Ржавград слезам не верит

Глава 1 Арифметика выживания в Ржавграде

Меня зовут Лада Воронцова. Просто Лада, без всяких там «из древнего рода» и «нареченная богами». Боги в мой день рождения, похоже, ушли в запой, иначе с чего бы мне торчать за прилавком «Котелка и пузырька» в двух шагах от главной сточной канавы Ржавграда?

Если думаете, что город назвали так за красивый рыжий закат, значит, вы никогда не нюхали местную реку. Ржавград стоит на Грязнухе. В незапамятные времена она звалась просто Нухой, но потом здесь отметились все: гномы-металлурги, эльфы-ювелиры и люди с их дымящими заводами. Теперь вода здесь цвета венозной крови, а по ночам сияет нежно-зелёным, будто кладбище радиоактивных светлячков. Рыба тут, кстати, живучая — трехглазая и злая. Для местных — деликатес под пиво, для туристов — биологическая угроза.

Сам город — это пять ярусов, нанизанных друг на друга, как коржи прогнившего торта. На самом верху — Белокаменный квартал для тех, кто может позволить себе воздух без привкуса серы. Там даже дождь пахнет фиалками: маги-ароматеры круглосуточно жгут благовония, отрабатывая гонорары. А здесь, внизу, на пятом ярусе, в так называемом Подбрюшье, дождь пахнет, как и всё остальное — ржавчиной, угольной пылью и беспросветностью.

По улицам Подбрюшья вечно ползет туман — тяжелый и липкий, ведь все выхлопные трубы верхних ярусов смотрят именно сюда. Днём он грязно-серый, а ночью — ядовито-оранжевый от света фонарей на рыбьем жиру. Фонарщики — единственные, кого здесь уважают: без них в этом мареве хоть глаз выколи. Ну и воры, конечно. Гильдия у нас серьезная: профсоюз, стаж, пенсионный фонд. Говорят, если платишь взносы вовремя, грабить тебя будут строго по расписанию и только по большим праздникам.

Живу я на чердаке дома, который накренился градусов на сорок. Каждое утро я скатываюсь к противоположной стене и думаю: вот сейчас эта конструкция наконец рухнет, и вопрос с квартплатой решится сам собой. Хозяин — тролль Боровикус — сдирает с меня два серебряных в месяц и каждый раз клянётся, что фундамент «просто усаживается». Несколько лет уже «усаживается». Подумываю поставить ему памятник: «Боровикус. Оптимист года».

Арифметика жизни простая. Зарплата у меня — три с половиной серебряных. Два отдаю Боровикусу, полтора трачу на еду и баню «Ржавая кадушка». За три медяка ты получаешь лохань воды, в которой до тебя отмокали двадцать рабочих, один линяющий тролль и очень грязный гоблин. Зато вода горячая. И в пару никто не видит моих слез.

А теперь милости прошу в мой личный ад с вывеской «Котелок и пузырек». Лавка притаилась в переулке Кривая Кишка, зажатая между борделем «Сладкая боль» (девочки там кричат так натурально, что пугается даже ночная стража) и мастерской протезов. Спрос у последних бешеный: кого-то прессом смяло, кого-то кислотой прожгло, а кого-то, как говорится, просто жизнь потрепала.

Вывеску дядюшка Горек рисовал сам, объявив, что «художник — это непозволительная роскошь». В итоге котёл напоминает кривую сковородку, а пузырёк — след бурного похмелья. Под козырьком вечно стоит лужа. Горек уверяет, что это «магическая влага, притягивающая удачу». Ага, конечно. Притягивает она только плесень и грибок на моих ботинках.

Дядюшка Горек (да продлит Богиня его дни, чтобы я успела насолить ему побольше) встречает меня с той же песней:

— Лада, ты опять опоздала! Это пойдет в вычет!

— Дядя, если вычтете еще хоть медяк, я начну продавать ваше приворотное как гарантированное слабительное. Лично проверено на соседском коте: он три дня бегал, орал и икал одновременно.

Дядюшка багровеет, будто я подсыпала ему яду (а я бы подсыпала, да жалко зелья), но замолкает. Знает: я слов на ветер не бросаю.

