Реставрация душ. Василиса. Дорога домой.

Глава 1. Зимнее чудо

Москва, середина декабря 1995 года

Холод наступил внезапно, как это часто бывало в середине девяностых сразу, за одну ночь. Он въелся в серые камни сталинских высоток, сковал в ледяные кандалы слякоть в колдобинах разбитого асфальта, развесил иней на оголённых ветвях скверов, которые в ту зиму почти не чистили. Москва конца 1995-го дышала на ладан и рвалась в будущее одновременно. Город контрастов, живущий в странном промежуточном времени – между распадом старого мира и рождением нового, ещё неясного. Между всеобщей усталостью и диким, хаотическим азартом.

Воздух был густым, насыщенным запахами эпохи. Резкий, перегаром отдающий аромат дешёвого портвейна «777» из ларьков у метро «Юго-Западная». Сладковатый, въедливый дымок «Петр I» или «Явы» в подземных переходах. Едкий, маслянистый запах выхлопов от вечно подтекающих «жигулей» и редких, но горделивых иномарок с тонированными стёклами, принадлежащих новым хозяевам жизни. На потрёпанных фасадах домов ещё висели облезшие рекламные баннеры с обещаниями «финансовых пирамид» – «МММ», «Хопёр-Инвест» – которые уже начали сыпаться, но успевшие обобрать тысячи. Из каждого открытого окна, из каждого радиоприёмника в маршрутках лилась либо блатная, тоскливая лирика «Шансона», либо первые клубные западные хиты с «Русского радио», либо новости о чеченской войне – обрывочные, тревожные, с дрожью в голосах дикторов. Ощущение было такое, будто страна застряла в лифте между этажами, и никто не знал, поедет он вверх или рухнет вниз.

И на этом тревожном, сером фоне – нарастающая, как снежный ком, предновогодняя лихорадка. В отличие от упорядоченных и предсказуемых советских праздников, этот был стихийным, коммерческим в своём потребительском размахе. Витрины полупустых «Берёзок» и только что открывшихся супермаркетов «Седьмой континент» сияли невиданными доселе диковинками: банками с ананасами колечками, баночками с оливками и маслинами, шоколадными наборами в блестящих фантиках. На рынках, стоял густой, сытный пар над котлами с жареными чебуреками, а ряды ломились от мандаринов – абхазских, марокканских, с зелёными листочками, как символ недостижимой прежде экзотики и новой, смутной надежды. Люди сновали с сумками-тележками, высчитывая, на что хватит очередной задержанной зарплаты, чтобы сделать детям праздник. Дети мечтали о новых, рекламируемых по телевизору «Лего» или куклах «Барби».

На Комсомольском проспекте, в тихой пятиэтажке сталинской постройки, в квартире номер восемнадцать на третьем этаже, пахло иначе. Здесь царил плотный, уютный запах хвои и ванили – островок старого, довоенного быта, сохранившийся, как капсула времени. Квартира с высокими потолками, паркетом «ёлочкой» и гипсовой лепниной принадлежала семье Громовых, но её душа, её неуловимый стержень, был принесён сюда Софией из дома Соколовых.

София Громова стояла у плиты на кухне-нише, помешивая в кастрюльке клюквенный соус для будущего праздничного желе. Лицо её, обычно мягкое и улыбчивое, сейчас было сосредоточенным, даже напряжённым. За окном, в синеве ранних зимних сумерек, зажигались жёлтые огни фонарей, отбрасывая длинные тени на сугробы во дворе. Рядом, на табуретке, подставленной к столу, сидела её трёхлетняя дочь Василиса, облачённая в махровые носочки и фланелевую пижаму с зайцами. Она с серьёзным, сосредоточенным видом раскатывала маленькой скалкой кусок песочного теста, оставляя на крашеном столе причудливые мучные отпечатки своих крошечных ладоней. Тишину нарушала только кассетная магнитола Sony, из которого лилась песня Надежды Кадышевой «Течёт ручей».

— Мама, а почему снег скрипит? — не отрываясь от своего занятия, спросила Василиса. Голосок у неё был чистый, звонкий, не по-зимнему летний.

— От мороза, солнышко, — автоматически ответила София, пробуя соус ложкой. — Вода в снежинках замерзает, и они ломаются, когда на них наступают. Получается такой звук.

— Они плачут, когда ломаются? — девочка подняла на мать свои огромные, невероятно яркие, чистые васильковые глаза. В них, таких ясных и глубоких, иногда мелькало что-то внимательное, изучающее, не по-детски осознанное, что заставляло Софию внутренне вздрагивать.

— Нет, не плачут, — София отвернулась к плите, чтобы скрыть лёгкую дрожь в руках. — Они просто... говорят. На своём, ледяном языке. О чём-то своём.

Дверь с шумом открылась, впустив струю морозного воздуха и Евгения Громова. Он был увешан полиэтиленовыми пакетами «маечками», лицо раскраснелось от холода и, видимо, от быстрого шага.

— Всё, держитесь, народ! — провозгласил он, сбрасывая на половичок снег с ботинок. — Отечественный и заморские деликатесы в одном флаконе!

— Папа! — Василиса сорвалась с табуретки и помчалась к отцу, забыв про тесто.

— Эй, лисенок! — Евгений подхватил её на руки, закружил, отчего у него самого закружилась голова от усталости. — Что, помогала маме? Не съела всё тесто?

— Я делала звёздочки! Настоящие! Смотри! — она показала на бесформенные комки теста на столе.

— Красота, — одобрил Евгений, ставя её на пол. — Настоящий кондитер растёт. А вот тебе за это... — он пошарил в кармане пальто, достал маленький, завёрнутый в фольгу шоколадный «грибочек». Девочка засияла, как ёлочная гирлянда.

Пока Евгений разгружал пакеты, показывая то банку крабовых палочек, то докторскую колбасу, то пачку сливочного масла «Вологодское» с синей этикеткой, София наблюдала за ними.

Он поцеловал её в лоб, и его губы тоже были холодными.

— Готовь пирог с повидлом, как у твоей мамы. Без него у нас и праздник не праздник.