке — хрен поймешь. Белый свет, чернота, кровавая вспышка… В висках стучало только: «не-не-не».

БАМ!

Удар пришел не снизу, а со всех сторон сразу. Как если бы тебя швырнули в ледяную бетонную стену на полной скорости. Все кости хрустнули хором.

Я зафиксировалась. Отлично.

Пару минут я лежала враскорячку, пытаясь заставить диафрагму сделать вдох. Воздух входил крошечными, жадными порциями, обжигая горло.

Холод. Он просачивался сквозь кожу, пробирался к костям, заставлял зубы стучать. Паника накрывала с головой.

Я открыла глаза. На фоне слабого свечения увидела контур своей руки. Голой. Без малейшего намека на ткань.

Я скользнула другой рукой по бедру, проводя тактильную проверку. Кожа. Только кожа. Холодная, покрытая мурашками. Ни следа джинсов, ни белья. Ничего.

Абсолютно голая.

Рациональная часть сознания, та, что отвечала за расчеты и графики, дала трещину с отчетливым, почти слышимым скрежетом. На глазах выступили слезы.

Я с трудом села, зажмурившись от нового приступа головокружения. Комната, если это можно назвать комнатой, была крошечной, отгороженной высокой ширмой. Внутри только узкая лавка, врезанная в стену, и маленькое зеркало, в котором мелькнуло мое бледное отражение.

— Что… за… гребаная… чертовщина?

Из-за ширмы тут же раздался голос. Женский, низкий, без единой эмоции.

— Очнулась?

Я резко замолчала. Мозг в панике метался между подходящими вариантами: упасть в обморок, рыдать, орать или биться головой об стену, чтобы проснуться. Все стратегии казались одинаково бесполезными при полном отсутствии первичных данных.

— Выходи. Немедленно.

За ширму что-то швырнули. Я машинально поймала. Тяжелый, темный комок ткани. Я развернула.

Чадра. Настоящая, до пят, закрывающая все. С прорезью для глаз и достаточно широкой дырочкой для рта.

Во мне проснулось острое, ядовитое возмущение. Это был уже не ужас перед неизвестным, а гнев перед конкретным унижением. Я двадцать лет отбивалась от тетушкиных юбок, доказывала право носить джинсы и кроссовки, создавала свой удобный и практичный стиль… А теперь чадра?!

— Это шутка? — голос сорвался на хрип. — Больной розыгрыш?

— Никаких шуток, — ледяной тон за ширмой не изменился. — Если выйдешь без нее, тебе же будет хуже. Намного. Хочешь проверить?

Угроза в голосе была настолько реальной, что возмущение схлынуло. Сопротивление в текущих условиях нерационально. Приоритет: выжить. Затем найти эту чертову кофемашину и уничтожить.

Трясущимися руками я надела простое белье, потом безликую чадру. Ткань упала на голову, и мир сузился до двух щелей. Кажется, чадра даже чуть затянулась по моей фигуре. Что за магия?!

Ладно, это всего лишь временный тактический костюм для враждебной среды.

— Выходи.

Передо мной стояла женщина. В белоснежной, струящейся чадре. Она была невысокой, плотной. Лицо скрыто. Видны только глаза — темные, бездонные, смотревшие на меня с холодным безразличием и… презрением?

— Ты в Академии Добродетели и Абсолютной Магии, — объявила она без предисловий. Ни «здравствуй», ни «как себя чувствуешь». — Я Хранительница Порядка и Правил, Верховная Матушка этой Академии, Гизелла Отис Голдман. Для тебя просто Матушка Гизелла. Теперь ты под моим началом.

Она сделала паузу, давая осознать. Ее глаза сверлили меня насквозь.

— И если ты думаешь, что «добродетель» в названии означает что-то мягкое и снисходительное, — ее губы искривились в усмешке, — то ты глубоко заблуждаешься. Здесь не только учат магии. Ее дают как инструмент. Вторичный. Здесь куют характер. Ломают своеволие. Лепят истинных леди и благородных рыцарей. А леди, — ее голос стал тише, — прежде всего послушна.

Я молча смотрела на нее сквозь прорезь. Мой мозг, лишенный кофе и базовых ориентиров, медленно, со скрипом, перерабатывал слова.

Академия. Добродетель. Магия. Послушание… Полный абсурд.

— Что? — выдавила я.

— Глухота? Уже? — ее голос стал насмешливым. — Я говорю на понятном языке этого мира. И ты его воспринимаешь автоматически. Магия же. Привыкай.

— Я… я не понимаю, — мои губы дрожали. — Где я? Что произошло? Я была в университете. И эта кофемашина… Я умерла? Это ад?!

Последнюю фразу я выкрикнула. Слезы хлынули, заливая щели для глаз, превращая женщину в расплывчатое белое пятно.

— Ад? — она тихо рассмеялась. — Нет, девочка. Это элитное, строгое учебное заведение. За малейшее неповиновение, за косой взгляд, за строптивый тон… — ее рука скользнула по складкам чадры, и я увидела, как там блеснула матовая пряжка широкого кожаного ремня, — …я имею полное право выпороть тебя. Публично. И поверь, — ее глаза сузились, в них вспыхнуло что-то темное, личное, голодное, — я всегда найду за что.

И она сделала шаг ко мне.

Глава 3

— Отныне, в моем присутствии, ты обязана только слушать, молчать и выполнять. Любая попытка рассуждений будет расценена как неповиновение. Поняла?

Эта женщина не шутила. Она ненавидела меня уже сейчас, просто за то, что я здесь. Истерика внутри замерла. Я проглотила ком в горле, заставила себя чуть выпрямиться, хоть колени и подкашивались.

— В прошлом учебном году одна адептка осмелилась усомниться в моем распоряжении вслух. Несколько дней она не могла сидеть. А ее крики… — Матушка Гизелла на секунду прикрыла глаза, наслаждаясь воспоминанием, — …были отличной иллюстрацией к лекции о смирении для других.

Голос в голове зазвучал спокойно и четко: «Молчи. Кивай. Соглашайся. Впитывай информацию. Выживание — единственная доступная опция».

— Я… я поняла, — мой голос прозвучал вежливо. На удивление. Хотя внутри все кричало: «Да пошла ты!»

Она смерила меня долгим, пронизывающим взглядом. Искала трещину. Насмешку. Вызов. Не нашла. В глазах мелькнуло что-то вроде разочарования, будто она ждала более интересной добычи.

— Посмотрим. Очень скоро, — прошипела она. — Надеюсь, ты не задержишься. Хотя многим хотелось бы, чтобы такие, как ты, просто не появлялись. Но решаем не мы. Решает Корона. Поэтому терпим. Даже ректоры.

Она произнесла слово «ректоры» с особой, ядовитой интонацией. Мой мозг, отчаянно цеплявшийся за любые структуры, ухватился за первую ценную информацию.

— Ректоры? Их… два?

— Два, — она щелкнула языком. — Факультет Огня и Факультет Воды. У каждого свой Ректор. И они ненавидят друг друга так же искренне, как я презираю землянок. Десять лет не было вас здесь, и порядок был идеален. Но у Короны… свои причуды.

Землянок. Она сказала «землянок». Значит, это не Земля. Или не та Земля. Значит, я…

Новый виток паники. Острая, тошнотворная волна. Не перед ремнем. Нет. Просто экзистенциальный ужас. Меня выдернули из моей реальности. Из моего графика. Из мира, где есть кофе, и сопромат, и затылок Артемия. И бросили в это ледяное безумие с психопаткой, размахивающей ремнем.

Тихий, сдавленный смешок вырвался у меня из груди. Потом еще один. Он перешел в надрывный хохот, который тут же захлебнулся рыданиями.

— Ха-ха… магия… два ректора… — я всхлипывала, и слезы текли по щекам, впитываясь в ткань чадры. — Прекрасно. Просто сказочно. Меня выдернули из дома, раздели догола, закатали в чадру и приволокли в сумасшедший дом, который маскируют под академию. И все это — без кофе! Вы вообще в курсе, что без кофеина в крови я функциональный овощ?

Матушка Гизелла смотрела на мои рыдания без тени сочувствия. Только с холодным, нескрываемым презрением. Ее пальцы вновь заиграли с пряжкой ремня.

— Твои земные слабости здесь никого не интересуют, — отрезала она. — Кофе — это порок. От пороков здесь очищают. Адептам положена вода, травяной настой и компот из местных ягод. Никакого кофе. А теперь хватит истерик. В академии тебя будут учить. Если, конечно, твое примитивное сознание что-то усвоит. А если нет…

Она сделала паузу, и в ее темных глазах мелькнуло что-то колючее, почти злорадное.

— …То тебя все равно ждет постель короля. Просто намного раньше.

Я застыла. Слезы мгновенно высохли. Эти слова, произнесенные с леденящей будничностью, не складывались ни в какую понятную картину.

— Что? — мой голос прозвучал тонко и глупо. — Что вы сказали?

Матушка Гизелла уже двинулась к двери, но обернулась. Ее взгляд скользнул по мне с ног до головы: оценивающий, меркантильный, как у работорговца на рынке.

— Постель. Короля. Или тебе нужно проиллюстрировать? — она теряла терпение. — Ты что, серьезно думала, что тебя притащили через Портал между мирами, чтобы ты тут поучилась магии для собственного удовольствия? Для кругозора?