Ассортимент сегодня — пальчики оближешь:

Так вот, стою я за прилавком, занимаюсь учетом фауны. Мух на потолке ровно семнадцать, я уже дала всем имена, завела родословные и выделила пару самых перспективных.

Как вдруг влетает Горек, словно за ним гонится стая драконов-аудиторов.

— Лада! Почему полки не блестят?! Клиенты подумают, что у нас тут даже зелья от лени не работают!

— Дядюшка, это не грязь, а стратиграфия Подбрюшья, наше культурное наследие. Если я сотру пыль, рухнет вся магия — один слой держит другой. Он фыркает так, что у уличного кота шерсть встает дыбом. Кот, кстати, расплачивается за валерьянку дохлой мышью. Беру без перчаток — привыкла.

Первый покупатель — тётя Мраксня. Бабуля размером с молодого тролля влетает, как таран в ворота:

— Ладушка, эликсир от ревматизма! Живее, а то околею, и тебе придется выносить мой труп!

— Тёть Мракс, лекарь сказал: не больше ложки в день!

— Пусть этот лекарь сначала сам в мои восемьдесят пять спустится по лестнице без перил!

Наливаю пузырек. Получаю медяк, три пуговицы и свежую сплетню про графиню и дворецкого. Это называется бартер по-подбрюшьевски.

Следом заходит таинственный господин в плаще с капюшоном. Пахнет дорогим табаком, застарелыми комплексами и легкой ноткой отчаяния.

— Приворотное зелье… — шепчет он. — Чтобы жена снова смотрела на меня, как в первый день…

Я подавляю зевок:

— Могу предложить два варианта. Первый: она три дня мурлычет и ластится к вам. Второй: то же самое, но объектом нежности станет сосед.

Господин краснеет, хватает первый вариант и убегает, не дождавшись сдачи. Через неделю он вернется жаловаться, что супруга спит на коврике и требует сырую рыбу. Сразу отложу ему антиприворотное со скидкой.

Глава 2 Мышиные сделки и рыбные дары

Я со вздохом смотрю на Мурза. Кот отключился окончательно, раскинув лапы по прилавку. Храпит он так, будто внутри работает неисправный паровой котел, готовый вот-вот рвануть.

— Ладно, напарник, — бормочу я. — Спи спокойно. Пойду конвертировать твои кровавые дары в валюту.

В лавке темно, только свет уличного фонаря пробивается сквозь грязное стекло, заливая все цветом ржавчины. Я брезгливо, двумя пальцами, подцепляю мышей за хвосты. Одна свежая, теплая, вторая — утренний «сухарик». На моем счетном листе они выглядят как две мохнатые кляксы. В прошлой жизни меня бы стошнило, но Подбрюшье быстро лечит от чистоплюйства. Правда, мыши какие-то позорные: тощие, жилистые. Видимо, Мурз принципиально охотится только на тех грызунов, у которых была тяжелая судьба.

Заворачиваю добычу в дежурную тряпку и сую в карман. Горек давно испарился — наверняка чахнет над златом в подвале. Я выхожу в переулок и с силой хлопаю дверью, проверяя, щелкнул ли язычок замка. Ключ мне, разумеется, не доверяют. Кривая Кишка заключает меня в объятия. Туман сегодня густой, липкий, как дыхание больного дракона. Влага мгновенно оседает на коже. «Курорт, — думаю я, скользя по булыжникам, отполированным грязью. — Всё включено, особенно сырость».

Мой дом — Пизанская башня местного разлива — в двух кварталах. По пути я мастерски уворачиваюсь от пьяного гоблина, который пытается исполнить серенаду, но издает звуки, похожие на брачные крики умирающего моржа. Вхожу в подъезд. Дверь скрипит так пронзительно, что у меня ноют зубы. Мой чердак на самом верху, где ветер гуляет свободнее всего, но сначала — деловая встреча на третьем этаже.

