Реставрация счастья

ГЛАВА 1. Хрустальная туфелька жмет

Я точно знаю, сколько стоит «долго и счастливо».
В этом сезоне прайс начинался от пяти миллионов рублей. Без учета кейтеринга, флористики и моего гонорара, который, к слову, был неприлично высоким. Но мои невесты платили не за тайминг. Они платили за иллюзию того, что в этом хаотичном мире хоть что-то может быть безупречным.

— Алина, у нас код «Красный»! — в наушнике панически захрипел голос моей ассистентки Леры. — Невеста заперлась в туалете. У неё отвалилась накладная ресница. Она говорит, что это знак свыше и свадьбы не будет.

Я глубоко вздохнула, втягивая носом прохладный, влажный воздух веранды ресторана в Барвихе. Пахло мокрыми соснами, дорогим табаком и легкой истерикой. Обожаю этот запах. Запах чужого невроза, который я умею лечить лучше любого психотерапевта.

— Лера, — мой голос звучал ровно, как поверхность озера в безветренный день. — Возьми мой кейс. Там клей Duo и пинцет. Скажи ей, что ресница отвалилась к деньгам. К очень большим деньгам мужа. И налей ей просекко. Нет, лучше сразу чистый виски. Через три минуты я буду.

Я сбросила вызов и посмотрела на идеальную рассадку гостей. Белые пионы, серебряные приборы, хрусталь, в котором дробились огни гирлянд. Всё было выверено до миллиметра. Моя работа — быть архитектором чужого счастья. Я знаю, как скрыть кривые швы на платье, как усадить разведенных родителей так, чтобы они не убили друг друга вилками, и как создать картинку, от которой будут рыдать подписчики в запрещенной соцсети.

Проблема была в том, что я сама слишком сильно поверила в эту картинку.

Я поправила манжету своего бежевого жакета (бежевый — цвет контроля, цвет «у меня всё под контролем») и бросила быстрый взгляд на телефон. Экран был темным.
Вадим не звонил уже семь часов.

Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, заворочался холодный, скользкий ком. Не страх, нет. Скорее, фоновое раздражение. Как будто ты заказала устрицы, а тебе принесли размороженные крабовые палочки.

Вадим сегодня должен был закрыть какую-то «лютую тему» с параллельным импортом запчастей. Или с майнинговыми фермами? Я уже запуталась. Последние полгода его бизнес-словарь состоял из слов «мутка», «выхлоп», «суета» и «сейчас вопросик обкашляем». Он называл это предпринимательством. Я называла это инфантилизмом, который приходилось глушить бокалом Шардоне по вечерам.

Но он обещал.
Обещал, что эта сделка перекроет всё: и кредит за его BMW X6, взятый на мое имя («Алин, ну у тебя кредитная история лучше, это ж формальность!»), и долг моим родителям, и, наконец, мы внесем первый взнос за нашу квартиру. Не ту, которую он снимал в Сити для «статуса» и красивых сторис, а настоящую. В Хамовниках или на Патриках. С высокими потолками и историей.

Я закончила со свадьбой к полуночи. Невеста была счастлива (виски помог), жених не напился до состояния дров (моя заслуга), трехъярусный торт не упал. Я села в свою машину — скромную, но надежную Audi A3, которую купила сама, без всяких «схем», — и поехала домой.

Москва за окном плавилась в дожде. Огни высоток размазывались по стеклу, как акварель. Я любила этот город, но сегодня он казался мне враждебным. Холодным. Щетки стеклоочистителей ритмично отсчитывали секунды моей тревоги. Вжик-вжик. Вжик-вжик.

В квартире в Сити было тихо. Слишком тихо.
Панорамные окна на сорок втором этаже открывали вид на черную бездну города, прошитую венами дорог. Красиво? Безусловно. Уютно? Как в стерильной операционной. Здесь нельзя было просто бросить плед на диван — это нарушало геометрию пространства. Здесь нельзя было ходить в старой пижаме — окна в пол обязывали соответствовать.

В прихожей я споткнулась о чемодан.
Два огромных чемодана Louis Vuitton. Паль, конечно. Вадим не признавал оригиналы, если можно взять реплику «один в один» на Садоводе. «Зачем переплачивать за бренд, Алин? Это для лохов».

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в висках.
— Вадим?

Он был в спальне. Сгребал с полок свои брендовые худи и швырял их в открытое нутро чемодана. На нем была та самая футболка Balenciaga с огромным логотипом, которая меня дико бесила. Он выглядел взмыленным, дерганым. Как человек, который только что пробежал марафон. Или украл миллион.