Я молчала. В каком-то поврежденном надеждой уголке сознания действительно мелькнула такая картинка. Ага, щас.

— Моя… сила? — неуверенно переспросила я. — Какая сила? Я умею рассчитывать нагрузки на балки и различать сорта арабики по аромату. Не более того.

— О-о-о, — в этом звуке поместилась целая вселенная презрения. — Какая скромность. Или выдающаяся тупость. В тебе есть потенциал, землянка. Необычный, чужеродный. Именно он пробил брешь, через которую тебя выдернули. Корона ищет такое. Уж очень нашему королю нужен наследник.

— При чем здесь наследник? — спросила я, чувствуя неладное.

— А при том, что на короле лежит проклятие, — Матушка Гизелла понизила голос до интимного шепота. — Древнее, мерзкое. Оно не позволяет ему продолжить род с женщиной этого мира. Вот он и решил: раз нельзя своих, попробуем чужую. В надежде, что инородная магия переборет проклятие. Вот он опять и взялся за старое.

«Опять». Это слово повисло в воздухе.

— Больше десяти лет назад он уже выдернул одну землянку, — продолжила она, и в ее глазах заплясали злые искры. — И знаешь, чем это кончилось?

Я невольно покачала головой.

— Она чуть не погубила все королевство. В конце концов, ее пришлось… усмирить.

— К-к-как усмирить? — я начала заикаться.

— Не твое дело, — огрызнулась она. — Это получилось чудом! Спасибо ректору. Но Король, видимо, не учится на ошибках. Или отчаяние сильнее разума. Вот ты и получила свое приглашение в альма-матер, будущая фаворитка.

Глава 4

Матушка Гизелла замерла. Потом медленно, очень медленно, она рассмеялась.

— Нет.

— А если я буду прилежно учиться? Стану отличницей?

— Учись, не учись — твой путь один. После окончания академии или раньше… все равно прямиком в опочивальню. Так что можешь не напрягаться с заклинаниями и учебой, путного из тебя не выйдет. Главное, слушайся меня, молчи и не докучай нашим. Всем здесь приходится делать то, что не нравится. В частности, терпеть тебя.

Все. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Меня украли. Как вещь. Для функции инкубатора. Потому что у какого-то там монарха проблемы с деторождением. Или с детородным органом.

— Вы все здесь сумасшедшие, — я задыхалась от возмущения. — Я ни в чью постель, ни к какому королю не пойду. Я вернусь домой. Точка.

— Милая девочка, — прошипела она, делая шаг ко мне. — Двери назад нет. Портал в одну сторону. Теперь ты собственность академии. Как этот стол, как эти стены. Твое мнение, твое «не пойду» никого не колышет. Тебя будут учить, чтобы ты не взорвалась от своей же чужеродной силы. А потом передадут по назначению. И никто не вступится. Потому что ты здесь никто. Чужеродный мусор, который нужно утилизировать с пользой.

Матушка резко развернулась, и ее белое одеяние взметнулось, как крыло хищной птицы.

— Собери свою земную гордыню в кулак и иди. Пока я не погнала тебя ремнем. Распределение вот-вот начнется.

Она открыла дверь в коридор, и оттуда хлынул гул голосов.

— Подождите! — вырвалось у меня в отчаянии. — А как мне… Где жить? Что делать? Учебники, расписание… Я ничего не знаю!

Матушка Гизелла обернулась на пол-оборота. Ее взгляд выражал такую степень раздражения, будто я спросила, почему небо синее.

— Я не обязана возиться с тобой, как нянька, — отрезала она. — Все инструкции о режиме, учебе и прочей ерунде ты получишь от своего ректора после распределения. Все вопросы по учебному процессу и внутреннему уставу факультета тоже к нему.

Затем она ткнула пальцем в свою грудь.

— Ко мне только по вопросам воспитания и наказания. Или, на худой конец, по бытовым проблемам в общих зонах: сломалась прачечная, в душе нет горячей воды, другие адепты ведут себя непристойно и тому подобное. Поняла? Не лезь с ерундой. Мое время дорого. Твои личные проблемы меня не интересуют.

Она вышла, даже не удостоверившись, что я пойду за ней. Я осталась одна. Сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Голова была пустой, но в ней уже шевелился аналитический червь, сортирующий информацию по полочкам: два факультета, два ректора, проклятый король, садистка-матушка…

Это уже структура. Хрупкая, враждебная, но структура. Сначала нужно вписаться в нее. Понять правила этой безумной игры. А потом… найти способ их взломать. Обойти систему. Потому что альтернатива — постель монарха. Нет уж, увольте. Я лучше буду учиться. Когда на кону твоя задница, материал усваивается в три раза быстрее.

И я вышла за ней в гулкий коридор, навстречу новому кошмару. С одним четким, холодным желанием: закончить эту адскую академию так, чтобы меня отправили куда угодно. Только не в королевскую опочивальню.

Когда мы очутились в просторном актовом зале, Матушка Гизелла буквально впихнула меня в толпу.

— Делай, как все, — бросила она через плечо, — И не волнуйся, чадра не свалится ни на миллиметр. Она зачарована. Спадет, только если ты сама ее снимешь. Но…

— Но я этого делать не буду. Категорически, — закончила я за нее, на что матушка довольно кивнула и зашагала к возвышению.

Я застыла. Зал был огромным, древним, и он ломился от людей. Сотни, а может, и больше. Все в одинаковых темных чадрах. Никаких лиц. Никаких намёков на индивидуальность. Просто серая, безликая масса, и от этого становилось не по себе. А на их фоне — четыре ярких пятна. Две женщины в белом, как Гизелла. И двое мужчин на невысоком каменном возвышении у массивного стола из черного дерева. Ректоры. Один — в бархате цвета выдержанного вина. Другой — в глубоком, таинственном индиго.

Они раскладывали на столе какие-то предметы: свитки, небольшие шкатулки и… прозрачную сферу размером с большой грейпфрут. Она лежала на бархатной подушке и слабо мерцала изнутри, словно в ней было поймано живое, беспокойное облачко тумана.

— Эй! Не стой столбом! — Резкий толчок в бок заставил меня вздрогнуть. — Вставай в очередь!

Я влилась в конец длинной шеренги. Сердце колотилось где-то в горле. «Делай, как все». Легко сказать. А если все прыгнут в пропасть? Судя по атмосфере, это могло быть домашним заданием.

Внезапно в зале воцарилась тишина. Такую тишину наводит не крик, а взгляд. Взгляд того самого мужчины в бордовом. Он сделал шаг вперед, к самому краю возвышения. Чадра не скрывала высокого роста и военной выправки. Его зеленые глаза медленно обвели зал, и под этим взглядом замерло все.

— Будущие адепты. Приветствую в Академии Добродетели и Абсолютной Магии. Далее Академия А.Д.А.М., — объявил он.

И тут я совершила ошибку. Я прислушалась к его голосу.

Черт возьми. Он был… не от мира сего. Низким, бархатным, с легкой хрипотцой, будто от долгого молчания. Он разносился по залу без усилия, и каждый слог ложился прямо в сознание. Голос, заставляющий замереть и инстинктивно вытянуться по стойке «смирно». Голос, в котором была неоспоримая уверенность, граничащая с абсолютной властью, но без истеричных ноток Матушки Гизеллы. И это было чертовски… притягательно.

Глава 5

— Я, ректор Дориан де Кристоффер, возглавляю Огненный факультет, — продолжил он, и мое сердце сделало глупый перебой. — Рядом со мной, — он слегка кивнул в сторону мужчины в синем, — Ректор Факультета Воды, Себастьян Сильверберг.

Второй мужчина слегка склонил голову. Его глаза были серо-голубыми, как озеро в пасмурный день. Такие же холодные и безэмоциональные.

— Сегодня магическая сфера определит, к какому из двух начал: Огня или Воды, лежит ваша природная предрасположенность. Процедура проста. Вы подходите по очереди. Громко и четко называете свое полное родовое имя и возраст. Далее кладете руку на сферу. Все. Остальное безошибочно сделает она. Или не сделает, если у вас слишком низкий пороговый дар для поступления в Академию, — его губы тронула едва заметная, безрадостная улыбка. — Это тоже будет результатом.

Новая надежда. А вдруг «ничего»? Меня выдернули за «потенциал», но вдруг он слишком примитивен для их сферы? Мечтать не вредно.

Процессия началась. Имена лились рекой, каждое — длиннее и вычурнее предыдущего. Аэлиндрия де Вейсгард. Морвиэль фон Ланкре. Людвигсен фон Драксен. Звучало, как перечень экспонатов в музее дворянского гонора. Сфера вспыхивала алым или синим. Неудачников отправляли прочь, их было немало.

Я слушала и понимала одно. Я здесь — белая ворона. Нет, я здесь — голубь среди павлинов. Нет, я здесь — вообще не птица.

Без роду-племени. Самая обычная девушка. Всего лишь Ева Ким. Я не вписывалась этими двумя слогами в их благородное болото.

Очередь таяла. Передо мной какая-то Люцинелла получила воду и поплыла к Себастьяну. Все. Я.