Тетушка Ленара. Живая (пока еще) легенда дома. Старушка, похожая на ссохшийся финик в засаленном переднике. Она торгует «авторской выпечкой». Её пирожки с мясом — основа пищевой цепи нашего квартала. Никто не спрашивает, чьё это мясо. Главное — много лука и перца. Я стучу условным кодом: три быстрых, один долгий. Чтобы не перепутала с кредиторами или инспекцией. Щелк. Ленара выглядывает в щель, глаза сверкают хищно и весело.

— Ладушка? Заходи. Опять с гостинцами от своего мохнатого алкаша?

В квартире пахнет жареным тестом, специями и тайной. Я выкладываю мышей на стол, прямо в муку.

— Две штуки. Экстра-класс, — вру я не краснея.

Тетушка тычет в тушки узловатым пальцем, как придирчивый су-шеф.

— Тьфу ты! Кожа да кости! — возмущается она. — Это мыши или жертвы голодомора? Из таких начинки — кот наплакал. Скажи своему рыжему: пусть крыс ловит! В крысе хоть навар есть!

— Передам, — киваю я.

Я прекрасно знаю судьбу этих мышей. Шкурка — долой, тушку — в мясорубку, перемешать с луком, добавить «секретную травку» (чтобы не тошнило) — и вуаля. Завтра какой-нибудь работяга купит горячий пирожок за три медяка и будет счастлив. Безотходное производство.

— Ладно, грабительница, — ворчит Ленара, доставая два медяка. — Держи. Только из любви к искусству.

Монеты теплые и липкие от теста. Мой заработок.

— Спасибо, тетушка. Вы моя спасительница. Она отмахивается, но тут же лезет в печь и достает горячий, пахнущий дымком сверток.

— Держи. Пирог с рыбой. Трехглазая, из Грязнухи. Сама ловила. Ешь, тебе кальций нужен, а то такая же тощая, как эти мыши.

— Вы святая женщина.

— Иди уже, — бурчит она, выталкивая меня. — И если увидишь Боровикуса, скажи, что я его прокляну на понос, если он крышу не залатает.

Я поднимаюсь к себе под аккомпанемент скрипучих ступеней. На чердаке дубак. Я зажигаю огарок свечи, сажусь на кровать (матрас на кирпичах) и разворачиваю пирог. Рыба с Грязнухи имеет специфический привкус железа, но со специями Ленары это пища богов. Я жую и смотрю на пламя свечи. Рыба, пойманная в ядовитой реке. Мыши, пойманные котом-алкоголиком. Пирожки, купленные на деньги с продажи этих мышей. Круговорот дерьма в природе. Интересно, сколько мне еще крутиться в этом колесе, прежде чем меня саму пустят на фарш, как тех мышей?

Глава 3 Обычный день в аду

Утро началось традиционно — с воплей Горека. Он материализовался возле лавки ровно в семь пятьдесят восемь, как дурное предзнаменование.

— Лада! Опоздала! Опять!

— Дядюшка, — я зевнула так, что у меня чуть не вывихнуло челюсть. — Я тут с семи тридцати. Медитирую на дверь, жду, пока вы соизволите принести свою драгоценную тушку и ключ.

— Лжёшь! — взвизгнул он. — Вычту медяк за наглость!

— Вычитайте. Только потом не удивляйтесь, если в «Омолаживающем» обнаружится секретный ингредиент. Мышиный помет, например. Говорят, отлично подтягивает кожу, если втирать с ненавистью. Он побагровел до оттенка перезрелой сливы, но промолчал. Знает, что я способна на диверсии.

Восемь ноль пять. Первый клиент. Дверь едва не вылетает вместе с петлями. Вваливается орк размером с платяной шкаф. Кожаная куртка трещит по швам, морда в свежих шрамах, клыки торчат под неестественным углом. Аромат — смесь перегара, пота и отчаяния.

— Мне… это… от головы, — бурчит он, потупив взор.

— Похмелье? — участливо спрашиваю я. — «Утро в гробу» или «Тяжёлый понедельник»?

— Не-а. Спор. Вчера в таверне поспорили, кто дольше простоит на голове после десяти кружек темного эля.

— И кто победил?

— Я. Три часа стоял. Теперь вот… шея не разгибается, а в голове будто кузнецы молотами стучат.

Я достаю пузырёк «Утренний спаситель».