— О, пришла, — он даже не обернулся. Голос был резким, натянутым, как струна. — Слушай, Алин, тут такое дело. Форс-мажор. Лютый кринж произошел.

Я медленно сняла туфли. Ноги гудели после двенадцати часов на каблуках. Холодный паркет обжег ступни через тонкие колготки.
— Какой форс-мажор, Вадим? Почему чемоданы? Мы летим в отпуск? Ты закрыл сделку?

Он хохотнул. Звук был сухим, неприятным, как треск ломающейся ветки.
— Отпуск... Ага. Почти. Короче, слушай сюда. С запчастями кидалово вышло. Таможня встала, товар конфисковали. Там люди серьезные вложились, понимаешь? Я попал. Конкретно попал. На бабки.

Я подошла ближе. От него пахло дорогим парфюмом Kirke, смешанным с едким потом страха.
— На сколько ты попал? — мой голос дрогнул.

— Не важно, — он отмахнулся, нервно проверяя что-то в телефоне. — Важно, что мне надо исчезнуть. На время. Пока пыль не уляжется. В Дубай сваливаю. Там есть варик пересидеть, темку одну замутить на удаленке с криптой.

— Мы едем в Дубай? — я попыталась уложить это в голове. Моя работа, мои клиенты, брони на полгода вперед...

Вадим наконец поднял на меня глаза. В них не было любви. В них была пустота и какой-то животный, крысиный эгоизм.
— Алин, ты не поняла. Я еду. Один. Билет дорогой, да и... короче, не до тебя сейчас. Там надо налегке. Без прицепа.

Мир качнулся. Стены идеальной квартиры в Сити вдруг стали картонными.
— В смысле — один? Вадим, мы же... А как же деньги? Мои накопления? Четыре миллиона, которые я тебе перевела на «оборот» неделю назад? На квартиру?

Он поморщился, как от зубной боли, и захлопнул чемодан.
— Ой, ну не начинай, а? Не душни. Ну какие четыре миллиона? Прогорели твои миллионы. Это бизнес, детка. Риски. Я же хотел как лучше! Для нас старался! Чтобы ты не горбатилась на своих свадьбах, не ублажала этих истеричек!

ГЛАВА 2. Запах стружки и кофе

— Вызывать ГАИ будем? — спросил Глеб.

Я стояла под дождем, обхватив себя руками, и смотрела на то, как пар поднимается от смятого капота моей «Ауди». Вопрос прозвучал как приговор. ГАИ — это протокол. Это штраф. Это выяснение отношений со страховой, которой у меня нет. Это часы ожидания в ледяной машине.

— Не надо, — стуча зубами, выдавила я. — Пожалуйста. У меня... у меня нет времени.

Глеб хмыкнул. Он обошел мою машину, пнул колесо (зачем мужики всегда пинают колеса?), присел на корточки, заглядывая под бампер.
— Радиатор пробит. Бампер под замену. Капот, возможно, вытянем, но замок точно сдох. Ты никуда не уедешь, катастрофа.

— Я вызову эвакуатор, — я потянулась за телефоном, прекрасно зная, что на карте минус, а наличных у меня нет даже на кофе.

— Ага. Ждать будешь часа два. В пятницу ночью, в дождь? Удачи.
Он выпрямился, отряхнул руки. В свете уличного фонаря я увидела, какие они огромные. Широкие ладони, длинные пальцы, перепачканные чем-то темным. Руки рабочего человека. В моем мире у мужчин были мягкие ладони, пахнущие кремом для рук Jo Malone.

— Садись за руль, — скомандовал он.

— Что?

— Садись, говорю. Тут ехать триста метров. Я тебя на трос возьму. Моя берлога за углом, на территории завода. Там разберемся. Или ты хочешь здесь воспаление легких заработать?

У меня не было сил спорить. Я была мокрой, жалкой и абсолютно раздавленной. Я кивнула и послушно забралась в ледяной салон своей машины.
Через минуту я почувствовала рывок. Моя бедная, искалеченная «Ауди» дернулась и покорно поползла за огромным черным «Дефендером», как побитая собачонка за вожаком стаи.

Мы свернули в арку старого кирпичного здания. Это был тот самый «ржавый пояс» Москвы — бывшие мануфактуры, которые сейчас переделывали под лофты, офисы и хипстерские кофейни. Но этот двор выглядел негламурным. Здесь не было вывесок смузи-баров. Здесь были горы паллет, какие-то железные балки и темные окна цехов.

Глеб остановился у высоких металлических ворот, вышел, с лязгом распахнул их и махнул мне рукой. Мы закатились внутрь.