Сотни глаз уперлись в меня. Я поднялась по ступеням, чувствуя, как взгляд Матушки Гизеллы прожигает чадру насквозь. И встала у стола, прямо между двумя мужчинами. Воздух здесь был другим: напряженным, густым, наэлектризованным.

— Назови свое полное родовое имя и возраст, — произнес Дориан, его зеленые глаза прищурились.

Я глубоко вдохнула, собираясь с духом.

— Ева Ким. Двадцать лет.

В зале на секунду воцарилась тишина, а потом ее прорезал сдержанный, но отчетливый смешок из толпы. Чей-то шепот, слишком громкий в этой тишине: «Что?»

Дориан, кажется, нахмурился.

— Вы не расслышали. Ваше полное родовое имя. С фамилией.

— Это оно и есть, — я заставила себя держать его взгляд. — Ева. Ким. Имя. Фамилия.

— Еванесса? Евалиссия? — донесся чей-то насмешливый голос из рядов «водников».

Я сжала кулаки под тканью.

— Нет. Просто Ева. Ким.

Шепот стал громче, наглее.

— Боги, она что, безродная?

— Как можно иметь такое… простонародное имя? В Академии АДАМ?!

— Это что, уже всех подряд берут?

Я стояла, ощущая себя не человеком, а странным насекомым. Мое имя, моя личность, все, что я есть, здесь считалось ущербным. Недостаточным. Может, меня выгонят просто за бедность генеалогического древа?

Ректор Себастьян, до этого молчавший и наблюдавший с видом человека, смотрящего на занимательный спектакль, склонился ко мне Его ледяной, пронзительно-синий взгляд скользнул по моей чадре, будто ощупывая.

— Откуда ты родом, «Ева Ким»? — спросил он. В его устах мое имя прозвучало как диагноз.

Ну что ж. Если тонуть, то с музыкой. Я гордо подняла подбородок и четко произнесла

— Я с Земли.

Эффект был мгновенным. В зале воцарилась гробовая тишина. Даже Матушка Гизелла замерла со свитком в руке.

Но самое главное, я увидела реакцию Ректора Дориана. Его зеленые глаза, до этого холодные и собранные, на долю секунды вспыхнули. Не метафорически. В их глубине мелькнул самый настоящий, крошечный огонек, будто кто-то чиркнул спичкой в темной комнате. Мгновение, и он взял себя в руки. Маска вернулась. Но напряжение в его сжатых кулаках на столе выдавало бурю.

Что это было? Не просто удивление. Не злость. Что-то… личное. Острое. Как будто увидел… призрак?

— Землянка, — произнес он наконец, и это слово повисло проклятьем на его губах. Он перевел взгляд на сферу, будто не мог больше смотреть на меня. — Продолжаем. Положи руку.

Моя липкая от пота ладонь коснулась гладкой поверхности. Сфера вздрогнула, завибрировала. Внутри заклубилась дымка и окрасилась в густой, вишнево-алый цвет. Не взрыв, не пламя. Ровный, глубокий красный свет, как тлеющий уголек. Он наполнил сферу, замер и медленно погас.

Ничего выдающегося. Но дар есть. Выше порогового. Провалиться не удалось. Эх.

Для Дориана, судя по всему, это тоже стало последней каплей. Его зеленые глаза сузились, а пальцы впились в край стола так, что костяшки побелели.

— Факультет Огня, — выдохнул он. Слово вырвалось тихо, но в нем звучала такая ледяная, обреченная ярость, будто он приговаривал к казни не меня, а себя самого.

Я поплелась к группе «огненных». Они расступились, дав место у самой стены. Их взгляды были полны не любопытства, а открытой неприязни. Я была не просто чужаком. Я была ядовитым цветком, который занесло на их ухоженную клумбу.

Глава 6

Воздух вокруг Дориана затрепетал. Не метафорически. От реального жара, исходившего от него. Его плечи напряглись, обрисовав под тканью мощный силуэт. Он был воплощением не просто мужской силы, а первобытной, стихийной мощи.

— Осторожней, Себастьян, — голос Дориана понизился до опасного, бархатного шепота, который, однако, услышали все. — Твой внезапный интерес к моей личной истории трогателен. Я даже готов воспринять его как запоздалое проявление заботы. Но твоя забота, как и твоя магия, имеет отталкивающее свойство затекать в чужие щели и застаиваться там, порождая гниль.

Он сделал едва заметный шаг вперед. И в этот миг пламя в десятках факелов и светильников по всему залу вздрогнуло, вытянулось в послушные, трепещущие языки, обращенные в его сторону. Отблески затанцевали в его зеленых глазах, делая их зловещими, почти нечеловеческими.

— Наше хрупкое подобие перемирия и так держится на честном слове. Не рви эти тонкие нити.

Себастьян не дрогнул, но его поза стала чуть более собранной. Лишь один длинный палец продолжал постукивать по локтю в насмешливом, нарочито медленном ритме.

— О, пугаешь? Боже мой, Дориан, как это примитивно для твоего уровня. Я ожидал большего.

Уголок губ Дориана дрогнул в подобии улыбки, которую можно было скорее назвать оскалом.

— Ты переоцениваешь мою сентиментальность. И свою неуязвимость.

Себастьян наконец перестал барабанить. Его ледяные глаза сузились.

— Жаль. Но мы отвлеклись. Речь о землянке. О прошлой. Той, что сумела обвести вокруг пальца самого непреклонного Дориана де Кристоффера. Она ведь и правда была особенной, не так ли? Такая… живая.

Дориан выпрямился во весь свой немалый рост. Жар от него теперь ощущался физически, как волна от раскаленной печи. В зале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь треском покорного ему огня. Мне стало не по себе.

— Одно слово, Себастьян. Еще одно слово о ней. И наше перемирие кончится здесь и сейчас. Навсегда. — Дориан произнес это не как угрозу, а как спокойное, обезличенное обещание.

Себастьян молчал несколько секунд, его насмешливый вид наконец сменился холодной, расчетливой осторожностью. Он понял, что перешел черту и медленно, преувеличенно вежливо склонил голову, но во взгляде читалось не смирение, а лишь временная отсрочка.

— Как скажешь, коллега. Просто показалось, новая партия… пахнет тем же дымом, что и старая. Но, видимо, мне померещилось. Удачи.

Он развернулся к своим «водникам», спиной к Дориану, демонстративно показывая, что разговор окончен.

Дориан стоял неподвижно еще мгновение. Потом резко, почти срываясь, бросил через плечо, не глядя на нас:

— Факультет Огня. За мной. Сейчас.

И зашагал прочь, будто не мог больше выносить ни секунды в одном зале с Себастьяном. Мы поплелись следом, как испуганное стадо. Я шла в хвосте, и обрывки шепота впереди настигли меня, впиваясь в сознание:

— …землянка… на Огонь… просто беда…

— Ты видел, как он посмотрел? Он ее сожжет на первом же занятии…

— А вы слышали, что сказал ректор Воды? «История повторяется»…

— Король-то ее уже приметил, а если Дориан…

Я не выдержала. Догнала одну из девушек, чьи глаза выглядели чуть менее враждебно.

— Что он имел в виду? — прошептала я, отчаянно хватая ее за рукав. — Какая история?

Девушка вздрогнула, оглянулась на удаляющуюся спину ректора, будто боялась, что он услышит даже шепот.

— Ты правда не знаешь? — ее губы еле двигались. — Десять лет назад. Появилась такая же, как ты. Землянка. Ее определили на Огонь. Она была… очень сильная. И хитрая. Она всех обманула. И Ректора тоже.

Она заглотила воздух, понизив голос еще сильнее.

— Он женился на ней. Дориан де Кристоффер, сам Повелитель Огня, взял в жены дикарку с чужого мира. Это был скандал, но кто посмел бы перечить ему? Даже король отступил. А потом… — девушка сглотнула, ее глаза расширились от ужаса, — …она ему изменила. С кем-то из сильных мира сего. И заодно попыталась устроить дворцовый переворот. Использовала ректора, его власть, его чувства. И самое ужасное… Дориан ее правда любил. Понимаешь? В общем, ее остановили. Говорят… — голос девушки сорвался, — …он сам ее и устранил. Ректор Дориан. Лично. С тех пор он… другой. И он ненавидит землянок.

Ледяная волна прокатилась по моей спине, смывая все глупое любопытство, весь мимолетный интерес к его голосу, и все дурацкие фантазии о лице ректора под чадрой.

Ректор… убил ее. Свою жену. Свою любовь. Свою ошибку.

В этот момент Дориан обернулся. Его взгляд, как ледяной луч, прошелся по толпе и… остановился на мне. Не на группе. На мне лично. В его зеленых глазах не было ни гнева, ни ненависти в привычном смысле. Там было нечто более страшное: холодная, безжалостная оценка. Взгляд хищника, рассматривающего добычу и мысленно прикидывающего, сколько хлопот она доставит. Он видел во мне не человека. Он видел потенциальную угрозу. Повторение ошибки. Живое напоминание о том предательстве, которое он вынужден был искоренить собственной рукой.

Весь мой план «вписаться и переждать» рассыпался в прах. Выжить рядом с Матушкой Гизеллой и ее ремнем теперь казалось детской игрой. А вот выжить рядом с ним? С ректором, который уже однажды убил землянку? Где взять уверенность, что я не стану следующей чисто за компанию?! Например, прямо сейчас, в этом коридоре?