— Пять серебряных.

— Пять?! — ревет орк. — Да я за эти деньги могу еще раз поспорить и выиграть!

— Тогда спорьте, герой. Только в следующий раз стойте на руках, а не на голове. Мозг целее будет. Хотя…

Он ворчит что-то про грабеж средь бела дня, но берет пузырек. Правда, за три серебряных — сторговались на том, что он не разнесет прилавок.

Восемь тридцать. Второе пришествие Горека. Глаза горят, как у дракона-налоговика.

— Лада! Ты опять этикетки перепутала! «От облысения» наклеено на бутыль со слабительным! Вчера клиент прибежал, орал, что у него волосы полезли! Но не на голове, а… изнутри!

— Это не ошибка, дядюшка, это маркетинговый ход. Назовем «Перераспределение ресурсов». Или «Эффект неожиданности». Двойная цена за эксклюзив.

— Никаких эффектов! Переклеить всё! И ровно, чтоб как у аптекарей в Белокаменном!

— Там этикетки пишут золотом на пергаменте, а у нас бумага закончилась неделю назад. Пишу на обрывках туалетной. Может, просто перевернем пузырьки? Снизу никто не читает.

— Перевернешь — вычту два медяка!

— Тогда вычитайте сразу всю зарплату, я напишу «ЯД» на всех банках и пойду домой спать.

Горек хватается за сердце (чистая пантомима, я проверяла — пульс у него как у спящего тролля) и удаляется, бормоча проклятия. Я смотрю ему вслед:

— Времена нынче те же, дядюшка. Просто мое терпение испаряется быстрее, чем спирт из открытой бутылки.

Мурз из-под прилавка одобрительно мявкает. Он единственный сторонник революции в этом гадюшнике.

Десять утра. Явление эльфийки народу. Высокая, надменная, платье стоит как весь наш квартал вместе с жителями. Нос морщит так, будто учуяла труп.

— У вас есть эликсир красоты без… — она делает неопределенный жест рукой в сторону моих полок, — вот этого плебейского духа?

— Разумеется, госпожа. «Сияние юности». Премиум-класс. Пятнадцать серебряных.

— Состав?

— Коммерческая тайна. Но по секрету: слезы девственницы, собранные в полнолуние, роса с лепестков эдельвейса и капля крови единорога-альбиноса. (Реальный состав: морковный сок, свекольный отжим и немного моей слюны для вязкости).

Эльфийка морщится, но платит. Уходит, задрав нос так высоко, что рискует врезаться в притолоку. Я знаю: через неделю вернется орать, что стала оранжевой, как апельсин.

Полдень. Горек, дубль три.

— Лада! Ты опять коту валерьянку давала?! Это товар!

— Он заплатил. Две мыши и крыса. По курсу ЦБ. Вы сами говорили: деньги не пахнут.

— Крыса дохлая!

— А вам живую надо? Чтоб она вам кассу пересчитывала?

Дверь хлопает так, что осыпается штукатурка. Дверь привыкла, штукатурка — нет.

Два часа дня. Странный тип. Плащ дорогой, взгляд бегающий.

— Мне… приворотное. Убойное.

— Девушка не смотрит?

— Тёща.

Я давлюсь воздухом.

— Простите?

— Тёща. Ненавидит меня. Хочу, чтоб полюбила. Как родного сына.

— Мужик, — говорю я с уважением, — ты либо гений, либо камикадзе. Такого у нас нет. Есть мышьяк. Решает проблему кардинально.

Он бледнеет и сбегает.

Четыре часа. Горек, финал.

— Лада! Почему выручка мизерная?!

— Потому что я еще не начала продавать вашу жадность в розлив. Представляете, какой спрос был бы?

Уходит, хлопнув дверью так, что с полки падает банка с сушеными жабами. Мурз смотрит на меня с уважением: «Растёшь, мать».

Вечер. Дебет с кредитом. Выручка: тридцать два серебряных и три трупа грызунов. Мне: семь медяков. Горек счастлив. Я выхожу из лавки и шепчу Мурзу:

— Завтра будет новый день. Может, меня уволят. Или Горек подавится монетой. Мечтать не вредно.