Когда я вышла из машины, меня накрыло запахом.
Это был не запах гаража с его бензином и грязью.
Пахло деревом. Свежим спилом сосны, благородным дубом, сладковатым можжевельником. Пахло лаком, пчелиным воском и чем-то неуловимо уютным, похожим на старые книги.

Я огляделась.
Мы находились в огромном помещении с потолками метров пять. Стены из красного кирпича, старые чугунные колонны. Повсюду стояла мебель. Но не та, что продается в IKEA. Это были скелеты старинных кресел, массивные дубовые столы с резными ножками, какие-то комоды, с которых свисала стружка.
В углу гудел огромный станок. Под потолком висели лампы в металлических абажурах, заливая всё теплым желтым светом.

Это был хаос.
Для меня, человека, у которого трусы в ящике разложены по градиенту от белого к черному, это был ад. Стружка на полу, банки с краской на столах, инструменты, разбросанные где попало.
Но почему-то этот хаос казался... живым.

— Добро пожаловать в Нарнию, — буркнул Глеб, отцепляя трос. Он скинул капюшон, и я наконец рассмотрела его лицо при нормальном свете.
Ему было за тридцать. Темные волосы, коротко стриженные, но уже отросшие, падали на лоб. Глубокие морщины у глаз — то ли от смеха, то ли от того, что он часто щурился. И взгляд. Спокойный, сканирующий. Он смотрел на меня не как на женщину, а как на сломанный стул, прикидывая, стоит ли реставрировать или проще выбросить.

— Чемодан доставай, — сказал он.

— Зачем?

— Ты вся мокрая. Дрожишь так, что у меня верстаки вибрируют. Переодеться надо.

Я вспомнила про свой Samsonite в багажнике.
— У меня... замок багажника, наверное, заклинило.

Глеб подошел к задней части машины. Дернул ручку. Ничего.
Он хмыкнул, достал из кармана какую-то железку, поковырялся в замке, нажал в определенной точке — и крышка багажника щелкнула.
— Магия, — прокомментировал он, доставая мой чемодан. Он поднял его одной рукой, словно тот был набит пухом, а не всей моей жизнью.

— Идем наверх. Там жилая зона.

Мы поднялись по винтовой металлической лестнице на антресоль.
Здесь было чище. Потертый кожаный диван «Честерфилд» (оригинал, отметила я профессиональным взглядом, причем винтажный), стеллажи с книгами до потолка, небольшая кухня с медной туркой на плите. На полу лежал ковер — старый, персидский, потертый, но безумно красивый.

— Ванная там, — он кивнул на дверь из матового стекла. — Полотенца на полке. Горячая вода есть, бойлер я включил. Иди, грейся. А то у тебя губы синие. Не в моем вкусе.

Я хотела огрызнуться. Сказать, что мне плевать на его вкус. Но вместо этого я просто кивнула и поплелась в ванную.

В зеркале я увидела чудовище.
Мокрые волосы висели сосульками. Тушь превратила меня в солиста блэк-метал группы. Бежевый жакет был в пятнах грязи.
Я стянула с себя мокрую одежду. Она шлепнулась на пол тяжелой кучей.
Встала под горячий душ.
Вода била по плечам, смывая холод, но не смывая страх. Я закрыла глаза и прижалась лбом к кафелю.
«Что я делаю? Я в промзоне, в мастерской у незнакомого мужика, который мог бы быть маньяком. Моя машина разбита. Мой жених сбежал с моими деньгами. Я — ноль».

Я стояла так минут двадцать, пока кожа не покраснела.
Вышла, замотавшись в огромное махровое полотенце. Оно пахло порошком и тем же деревом.
И тут я поняла, что забыла взять чистую одежду из чемодана. Чемодан остался внизу, у лестницы.
Выйти голой? Исключено. Надеть грязное и мокрое? Брр.

Я приоткрыла дверь.
— Глеб?

Тишина.
Я выглянула. На столике у дивана стояла дымящаяся кружка. Рядом лежала стопка одежды.
— Я тебе там рубашку положил и штаны спортивные, — донесся его голос снизу, из мастерской. — Твои вещи в стирку кину, не парься.

Я схватила одежду и юркнула обратно.
Рубашка была фланелевая, в красно-черную клетку. Огромная. На мне она смотрелась как платье. Штаны пришлось подворачивать три раза, и затягивать шнурок на талии так, что он чуть не лопнул.
Я утонула в его вещах. И, черт возьми, это было самое уютное ощущение за последние годы. Никаких корсетов, никаких утягивающих колготок. Просто мягкая, застиранная ткань.