Глава 7

Мы шли за Дорианом по бесконечным каменным коридорам, и я потеряла счет времени. Он привел нас в просторный, аскетичный зал Огня с высокими сводами. Посередине, прямо на полу, горел Огонь факультета. Это выглядело пугающе и прекрасно одновременно. Стены украшали гобелены с изображениями фениксов, драконов и вулканов. Но здесь не было уюта. Здесь царила дисциплина.

Дориан встал спиной к огню. Его фигура, освещенная снизу, отбрасывала длинную, зловещую тень на стены.

— Вы теперь адепты Факультета Огня, — начал он. — Забудьте о своих титулах, связях и амбициях. Они ничего не значат. Здесь имеет значение только одно: система. Вы — ее часть.

Ректор сделал паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе.

— Ваша успеваемость, ваша дисциплина, ваша жизнь отныне подчиняются простым и понятным правилам. И главное из них — прозрачность. Никаких тайн, никаких поблажек. Каждый ваш промах будет виден. Каждое достижение учтено.

Он жестом показал на свои запястья.

— Поднимите руки. Обнажите запястья.

Мы, переглянувшись, послушно сделали это. На моих тонких, бледных запястьях не было ничего, кроме следов от ногтей, которые я впивала в ладони от страха.

— Смотрите, — сказал Дориан, и в его голосе прозвучала ледяная ирония. — Ваше новое табло успеваемости.

И в этот миг кожа на моем левом запястье защекотала, потом заныла слабой болью. Я вскрикнула от неожиданности и увидела, как прямо под кожей проступили светящиеся символы. Через несколько секунд сформировалась четкая, прямоугольная таблица. Такая же появилась у каждого вокруг.

Я, онемев, смотрела на свое запястье. Это было похоже на голограмму, встроенную в тело. Слева столбец с надписью «Успеваемость» и цифрой 100. Справа — «Добродетель», тоже 100. Ниже мелким шрифтом: Адепт Ева Ким.

Боже, это как внутриигровой интерфейс. Правда, худший в моей жизни.

— Два показателя, — голос Дориана вернул меня в реальность. Он ходил перед шеренгой, холодным взглядом оценивая реакцию каждого. — Слева представлены академические баллы. Изначально у всех сто. Каждый ваш магистр, каждый преподаватель будет начислять вам очки за правильно выполненное задание, удачное заклинание, верный ответ. Или отнимать за неудачи, халтуру и тупость. Справа — очки Добродетели. Они отражают ваше поведение, соблюдение устава, чистоту помыслов и прочую ересь, которой так дорожат Матушки. Их начисляет или, что случается гораздо чаще, отнимает одна из Матушек. За вас, огненных, отвечает Матушка Марлена. Помимо Верховной Матушки Гизеллы, которая имеет влияние над каждым адептом, вне зависимости от факультета.

Ректор остановился и посмотрел прямо на нас, в его взгляде была жестокая ясность.

— Если любой из этих показателей упадет до нуля… вы будете немедленно исключены из Академии. Без обсуждений, без апелляций. Исключение в наших стенах — не просто отправка домой. Это клеймо. И приговор вашей будущей магической карьере. А для некоторых, — его взгляд на секунду задержался на мне, — это может быть приговором в более буквальном смысле.

Я сглотнула. Король. Постель. Мне нельзя быть исключенной. Меня просто передадут «по назначению» досрочно. Значит, нужно держать оба показателя в плюсе. Хотя бы на единице. Это… исчисляемо. Это как кредитный рейтинг. Ужасный, несправедливый, но понятный.

— Помимо общей успеваемости, ваше табло сообщит дополнительные нюансы. Точечные задачи. Личные поручения. Совершенные нарушения. Если вы где-то провинились, если на вас пало особое внимание Матушки или магистра… — он сделал театральную паузу, — …вы об этом сразу узнаете. Где бы вы ни были.

Прямо у меня на глазах у одной из девушек в первом ряду цифры «Добродетели» мигнули и уменьшились на 5 пунктов — стало 95. А ниже, кроваво-красным, выплыла строка: «Опоздание на распределение. -5 очков Д. Наказание: голод, 1 день». И под ней — таймер, отсчитывающий: 23:59:59.

Девушка ахнула и схватилась за запястье, как будто хотела стереть это.

— Прозрачно, не правда ли? — усмехнулся Дориан. — Даже таймер есть, который отсчитает сутки без посещения столовой. Матушки верят, что голод — лучший учитель смирения и переосмысления ценностей. Он очищает не только тело, но и душу.

Дориан произнес это с ледяным спокойствием и в его тоне не было ни капли сарказма.

Голод как педагогический прием? Логично. Примитивно. Ужасающе эффективно.

— Таймер появляется и в других случаях. Ровно на сутки. Чтобы вы успели исправить оплошность, выполнить поручение или явиться для наказания. Если таймер истечет, а задача не будет выполнена или вина не искуплена… вас ждет Комната Наказаний. Лично у Верховной Матушки Гизеллы.

Даже самые надменные аристократки ахнули.

— Ректор… — робко подняла руку та самая девушка с таймером. Ее голос дрожал. — А что… что там ждет? В Комнате?

Дориан медленно повернул к ней голову. Потом его взгляд скользнул по всем нам и, в конечном итоге, тяжело и недвусмысленно остановился на мне.

— Это зависит, — сказал он мягко. — От тяжести проступка. От личности провинившегося. От настроения Матушки, — ректор слегка наклонил голову и продолжил. — Матушка Гизелла обладает изобретательностью, достойной лучшего применения. Она считает, что боль — примитивный учитель. Унижение, страх, осознание собственной ничтожности — вот что по-настоящему лепит характер. И я не имею влияния над ее изобретательностью. Особенно для тех, кто считает себя исключительным. Кто приходит из иных миров с чувством превосходства.

