Реставрация вранья. Идеальная месть

Глава 1

Тишина в кабинете реставрации была особого рода, густая, бархатная, наполненная не звуками, а их отсутствием. Здесь поглощались даже мысли, слишком громкие, слишком необузданные. Элеонора Воронцова любила эту тишину. В ней можно было раствориться, стать не женщиной тридцати двух лет с чуть напряженными скулами и слишком прямым позвоночником, а просто инструментом. Продолжением тонкой кисти, скальпеля, лупы.

Перед ней стояла она — «Графиня де Монтескье за туалетом». Мейсен, около 1760 года. Фарфоровая кукла в пудреном парике и платье с гирляндами роз. Левый мизинец отколот. Не катастрофа. Трещина длиной в два сантиметра шла от локтя к запястью, почти незаметная, как морозный узор на стекле. Именно такие трещины были самыми коварными.

Элеонора наклонилась, дыхание затаила. Под светом специальной лампы, холодным и беспощадным, фарфор оживал, рассказывал свою биографию. Здесь микроскопическая потертость позолоты, след пальцев двухсотлетней давности. Там едва уловимое изменение тона глазури, свидетельство несовершенной обжиговой печи. Она видела не куклу. Она видела судьбу.

Дверь в кабинет не открывалась, она взрывалась. Это был не звук, а ощущение: давление в ушах падало, идеальная тишина лопалась, как мыльный пузырь.

— Лора! Ты всё ещё тут?

Арсений. Его голос, обычно отлаженный до бархатного тембра, сейчас звенел странной, почти мальчишеской нотой. Она не оторвалась от лупы, лишь веки её дрогнули.

— Где же ещё мне быть, Арсений? У «Графини» кризис средних веков.

Он вошел, наполнив комнату запахом дорогого парфюма, кожи и чего-то чужого, сладковатого. Женского. Он подошел сзади, положил теплые руки на её плечи. Раньше от этого прикосновения по коже бежали мурашки. Сейчас мышцы под его ладонями напряглись, превратившись в камень.

— Брось ты эту старую костяшку. У нас грядет событие. Больше, чем событие — триумф.

Он заговорил о новой коллекции, о привлеченных инвесторах, о статье в Forbes. Его слова были гладкими, отполированными, как галька. Они отскакивали от её сознания, не задерживаясь. Она смотрела на его отражение в стеклянной дверце шкафа. Сорок лет сидели на нем идеально — черные волосы, легкие морщины у глаз, добавлявшие шарма, уверенная поза. Он был похож на экспонат собственной галереи: дорогой, безупречный, лишенный души.

— … и Алиса просто гений с этими контрактами, — произнес он имя, и голос его смягчился на полтона. Именно на тот полтона, который Элеонора научилась различать за двенадцать лет брака.

Тихо, без суеты, она опустила скальпель. Звук был тише падения лепестка.

— Алиса? — переспросила Элеонора, и её собственный голос показался ей до странности чужим, плоским. — Ты же всегда говорил, что у неё вкус как у парвеню из 90-х. Что она путает Билибина с авангардом.

Арсений засмеялся, коротко и неестественно.

— Растёт человек, Лорочка. Учится. И энтузиазма у неё море. Освежает.

Освежает. Слово повисло в стерильном воздухе, как ядовитая пыльца.

— Я рада, — сказала Элеонора, поднимаясь. Колени не дрогнули. Голос не дрогнул. Она была произведением искусства, которое он сам же и создал. — Тебе нужна помощь с атрибуцией для новой коллекции?

— Нет-нет, мы с Алисой справимся. Ты займись своей графиней. Это твоё. — Он поцеловал её в макушку, быстрый, сухой поцелуй, каким целуют детей перед сном. — Не задерживайся допоздна.

Он ушел так же стремительно, как и появился, унеся с собой шлейф чужого парфюма. Дверь закрылась. Тишина вернулась, но теперь она была другой. Она звенела.

Элеонора медленно опустилась на стул. Руки лежали перед ней на столе, ладонями вниз. Совершенно спокойные. Она смотрела на них, как на чужие. Потом взгляд медленно пополз к фарфоровой графине. К трещине.

Она взяла лупу. Увеличительное стекло приблизило изъян, сделало его пропастью, каньоном на идеально белой плоскости. И тогда она увидела. Не на графине. На столе, у края её рабочей зоны, куда Арсений облокотился на секунду, жестикулируя. Лежала крошечная, почти невидимая серьга-гвоздик. Золотой шарик с микроскопическим бриллиантом.

Элеонора не носила таких. Её серьги были произведениями ювелирного искусства, как и всё, что она выбирала. Это была дешёвка масс-маркета. Милое, легкомысленное украшение. Освежающее.

Она не дышала. Мир сузился до этого золотого шарика. В ушах зазвенела та самая новая, колючая тишина. И вдруг, откуда-то из глубины, из того самого места, где десятилетиями хранились боль, страх быть ненужной, ужас перед хаосом и позором, поднялось что-то холодное и острое. Не гнев и не отчаяние. Нечто куда более древнее и безжалостное.

Рассудок, отполированный годами изучения подлинности, включился сам.

Факты: серьга не её, запах не её, тон его голоса при упоминании имени «Алиса» и их совместные поздние «совещания». Его внезапные командировки, совпадающие с её отпусками.

Она не стала рыдать. Не бросилась вдогонку. Она взяла пинцет с самым тонким силиконовым наконечником, каким берут драгоценные камни. Подцепила серьгу и поднесла ее к свету.

Бриллиант был, конечно, фианитом. Дешёвая подделка под нечто настоящее.

Ирония ударила её, как пощечина. В её безупречном мире, мире музейных каталогов и страховых оценок, в её собственном браке, который был частью «идеальной коллекции», завелась дешёвая подделка.

Медленно, с хирургической точностью, она открыла верхний ящик стола. Не тот, где инструменты, а тот, что потайной, сбоку. Положила серьгу на бархатную подушечку. Закрыла ящик.

Потом снова посмотрела на фарфоровую графиню. На трещину.

«Любая реставрация начинается с очистки, — думала она, и мысли текли кристально ясно, как ледяная вода. — Нужно удалить всё чужеродное. Всю грязь и наслоения лжи. И только тогда станет виден истинный масштаб повреждения».

Она взяла скальпель, но не для графини. Она провела его острым кончиком по чистой бумаге для эскизов. Линия получилась идеально ровной, смертельной.