Оборачиваюсь — рыжий террорист идет следом. Хвост трубой, вид деловой. — Мурз, брысь. В подвал. Там тепло и еда бегает.

— Мррр. (Перевод: «Хрен тебе. Я с тобой».)

— У меня не отель и не ночлежка!

Кот садится и смотрит на меня взглядом, в котором читается вся скорбь еврейского народа.

— Ладно. Провожаешь до угла.

Через пять минут я несу его на руках. Устал, видите ли. Пять кило живого веса и наглости. На чердаке зажигаю свечу. Мурз проводит инспекцию: кровать мягкая (ну, относительно), печка теплая, хозяйка покладистая. Достаю из тайника молоко и остатки рыбного пирога. Делю пополам. Мурз всасывает свою долю за секунду и смотрит на мою.

— Нет. Это мое.

Он кладет голову мне на колено и врубает мурчальник на полную мощность.

— Ты манипулятор.

— Мррр. (Перевод: «Я знаю».)

Через минуту кормлю его с руки. Через две — он спит у меня на подушке.

Глава 4. Аудит рваного уха

В моём случае будильник — это не механизм, а капля с потолка. Каждое утро, ровно в шесть пятнадцать, она падает мне на лоб. Сегодня, для разнообразия, попала прямо в глаз. Спасибо, Ржавград, за снайперскую точность.

Я села на кровати, чувствуя себя так, будто меня пропустили через мясорубку тетушки Ленары. Вчерашние кошмары про эльфийку-мстительницу, светящуюся неоновым оранжевым, оставили после себя липкий пот и головную боль. Зеркало, висящее на честном слове и куске проволоки, подтвердило худшие опасения: на меня смотрело нечто с красными глазами и мешками под ними, в которых можно было легко спрятать недельную выручку Горека.

Мурз валяется на моей подушке и наблюдает за моими страданиями с ленивым интересом.

Шаркаю к умывальнику, плескаю в лицо ледяной водой из кувшина и бурчу в мокрые ладони:

— Сегодня точно уволюсь. Или отравлю Горека. Или хотя бы эльфийке деньги верну, может, перестанет являться во сне.

Мурз вдруг приподнимает голову и отчетливо произносит:

— А что ты делала с теми мышами, которых я таскал тебе эти три года в обмен на валерьянку?

Я замираю с полотенцем у лица. Медленно поворачиваюсь. Кот сидит, аккуратно обвив лапы хвостом. Глаза зелёные, пугающе умные, а на морде — ей-богу, ухмылка. Автоматически, ещё не осознавая ужаса ситуации, отвечаю:

— Продавала тётке Ленаре с третьего этажа, она их... в пирожки вместо мяса кладет...

И тут до меня доходит. Полотенце шлёпается на пол.

— Ты… ты что… говорящий?!

Мурз кивает. Медленно, с достоинством.

Ноги подкашиваются, и я оседаю на пол. Голова кружится сильнее, чем с самого дикого похмелья.

— То есть… ты всё это время… ты понимал каждое слово?

— Каждое, — подтверждает он, зевая во всю пасть. — Особенно когда ты называла меня «рыжим нахлебником» и «паразитом с комплексом бога». Очень мило, кстати.

— И ты… молчал?!

Мурз потягивается, будто мы обсуждаем погоду, а не тот факт, что он три года водил меня за нос.

— Молчал, — спокойно говорит он. — Говорящих котов на пятом ярусе Подбрюшья — раз, два и обчёлся. Узнай кто — меня бы сразу вычислили. Сначала местные маги устроили бы драку, потом аукцион, а в итоге я оказался бы фамильяром у какого-нибудь потного некроманта. А я, извини, сам выбираю, чьи ноги греть.

Я моргаю, пытаясь собрать мысли в кучу.

— То есть ты три года… присматривался ко мне?

— Именно. Но вчера, когда ты отдала мне последний кусок пирога, хотя сама была голодной, я понял: тест пройден. Пора открывать карты. Он садится удобнее и небрежно добавляет:

— Я, между прочим, полукровка. Папа был фамильяром магистра, мама — обычная подбрюшная крысоловка. Генетика, детка.

Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова, чувствуя себя выброшенной на берег рыбой.

— То есть… ты меня… тестировал?

— Не тестировал. Выбирал, — поправляет он, облизывая лапу. — Это разные вещи. Ты прошла отбор. Поздравляю. Теперь ты официально моя хозяйка. Или я твой кот. Тут уж как посмотреть.

Ноги не держат, и я оседаю обратно на пол, прямо во вчерашнюю лужу.

— Три года… Ты мог просто сказать «привет, я говорящий» в первый же день!

— И что бы ты сделала? — фыркает Мурз. — Побежала бы трепаться с соседками? Сдала бы на опыты? Нет уж. Я осторожный. А ты оказалась самой безопасной кандидатурой в радиусе пяти кварталов. Плюс у тебя валерьянка импортная.

Он спрыгивает с кровати, подходит и бодает меня головой в руку — властно, но почти ласково.

— Так что теперь официально: я твой фамильяр. По обоюдному согласию. Без контрактов на крови — я не дурак связываться с бюрократией.

Вскоре мы вываливаемся на улицу. Я всё ещё перевариваю новости, шатаясь, как контуженная, а Мурз вышагивает рядом с таким видом, будто этот город принадлежит ему.

— Слушай, — шепчу я, косясь на мусорные баки, чтобы местные крысы не подслушали. — А как это вообще работает? Ты же полукровка! Откуда речь, если мама была обычной кошкой?

Мурз, не сбавляя шага, изящно перепрыгивает через лужу, светящуюся ядовито-зелёным:

— Краткий курс «Магогенетика для чайников»! Фамильяр получается только от магической крови. Папа у меня был чистокровный — служил у магистра с третьего яруса. Романтик, чёрт бы его побрал, сбежал от хозяина к подбрюшной красотке. Мама — легендарная Ржавка, которая одной левой лапой держала в страхе весь район. Итог: я. Рыжий, красивый и с языком без костей.

Я спотыкаюсь о брусчатку и чуть не лечу в сточную канаву.

— То есть ты три года… кастинг проводил?!

Мурз взлетает на кирпичную кладку и идёт по узкому карнизу, балансируя, как циркач:

— А ты думала, я просто так тебе дохлятину таскал? Это были этапы проверки! Он загибает когти на лапе: — Этап первый: «Не сдаст ли на опыты?» — прошла. Этап второй: «Не продаст ли на органы троллям?» — прошла. Этап третий: «Отравит ли Горека?» — тут ты провалила, совесть у тебя, к сожалению, всё ещё жива. Я был разочарован. Он спрыгивает обратно: — Но финал был вчера. Когда ты пустила меня к себе на чердак и отдала свой ужин. Я понял: всё, девчонка мне подходит.

Я хватаюсь за сердце:

— Ты молчал три года… даже когда я называла тебя «рыжим паразитом»?! Мурз трётся о мою ногу, чуть не роняя меня при этом, и громко мурлычет:

— Ага. Особенно мне нравилось «Мурз, ты жирный валерьяновый наркоман». Очень мотивировало терпеть.

Мимо проползает пьяный гоблин, держась за стену. Увидев нас, он икает и машет рукой:

— Привет, кот

— Здорово, синька, — бросает Мурз через плечо. — Долг за прошлый месяц верни, а то крысам шепну, они напомнят. Гоблин мгновенно бледнеет (становится серо-зелёным) и растворяется в тумане.

Я шиплю ему в мохнатое ухо:

— Ты ещё и кредиты раздаёшь?!

— Только под проценты. Крысиные. Так вот, слушай дальше. Чистокровные фамильяры — они рабы контракта. А мы, полукровки, сами выбираем, кого осчастливить. Ты меня просто кормила и не задавала лишних вопросов. Ценное качество.

Глава 5 Пепелище вместо зарплаты

Утро. Я просыпаюсь от того, что мне в лицо светит солнце. Солнце! В Подбрюшье! Это уже само по себе признак апокалипсиса.

Рядом кто-то мурлычет так громко, что стекло в окне дрожит. Поворачиваюсь, и чуть не падаю с кровати.