Глава 8

— А вы можете отменять наказания Матушки? — спросил кто-то из адептов.
— Могу, — кивнул ректор, — Но не хочу.
Он выпрямился, и его взгляд снова стал отрешенным.
— Расписание занятий, карта Академии, факультетские правила — все это будет проецироваться на ваше табло по запросу. Мысленного импульса достаточно. Привыкайте. Это ваша новая реальность. С сегодняшнего дня вы учитесь не просто магии. Вы учитесь выживать в системе. Дисциплина — ваш щит. Послушание — ваш меч. Ум — ваше единственное спасение.
Он дал нам несколько минут, чтобы осознать. Я стояла, тупо глядя на светящиеся цифры «100/100» на своей коже. Это была тюрьма. Тюрьма с системой рейтинга.
— Далее, — Дориан сделал жест, будто отмахиваясь от неприятной мелочи. — Комнаты в общежитии уже распределены. Парни живут на 9 этаже. Девушки на последнем, на 10. Ваш номер комнаты будет висеть на стенде соответствующего этажа. Ищите свою фамилию. Общие гостиные, душевые, прачечные, уборные также разделены по половому признаку.
Я чуть ли не простонала. Десятый этаж? Без лифта?! Но больше пугало, что меня могли подселить к самой яростной ненавистнице «безродных», чтобы та следила за каждым моим шагом. Отличный воспитательный прием. На их месте я бы сделала именно так.
— Письменные принадлежности, вторую сменную чадру, базовый набор для гигиены выдаст вам ваша Матушка Марлена, — перечислял он, и это было похоже на инструктаж в армейской части. — Если вдруг у вас по каким-то причинам нет нижнего белья или вам потребуются дополнительные гигиенические принадлежности… это тоже к ней. Стыдиться нечего. Ваш комфорт неотъемлемая часть процесса обучения.
«Комфорт». Слово звучало здесь как насмешка. Выдача портянок и куска мыла раз в месяц — это не комфорт. Это поддержание минимальной функциональности.
— Стипендии в Академии нет. Мы не поощряем меркантильность, — произнес он, и в его голосе прозвучала легкая, сухая ирония. — Но питание есть, необходимая база для жизни тоже. Все остальное — роскошь, которую нужно заслужить. Или купить в городе самостоятельно.
Город. Эдакая иллюзия свободы. Пусть урезанной, пусть под надзором, но она была. И мне нужно было туда.
— В Академии снимать чадру разрешается только в своей комнате общежития, — его голос стал жестче. — Или в городе, за пределами этих стен. Ни в коридорах, ни в классах, ни, не дай Бог, в столовой при противоположенном поле. За этим следят Матушки. Строго. Всегда. Чтобы вы не отвлекались от учебного процесса на всякие симпатии и обсуждения личностей. Если хоть на миллиметр задерете чадру выше запястья с табло, они об этом узнают. Уж поверьте.
Отлично. Есть тоже придется в этом наряде. Благо, хоть приличное отверстие для этого присутствует. Но вот как его не запачкать — вопрос интересный…
— В город можно выходить с пяти до девяти вечера. Ежедневно. Пропуск отображается на вашем табло при приближении к воротам и активируется самостоятельно. Но если вы словили хоть одно наказание, если хоть один балл Добродетели Матушка отняла у вас, права посещения города вы лишаетесь на сутки. И да. В городе вы — лицо Академии. Любое ваше поведение, порочащее нашу репутацию, скажется на очках Добродетели соответственно.
Я мысленно отметила: «Окно с 17:00 до 21:00. Четыре часа. Возможно, единственная возможность разведать обстановку, найти хоть какую-то информацию о Порталах, о способах вернуться… или хотя бы о том, где здесь можно раздобыть кофе». Мысль о кофе заставила сердце сжаться от тоски.
— Вопросы? — бросил Дориан, и в его тоне явственно звучало: «Спрашивать не рекомендуется».
Народ молчал. Я тоже молчала, проигрывая в голове полученную информацию.
— Вопросов нет, — выдохнул он. — Тогда идите. Матушка Марлена ждет вас для выдачи положенного. На табло уже высветилась карта до общежития. Обед в столовой через час. Опоздание — минус пять очков Добродетели. Пунктуальность — главный принцип Академии. Следуйте ему.
Он развернулся и ушел тем же быстрым, уверенным шагом, каким привел нас сюда. Его бордовая чадра мелькнула в арке и исчезла.
Мы стояли еще с минуту в гнетущей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня. На внутренней стороне моей руки, рядом с табло, теперь светилась простейшая схема-указатель с мигающей точкой «Вы здесь» и стрелкой, ведущей вглубь коридоров.
— Навигатор, — мысленно фыркнула я. — Удобно. Не заблудишься. Чудо-технологии.
Я неспешно двинулась к указанному месту, сознательно заняв место в хвосте. Наконец адепты остановились перед дверью, откуда доносился сухой, отрывистый голос Матушки Марлены.
Назойливый шепот вновь достал до моих ушей. И толпа бессовестно обсуждала меня.
Я уставилась в швы между каменными плитами пола, стиснув зубы до боли. Но внутри не было паники. Было осознание. Они боятся. Не только меня. Они боятся того, что я представляю. Повторения истории. Они боятся гнева ректора Дориана, который я могу навлечь на весь факультет.
Раз они боятся, то не полезут. Пока. Но страх может перерасти в панику, а паника в агрессию. Нужно управлять этим страхом. Не гасить. Направлять. Сделать его частью своего образа.
Пока они боятся больше, чем ненавидят, у меня есть пространство для маневра. Нужно его использовать. Изучить правила. Найти слабые места в системе. Любое прямое столкновение сейчас — проигрыш. Они — стая. Я — чужая. Мой единственный шанс — заставить их сомневаться. Сомневаться, стоит ли связываться.
Я медленно подняла голову, не меняя выражения лица, скрытого тканью. Мой взгляд, намеренно пустой и не фокусирующийся ни на одном конкретном человеке, скользнул по группе шепчущихся девушек. Я не сузила глаза, не нахмурилась. Просто посмотрела.
Шепот мгновенно стих. Они отпрянули, чуть отодвинулись, потупились. Не из уважения. Из суеверного ужаса.
Отлично. Они не знают, о чем я думаю. Не знают, что я чувствую. Для них я — загадка. Пусть так и будет.
Я сделала шаг вперед, демонстративно спокойно. Мои движения были не робкими, а… экономичными. Как будто я рассчитывала каждое мышечное усилие. Никакой суеты. Никаких лишних жестов. Я заняла место в самом конце очереди, спиной к стене, чтобы видеть всех. Не вызов. Просто тактическая позиция. Шепот возобновился, но уже тише, и в нем теперь явственно слышались нотки неуверенности:
— …она даже не обернулась…
— …как будто не слышит…
— Или слышит, но ей просто… плевать?
Вот именно. Пусть думают, что мне плевать. А что на самом деле? На самом деле я запоминала каждое лицо. Вернее, каждую пару глаз, которую могла разглядеть.

Глава 9

Кабинет Матушки Марлены оказался крошечным. Сама она сидела за простым столом. Ее лицо, как и у Гизеллы, скрывала белая чадра, но глаза были другого оттенка: карие, скучающие и усталые. Перед ней лежали одинаковые свертки.

— Фамилия, — отрезала она, даже не глядя на меня, уставившись в какой-то список.

— Ким. Ева Ким.

Она провела пальцем по пергаменту, нашла строчку и безразлично ткнула в нее пером.

— Землянка. Так. Бери.

Она одним движением, отработанным до автоматизма, сгребла со стола один сверток, затем протянула мне.

Я молча взяла. Но все внутри меня кричало. Глупое, наивное желание быть не просто функциональной единицей, а хоть немного… человеком. С потребностями. И я решилась.

— Матушка, — мой голос прозвучал тише, чем я хотела. — Извините. А… теплый свитер или что-то подобное… это возможно получить? Мне очень холодно. Чадра одета прямо на тело. И ночной одежды у меня нет.

Матушка Марлена медленно подняла на меня глаза. Она коротко усмехнулась.

— Теплый свитер, — весело повторила она, растягивая слова, будто находя их смешными. — Милая девочка. У нас выдают то, что положено. Положено — сменная чадра, нижнее белье, письменные принадлежности, гигиенический набор. Все. Остальное только под заказ. Жди. Я пометила.

«Жди». Это слово безнадежно повисло в воздухе. Это может быть завтра. А может — никогда. Система не предусматривала индивидуальных запросов. Особенно от «землянок». К тому же, ничего она не пометила, я точно видела.

Во мне вскипела мгновенная, глупая обида. Я хотела было сказать что-то резкое. Но успела только рот открыть, а Матушка Марлена, не отрывая от меня скучающего взгляда, уже положила руку на свое запястье. Мое собственное запястье тут же заныло, а цифры «Добродетель» мигнули и изменились: 100 → 98.

Никакого звука. Никакого объяснения. Просто минус два очка. За наглость. За вопрос. За попытку добиться желаемого минимума.

Весь мой пыл мгновенно испарился, сменившись рациональным страхом. Два очка. Стоимость вопроса о свитере. Очень дорого. Невероятно дорого.

Я закрыла рот. Мгновенно. Просто обняла свой сверток и прижала к груди.

— Все? — спросила Матушка с раздражением от затянувшейся процедуры.

Я отрицательно замотала головой.

— Дайте хоть обувь, — я приподняла край чадры, позволяя увидеть свои босые ноги. — Прошу.

Матушка закатила глаза. Встала. И скрылась за дверью небольшой кладовки. Через пару минут она вернулась с парой обуви. Невооруженным глазом было видно, что она огромная. Явно мне не по размеру.

Матушка бросила ее на стол передо мной.

— Бери.

— Но это не мой размер. Совсем, — я с ужасом уставилась на эту обувь, представляя, как буду в ней громко хлюпать.

— Тогда свободна. Больше ничем не могу помочь. И не забудь отметиться у двери в свою комнату, приложив запястье. Иначе не откроется.

Я сгребла выданную обувь в охапку и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. В коридоре было пусто. Все уже разошлись по комнатам. Я прислонилась к холодной стене и натянула сапожки. Они болтались на ноге, но по крайней мере между ступней и ледяным камнем теперь была прослойка. Уже прогресс.

Развернула сверток. Там лежали: еще одна точно такая же чадра, два комплекта грубого белья, гребешок, кусок серого мыла, тетрадь, перо, чернила. Все. Мой жизненный набор. Мой «стартовый капитал» в этом мире.

Ни свитера. Ни носков. Ни надежды на скорое улучшение. Оставалась надежда на город. В который сегодня я уже не попаду из-за Матушки Марлены.

Я медленно поплелась к общежитию. Подниматься на десятый этаж по бесконечным винтовым лестницам без лифта — само по себе было испытанием, особенно в неудобной обуви. Я мысленно готовилась к казарме: общий барак, двухъярусные койки с пролежанными матрасами, один шкаф на всех.

Каково же было мое изумление, когда я, наконец, нашла свою дверь с табличкой «17» и, приложив к замку запястье, зашла внутрь.

Комната была… просторной. И даже, черт побери, просторной не в казенном смысле. Высокие потолки, узкие, но огромные окна, из которых открывался вид на синее небо. И главное — кровати. Не узкие солдатские койки, а четыре массивных деревянных ложа с высокими изголовьями. На каждой объемный, тяжелый балдахин из плотной темной ткани. Его можно было задернуть со всех сторон, создав себе абсолютно личное, изолированное пространство. На кроватях лежали пушистые одеяла и подушки разных размеров.

У каждой кровати свой высокий шкаф из темного дерева, своя тумбочка и, о чудо, свой письменный стол с удобным стулом. Это был не минимум. Это был роскошный, по меркам общежития, набор.

Может, не все так ужасно?

Но реальность нанесла удар тут же. Осмотревшись, я не нашла ни уборной, ни даже раковины, ни чайника. Значит, где-то там, в конце коридора, придется сталкиваться со всеми.

Мои размышления прервал голос. В комнате уже были трое. Они сидели на своих кроватях, уже сняв чадры, и при моем входе разом обернулись.

— А, вот и наша… землянка, — произнесла та, что сидела на кровати у окна. Блондинка с идеально уложенными волосами цвета спелой пшеницы и глазами цвета зимнего неба. Шарлотта. Я запомнила ее по тому, как гордо она выкрикнула свое имя: «Шарлотта де Монфор». — Мы уже начали думать, что ты заблудилась.

Глава 10

Столовая оказалась огромным, шумным залом, похожим на монастырскую трапезную. Длинные дубовые столы, сплошные лавки, голоса, приглушенные тканью, и аромат еды.

Я подошла к раздаче, где безмолвные слуги выкладывали на поднос одинаковую порцию: кашу, кусок мяса, салат, ломтик хлеба и чашку того самого травяного настоя. Выбора не было. Я молча взяла свою порцию и пошла искать место.

Свободные места были. Но стоило мне подойти к любому столу, как люди по обе стороны немедленно отодвигались, создавая вокруг меня вакуум. Я была прокаженной. Чумой. Я молча села в образовавшуюся пустоту, поставив поднос с едой перед собой.

Отлично. Осталось поесть и не заляпать чадру.

И тут я заметила странное. Все вокруг ели безупречно. На их темных чадрах не было ни пятнышка. Ни капли, ни крошки. Движения были отточенными, почти механическими: ложка ко рту, аккуратный укус хлеба.

Я зачерпнула ложку, с величайшей осторожностью, как сапер с миной, поднесла ко рту под тканью… И тут же почувствовала, как ложка предательски цепляется за край чадры на подбородке. Я инстинктивно дернулась. И теплая, липкая масса благополучно скатилась с ложки и плюхнулась мне прямо на колени.

Бум. Первый блин комом. В прямом смысле.

В тот же миг, будто ее вызвал сам звук падающей каши, перед столом материализовалась Матушка Гизелла. Словно она дежурила в засаде, попивая чай и выжидая моего промаха. Ее белая чадра сияла девственной чистотой на фоне всеобщей серости и моих запачканных колен.

— Неряшливость за столом, — ее голос прозвучал громко и четко. На моем запястье тут же заныло: 98 → 96. — Минус два очка Добродетели. Будешь есть грязно, будешь мыть полы здесь же. После всех.

Усталость, голод и это вечное унижение сложились в гремучую смесь. Глупое, детское возмущение пересилило страх.

— Как?! — мой голос, сорвавшийся на полтона выше, прозвучал на удивление громко. За соседними столами адепты замерли. — Как в ЭТОМ можно есть и не пачкаться?! Это физически невозможно! Вы в своем уме?!

Матушка Гизелла замерла. Казалось, даже воздух вокруг нее застыл от такого беспрецедентного неповиновения.

— Бытовое заклинание от пятен за столом, — прошипела она, — учат с молоком матери. С пеленок. Это основа основ.

— Но я их не знаю! — выпалила я. — Я не могла их знать! Это несправедливо! Наказывать за то, чего я не учила!

По залу прокатился сдавленный смешок. Кто-то фыркнул.

— То, что ты их не знаешь, твои личные проблемы, землянка, — отрезала Гизелла, и в ее руке уже мелькнула знакомая пряжка ремня. — А вот дерзость и обвинения в несправедливости… это уже нарушение устава. Вставай. Буду пороть.

— Нет.

Она быстрым движением схватила мое запястье. Я попыталась вырваться, но ее хватка была железной. Ремень со свистом рассек воздух. Жгучая боль прочертила линию по ладони. Я вскрикнула, но уже не от боли, а от ярости. По залу покатилось злорадное улюлюканье.

И тут меня прорвало по-настоящему. Вся накопившаяся ярость, весь ужас, вся беспомощность вырвались наружу.

Меня задолбали. До самой черной извилины.

Я резко дернула руку на себя и, прежде чем она опомнилась, перехватила свисающий конец ремня. Кожаная полоска обожгла пальцы. Гизелла ахнула от неожиданности.

— Как ты смеешь! — ее шепот был полон яда и… растерянности. Никто и никогда не смел дать ей отпор.

Время словно замедлилось. Адреналин загудел в ушах, заглушая все. Я не думала, а действовала на чистом, животном отчаянии. Уже не просто держала ремень, а резко, с силой, потянула его на себя.

В ее глазах, видимых через прорезь, вспыхнула чистая ярость. Она рванула ремень назад, чтобы освободить его. Ее другая рука потянулась, чтобы вцепиться мне в волосы…

— Что происходит?

Голос. Низкий, бархатный, с той самой металлической ноткой власти, от которой замирало сердце. Он прозвучал прямо за нашими спинами.

Мы разом обернулись.

Ректор Дориан стоял в двух шагах. Его зеленые глаза холодно скользнули с моего перехватившего ремень кулака на разгневанное лицо Матушки.

— Ректор! Эта… адептка! Неряшливость, дерзость, неповиновение! Она…

Ректор подошел ближе. Оценил обстановку. Посмотрел на мою ладонь, где алела полоса, потом на пролитое месиво в миске.

— Она, как мне показалось, не в курсе, что пятна пресекаются элементарным заклинанием «Чистая трапеза», — перебил ее Дориан. Его голос был ровным, без эмоций. — И, судя по всему, ее с этим никто не ознакомил. Хотя мог бы, — последнее он особенно четко выделили интонацией.

Матушка Гизелла выпучила глаза.

— Никто и не обязан! Она…

— Матушка, — Дориан просто поднял ладонь, что означало: «Стоп. Точка. Молчать». — Не увлекайтесь. Наказывать за незнание того, чему не учили, не педагогично.

— Но дерзость… — попыталась Матушка спорить.

— Была спровоцирована, — закончил он за нее. Затем повернулся ко мне. Его взгляд был тяжелым, пронизывающим. — Tantum in mensa. Повтори.

Глава 11

— Опять, — прошипела она, и в этом одном слове была целая симфония торжества. — Опять ты, землянка. Сначала неряшливость. Теперь — вредительство и нападение на сокурсницу. Дерзость, похоже, у тебя в крови.

Она даже не взглянула на Шарлотту, не посмотрела по сторонам. Ее вердикт был готов еще до того, как она открыла рот.

— Минус десять очков Добродетели. За порчу имущества Академии и агрессивное поведение.

На запястье заныло с такой силой, что я чуть не вскрикнула. 96 → 86. Цифры горели теперь тусклее, как будто предвещая скорый конец. И единственный, кто мог остановить этот спектакль, только что ушел.

— Это не я! — попыталась я в последний раз, но голос сорвался. — Меня толкнули! Спросите… — я метнула взгляд по кругу, но везде встречала только отведенные глаза или холодное безразличие.

— Твои оправдания, — перебила меня Гизелла, наслаждаясь моментом, — меня не интересуют. Факт налицо. Грязь. Разбитая посуда. Расстроенная адептка. А теперь слушай свое наказание.

Она сделала паузу, чтобы каждый в зале услышал.

— Голодовка. На два дня. Чтобы у тебя было время обдумать, как не стоит обращаться с посудой и со своими сокурсницами.

Два дня без еды. В этом холодном месте, где еда и так была единственным источником хоть какого-то тепла. Желудок заранее сжался в тугой, болезненный узел.

— И, — продолжила Гизелла, — поскольку это уже повторное нарушение и демонстрация злого умысла… тебя ждет Комната Наказаний. Сегодня. Сейчас.

Ага. Комната. О которой Дориан говорил с такой леденящей будничностью. «Что-то поинтереснее» для «исключительных» личностей. Ко мне это относилось в полной мере.

Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя на осколки у своих ног. А потом мой взгляд поймал Шарлотту. Она уже отошла в сторонку, ее «испачканная» чадра была почти чиста. Видимо, сработало то самое бытовое заклинание. И на ее губах расцветала улыбка. Не широкая. Сдержанная, благородная. Но в уголках таилось такое чистое злорадство, что его невозможно было спутать ни с чем.

Она поймала мой взгляд и медленно, почти невесомо, пожала плечами, будто говоря: «Что поделаешь? Так бывает».

Тем временем рука Матушки Гизеллы впилась мне в предплечье.

— Пошли, — прошипела она с предвкушением.

Она поволокла меня, не обращая внимания на то, что я спотыкаюсь в неудобной обуви. Шарлоттин торжествующий взгляд проводил нас до самого выхода.

Я шла, почти бежала рядом с ней, пытаясь вырвать руку, но ее хватка была железной. И все это время она нашептывала, низким, интимным голосом, от которого кровь стыла в жилах:

— Думала, отделаешься голодовкой? О, нет, милая. Голод нужен для дисциплины ума. А то, что ждет тебя в Комнате… это для дисциплины духа. Ты же особенная, правда? Земляночка. С такими, как ты, нужен соответствующий подход. Чтобы каждая клеточка запомнила. Чтобы душа вывернулась наизнанку и увидела свою собственную… ничтожность.

Мы свернули в узкий, плохо освещенный коридор в служебном крыле. Воздух стал холоднее. И тут, как по злой насмешке судьбы, из динамика в стене раздался четкий, официальный голос:

— Внимание всем первокурсникам Факультета Огня. Через тридцать минут в Зале Основ обязательный вводный инструктаж. Присутствие строго обязательно. Опоздание — минус пять очков Успеваемости.

Такой же анонс прозвучал и для Водников. Я замерла на месте, что заставило Гизеллу рывком дернуть меня за руку.

— Инструктаж… — выдохнула я, в отчаянии глядя на ее непроницаемую белую спину. — Через полчаса.

Она остановилась и медленно обернулась. Ее глаза в прорези светились каким-то внутренним, зловещим весельем.

— О, какая досада, — произнесла она без тени сожаления. — Важное мероприятие. Его нельзя пропустить. — Матушка сделала паузу, давая мне прочувствовать всю глубину ловушки. — Но, видишь ли, у тебя сейчас есть другая, не менее важная встреча. Со мной. Так что придется тебе ускориться. Ведь если опоздаешь… — она сладко вздохнула, — …новое наказание. Минус пять очков. И, возможно, еще один визит ко мне. По накопительной.

Она смотрела на меня, явно наслаждаясь мукой в моих глазах. Она все продумала. Это был не просто урок. Это была демонстрация абсолютной власти. Она могла сломать меня по всем статьям сразу: физически, морально и академически.

— Вы… вы специально, — прошептала я, уже не в силах сдержать злость.

Ее губы растянулись в улыбке.

— Я? Я просто следую правилам, дорогая. Ты нарушила, ты несешь ответственность. А уж как это скажется на твоей успеваемости… — она пожала плечами, — …это твои личные проблемы. Может, в следующий раз будешь думать, прежде чем кидаться на благородных девиц.

Она подтащила меня к неприметной деревянной двери с лаконичной гравировкой «КН». Приложила свое запястье к пластине, и дверь беззвучно открылась.

— Входи, — она толкнула меня вперед. — Посмотрим, как быстро ты усвоишь урок. Может, и на инструктаж успеешь. Хотя… — ее голос стал шепотом, — …сомневаюсь.

Дверь захлопнулась за моей спиной с мягким щелчком. Потом зажглись свечи. Не сразу, а одна за другой, будто невидимая рука касалась фитилей. Их свет был тусклым, желтым, они не рассеивали мрак, а лишь отбрасывали зыбкие, пляшущие тени на стены комнаты. Каменный пол, каменные стены без окон. Деревянная мебель. В углу стол. На столе несколько предметов, но в полутьме я не могла разглядеть что именно. И в центре: деревянная стойка, похожая на ту, к которой в старину привязывали для порки.

Глава 12

Я сама подошла к стойке. Добровольно — это всегда лучше, чем когда тебя тащат.

Гизелла подошла сзади. Я зажмурилась, вжимаясь лбом в стойку, всем телом готовясь к боли. Хлесткая плеть со свистом рассекла воздух. Первый удар обжег спину огненной молнией. Я втянула воздух, зубы скрипнули.

Но я не закричала. Нет.

— Ну что, земляночка, — прошипела Гизелла, дыша мне в затылок, — урок усваивается? Или нужен еще один? Для закрепления.

Я молчала. Спина горела, но внутри все замерло, стало пустым и холодным. Мысль работала с четкостью автомата: выжить. Просто выжить. А потом…

Второй удар пришелся чуть ниже. Ткань чадры не смягчила его. В горле дернулся спазм, и из груди вырвался сдавленный стон. Я мгновенно зажала рот ладонью, но было поздно.

— Ох, — сладко протянула Матушка. — Кто-то не удержался. Правила есть правила. Плюс два удара за нарушение тишины.

Я уже кипела от ярости. Вот гадюка. Не Матушка Гизелла. А Гизеллюка! Вот бы развернуться и выцарапать ей глаза. Но нет. Не сейчас. Спорить — бесполезно. Бежать — некуда. Я не могла позволить ей задержать меня здесь.

— Я… понимаю, — выдохнула я сквозь пальцы. — Виновата. Продолжайте.

В ее позе мелькнуло удивление. Она ждала слез, мольбы, истерики. Но не этой внезапной покорности. Ее это насторожило. Она догадывалась, что я блефую.

Третий удар пришелся по ногам. Четвертый — снова по спине. Боль сливалась в одно сплошное, пульсирующее пятно. Я прикусила губу до крови, чтобы не издать ни звука. В глазах потемнело, но я уперлась лбом в стойку. Вдох. Выдох. Только не кричать.

— Вот видишь, — ее душный, пропитанный злобой шепот обжег ухо. — Можно ведь и культурно. Надеюсь, теперь ты запомнила наши правила, землянка?

— Запомнила, — я почти прорычала в ответ.

— Что запомнила? Говори четко!

— Я здесь никто. Землянка. Я буду молчать и подчиняться.

Казалось, этого было достаточно. Ее рука с плетью опустилась. В холодных глазах плескалось ликование.

Она… купилась? Ох, надеюсь.

— И последнее… — она наклонилась так близко, что я почувствовала ее тяжелый запах. — Забудь о том, что произошло в столовой. Ректор вмешался не для тебя. Он поддерживает порядок. И если ты еще раз осмелишься привлечь его внимание таким позорным образом, я лично позабочусь, чтобы ты пожалела о том дне, когда родилась. Ясно?

— Ясно.

В ее взгляде мелькнула досада. Ей хотелось ломать меня долго, смакуя. А я «сломалась» слишком быстро. Она жаждала борьбы, а получила пустоту. Пусть так и думает. Борьба будет. Но не здесь. И не сейчас. Я не опущусь до ее уровня. Во всяком случае, пока не опущусь.

Она бросила плеть на стол и повернулась к шкафу.

— Теперь задание.

— Но ведь вы ничего не говорили про задание! — возмутилась я, но тут же прикусила язык. Не хватало еще леща словить для полного счастья.

Уголок ее рта дрогнул в кривой усмешке. Она молча достала из шкафа плетеную корзину и поставила передо мной с таким стуком, что я вздрогнула. Внутри что-то копошилось и шипело.

— Два вида растений. Гадючники и огневые пестики. Перебери. По разным корзинам. Для практического занятия.

Ну, конечно. Цветочки.

Я заглянула внутрь. Черные колючие шарики и алые, влажные бутоны, от которых исходил едкий, сладковато-гнилой запах. От одного взгляда першило в горле.

— А это… безопасно? — спросила я, уже зная ответ.

— Гадючники ненадолго парализуют, если уколоться. Огневые пестики жгутся, если держать дольше нескольких секунд. Я берегла это задание для особого случая.

Матушка протянула мне вторую, пустую корзину. Я взяла ее. Взгляд Гизеллюки говорил: «Ты и есть мой особый случай. И я превращу твою жизнь в ад».

До инструктажа оставалось двадцать минут. Даже будучи роботом, я не успела бы.

— Но… — мой голос сорвался. — Я опоздаю…

— О-о, — она сладко протянула. — А кто виноват? Ты же сама решила разбить посуду и напасть на Шарлотту. Теперь расхлебывай. Начала!

Спорить смерти подобно. В прямом смысле.

Я медленно, преодолевая жгучую боль в спине, опустилась на колени перед корзиной. Камень пола был ледяным. Я протянула руку и схватила первый алый бутон. Любопытство взяло верх. Я покрутила бутон в руке, внимательно разглядывая.

Никогда прежде такого не видела! А ведь у меня большая коллекция комнатных растений в квартире.

Боль пришла неожиданно. Кожа на пальцах побелела. Я ахнула и бросила бутон в пустую корзину.

— Живее! — скомандовал голос сзади. — Или хочешь руки до костей пожечь?

О, я очень хочу. Особенно твои, Матушка Гизеллюка.

Я стиснула зубы и взяла черный колючий шарик. Шипы впились в подушечки пальцев. По руке разлилась странная, ледяная волна онемения. Пальцы на миг ослабли. Паралич. Как мило. Я едва не выронила гадючник, силой воли перебросила его обратно в первую корзину.

— Неуклюже, — прозвучало сзади. — Очень неуклюже, землянка.

Глава 13

Я шла по коридору, и только одна мысль билась в висках: «Это трындец полный».

Кабинет ректора находился в самой высокой башне, и подъем туда уже был наказанием. Когда я подошла к массивной дубовой двери, то громко отдышалась. Только после этого постучала.

— Не заперто, — донеслось изнутри. Голос был низким, усталым, но не раздраженным. Это сбило с толку.

Я толкнула дверь и замерла на пороге.

Это был не кабинет. Это была… гостиная. Высокие потолки, книжные шкафы, глубокие кожаные кресла у камина, где тлели угли. И… открытая кухонная зона в углу. Со странным медным аппаратом, похожим на алхимический прибор. И запах. Священный, божественный аромат, от которого у меня внутри все оборвалось.

Кофе.

Ректор Дориан сидел за широким столом, погруженный в бумаги. Он не поднял головы.

— Двери ректора всегда открыты. Таков устав. Заходи в любое время, если вопрос срочный, — произнес он ровно. — Я могу закрыться только в спальне. Но и туда можно постучать при вопросе жизни и смерти. — Он кивнул на прикрытую дверь. — Один из ректоров всегда должен быть в Академии. Даже ночью.

Дориан говорил это спокойно. Без пафоса. Как будто я была… не провинившейся адепткой, а гостьей.

Он наконец поднял голову. И посмотрел на меня. Его зеленые глаза, в свете магических светильников, казались еще более пронзительными. На мгновение его взгляд задержался на моей чадре, на моих заплаканных глазах, и остановился… на фарфоровой чашке, которую он держал в руке.

— Это… кофе? — сорвалось у меня, прежде чем я успела подумать. — Арабика и… орех макадамия?

Ректор замер. Совершенно. Чашка застыла в воздухе на полпути ко рту. В его глазах промелькнуло чистое изумление.

— Да, — наконец произнес он, медленно ставя чашку на стол. Его взгляд стал пристальным, изучающим. — Ты… разбираешься?

Вопрос прозвучал не как допрос, а как искренний интерес.

— Жить не могу без него, — выпалила я, уже на автомате. Это была правда, вырвавшаяся из самой глубины тоски по дому.

Что-то в его взгляде сдвинулось. Не смягчилось — нет. Но изменилось. Стало… сложнее.

— Я тоже, — сказал он просто. И затем, к моему полнейшему, абсолютному шоку, спросил тихо: — Будешь?

Мозг взвыл: «Ловушка! Он тот, кто устранил землянку!» Но измученная часть души скулила от жажды. От этого знакомого запаха, который пах как безопасность, как дом, как человечность.

— Да, — прошептала я. И, глядя ему прямо в глаза, добавила тверже: — Да. Черт возьми.

Он молча встал. Поставил чистую чашку к тому самому медному аппарату. Я смотрела, как он уверенно совершал ритуал: отмерил молотые зерна из жестяной банки, залил воду, включил странное магическое пламя под колбой. Это было тихо, сосредоточенно, почти интимно. Комната наполнилась еще более густым, насыщенным ароматом.

Ректор не говорил ни слова. Я тоже молчала. Это было сюрреалистично. Я, только что вырвавшаяся из комнаты пыток, стою в кабинете ректора-убийцы и жду, когда он соблаговолит сварить мне кофе. Ад принял очень странные формы.

Дориан налил дымящийся черный кофе и протянул мне. Я приняла чашку обеими руками. Тепло проникло сквозь фарфор в мои ледяные, чуть дрожащие пальцы. И в этот момент он случайно коснулся моего запястья. Того самого, где светилось табло с моими жалкими, утекающими баллами.

Контакт длился долю секунды. Но мы оба вздрогнули, как от удара током. Он резко отдернул руку и сжал пальцы в кулак, будто обжегся. А я почувствовала, как жар разливается по щекам. Его взгляд зацепился за мои красные, обожженные пальцы.

В комнате повисла неловкая тишина. Нарушенная только тихим шипением кофеварки и бешеным стуком моего сердца.

И тут дверь в кабинет с грохотом распахнулась.

— Дориан, милый! Ты представляешь?! — в комнату влетела Шарлотта, сияющая, запыхавшаяся от «возмущения». — Эта землянка уже словила комнату наказаний! В первый же день! Я же говорила, что она…

Шарлотта замерла на полуслове. Ее взгляд упал на чашку кофе в моих руках, потом на Ректора. А я смотрела на нее. И переваривала то, как она назвала его «Дориан, милый».

Что? У него… что, роман с адепткой? С этой… Шарлоттой? Почему с ней?!

— Не сейчас, — голос Дориана прозвучал ровно, но с тем металлическим подтекстом, который заставлял замирать. — Я немного… занят.

— Занят? — ее глаза выпрыгивали из орбит. Она тыкала пальцем в мою сторону. — Ты пьешь кофе?! С ней?! С этой землянкой?! Ты в своем уме?! После всего, что было, ты не должен даже смотреть в сторону землянок!

— Шарлотта, — его тон стал ниже, опаснее.

— Нет! — она сделала шаг вперед. — Или ты забыл, кто я тебе? Я запрещаю…

— Поговорим вечером, — перебил он ее, и в словах уже звучала неоспоримая власть. — Выйди. Сейчас же.

Они измеряли друг друга взглядом — она, пылающая ревностью, и он, холодный и непроницаемый. Затем Шарлотта, сжав кулаки, резко развернулась и выбежала, хлопнув дверью с такой силой, что стекла в книжных шкафах задребезжали. Дориан тяжело вздохнул, провел рукой по лицу, которое закрывала чадра, и сел обратно за стол.

Глава 14

— Итак, — он откинулся в кресло, скрестив руки на груди. — Объясни свое отсутствие на общем инструктаже.

Я рассказала. Коротко, без эмоций. Про разбитую посуду, про наказание Гизеллы, про плеть и про корзину с растениями, которая гарантировала мое опоздание. Я не жаловалась. Просто констатировала факты.

Он слушал. Как судья, взвешивающий доказательства. Когда я закончила, он несколько секунд смотрел куда-то мимо меня, в пространство, будто сверяя мои слова с какой-то внутренней картой событий.

— Больше так не делай, — произнес он наконец. Просто. Без осуждения. Без сочувствия. — В следующий раз тебя ждет эссе на тему: «Дисциплинарная ответственность и ее парадигмы в стенах Академии». На двадцать страниц. Рукописным текстом.

Это было настолько нелепо, настолько обесценивало всю мою боль и унижение, что у меня даже не нашлось слов. Он свел все к академическому наказанию. Он не видел унижения. Он видел сбой в системе. Как будто речь шла о списывании на экзамене, а не о садистской игре с физическим насилием.

Неужели здесь это… норма? Мне хотелось плакать от отчаяния.

— Можешь быть свободна, — он уже потянулся к следующему документу.

Я не двинулась с места.

— Могу я… допить кофе? — спросила я тихо. Может, это была наглость с моей стороны, но я не могла лишить себя последней радости.

Дориан замер. Его взгляд медленно пополз от пергамента ко мне, оценивающе, будто я только что проявила неожиданное, слегка любопытное свойство. Он кивнул. Один раз. Скупой жест разрешения.

Я перешла к креслу у камина и села, осторожно, чтобы не задеть раны. Первый глоток был… спасением. Горячий, горьковатый, с ореховым послевкусием. На глаза навернулись предательские слезы, но теперь от этой необъяснимой доброты.

Я чувствовала его взгляд на себе. Ректор не работал. Он отложил перо. Дориан сидел, откинувшись в кресле, и наблюдал. За тем, как я держу чашку, как пью. Его зеленые глаза были нечитаемы. Что он искал? Слабость? Ждал, что я что-то выкину? Что начну рыдать или требовать справедливости?

Я широко открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Не опустила взор. Просто смотрела. Через боль, через унижение, через эту непроницаемую маску чадры на его лице.

Между нами висела тишина. Напряженная, странная, но… спокойная.

— Твои ладони, — его голос неожиданно разрезал эту тишину. — Обожжены?

Я машинально сжала чашку, почувствовав ту боль, которую притупил адреналин.

— От корзины. С проклятыми сорняками, — выдохнула я.

Дориан медленно поднялся из-за стола. Его движения были плавными, бесшумными, как у большого хищника. Он подошел к одному из высоких шкафов с множеством маленьких ящичков. Выдвинул один, достал оттуда небольшую стеклянную банку с матово-зеленой мазью.

Вернувшись, он поставил банку на низкий столик рядом с моим креслом.

— Нанеси. Бери всю, — сказал он просто и развернулся, чтобы уйти обратно к своему столу. — За ночь все заживет.

Я смотрела на баночку, как завороженная. Кофе — это одно. Это можно было списать на формальную вежливость хозяина. Но мазь… Это было вторжением в личное пространство. Жестом, который ломал все установленные им же правила вражды к землянкам.

— Почему? — сорвалось у меня прежде, чем я успела опомниться.

Он обернулся на полпути. Развернулся всем корпусом. Его зеленый взгляд упал на меня с такой силой, что воздух перестал поступать в легкие.

— Уточни вопрос. Почему что?

— Почему все это? — я махнула рукой, объединяя в одном жесте чашку, мазь и его самого. — Я же землянка. Мой вид, мое происхождение, мое дыхание — уже преступление. Для всех. В особенности для вас.

Он не ответил сразу. Сделал шаг ближе. И еще один. Его тень накрыла меня целиком, отрезав от света камина.

— Ненависть, — начал он тихо, — это не слепая ярость. Это холодный расчет. Я ненавижу то, что ты представляешь. Хаос. Наглость. Жажду власти и того, что тебе не принадлежит.

Ректор наклонился, и я увидела, как его взгляд потемнел.

— Но есть вещи, которые я ненавижу еще сильнее, — продолжил он, и его голос стал опасным шепотом. — Глупую, бессмысленную жестокость. Силу, применяемую не для урока, а для услады. Гизелла перешла черту. Сегодня. С тобой. Это — неэффективно. А все неэффективное в моей Академии подлежит исправлению.

Дориан выпрямился, но не отошел. Его взгляд сканировал мое закрытое лицо, будто пытался прочитать шифр.

— Ты не похожа на нее, на ту землянку, — произнес он вдруг, и в его тоне отразился живой интерес. — Ты не смотришь на наш мир как на добычу. Ты… отступаешь. Или копишь силы? — Его глаза хищно сузились. — Осанка, сдержанные речи, взгляд, манеры… Все другое. Это интригует. И беспокоит. Одновременно.

Ректор резко отвернулся.

— Но запомни, Ева Ким. Один неверный шаг. Одна вспышка той самой «земляной» дерзости или необузданной силы. Одна попытка нарушить порядок или угрожать королевству… — Ректор обернулся, и в его взгляде я увидела обещание. — И наказания Гизеллы покажутся тебе детской забавой. Ты поняла меня? Твой самый страшный кошмар здесь не Матушка Гизелла. Не король. А я. Только я.