На подушке лежит… рыжий кошачий бог. Шерсть блестит, как будто её эльфийским шампунем за сто золотых мыли. Ухо — оба! — целые, пушистые, идеальные. Шрамов нет. Даже проплешина на хвосте исчезла.

Он открывает один глаз, замечает моё ошарашенное лицо и лениво потягивается.

— Доброе утро. Как спалось?

— Ты… ты… изменился!

Мурз спрыгивает с кровати, подходит к осколку зеркала и начинает себя рассматривать.

— Нельзя быть таким красивым. Это преступление против всех местных кошек.

Всю дорогу до лавки он останавливается у каждой лужи, любуется своим отражением и театрально вздыхает:

— Ты только посмотри на эту морду! И хвост! Хвост стал на два сантиметра длиннее! Лада, прости, но я теперь слишком красив для этого района.

Я хихикаю так, что чуть не падаю в сточную канаву.

— Скоро себе фан-клуб организуешь.

Мы поворачиваем на Кривую Кишку и веселье резко обрывается.

От «Котелка и пузырька» остались только чёрные, дымящиеся руины.

Я замираю, открыв рот.

Мимо проходит знакомый гном-кузнец Бородач, весь в саже.

— О, Лада! Слышала? Вчера вечером пожар был. Горек, старый романтик, зажёг пару десятков свечей для своей пассии. Одна упала, занавеска полыхнула, и привет, вся лавка в огне. Еле успели выскочить. Говорят, он в одних подштанниках тут бегал, тушить пытался.

Я медленно поворачиваюсь к Мурзу.

— Что… делать?

Мурз угрюмо молчит.

— Чем платить за жильё? Чем будем расплачиваться за еду?

Я уже чувствую, как паника подкатывает к горлу.

Мурз садится рядом и спокойно говорит:

— Для начала — дыши, — командует он. — Вдох через нос, выдох через рот. Медленно.

Я послушно выполняю указания. Паника неохотно, но отступает.

— Отлично. Теперь поворачиваемся спиной к этому прекрасному пепелищу имени Горека и идём домой. У тебя же остался нормальный корень валерианы? Не та бурда, что мы впаривали клиентам под видом «успокоительного премиум». Варим отвар, пьём, приходим в себя. А потом я расскажу тебе, почему сгоревшая лавка — это лучшее, что случилось с нами за последнее время.

Я киваю, как китайский болванчик, и мы разворачиваемся. Мурз вышагивает впереди, задрав хвост трубой, я плетусь следом, всё ещё оглушённая реальностью.

Дома я водружаю котелок на печку-буржуйку, бросаю туда приличный кусок корня валерианы, пару листьев мяты, щепотку зверобоя и даже чуть-чуть мелиссы — всё, что осталось от нашего неприкосновенного запаса. Аромат разливается такой густой, что даже крысы в стене перестают скрестись и начинают мечтательно вздыхать.

Разливаю варево по кружкам.

Мурз одним махом взлетает на стол, как на трибуну, оглядывает меня сверху вниз и начинает вещать:

— Итак, граждане Подбрюшья! То есть ты, я и та крыса в углу. Лавка сгорела — и это прекрасно! Это не трагедия, это знак свыше: «Лада, хватит торговать свекольным соком по цене омолаживающего!

Я открываю рот, чтобы возразить, но он властно поднимает лапу.

— Молчи, женщина, внимай гениальному коту. Ты ведьма с дипломом. Пусть с тройкой по теории, но диплом-то настоящий! У тебя есть руки, голова, котелок и я — идеальный менеджер, стратег и красавец мирового уровня. С завтрашнего дня ты варишь настоящее зелье. Понимаешь? Чтобы оно работало! Чтобы клиенты возвращались вновь и приводили друзей.

Тут я всё-таки вклиниваюсь:

— Мурз, ты гений, но… чтобы варить настоящие зелья, нужны настоящие ингредиенты. Лунная роса, корень мандрагоры, чешуя речного змея, перо грифона… У нас на это денег нет! У меня в заначке три с половиной серебряных, полбатона и одна мумифицированная мышь.

Мурз закатывает глаза так театрально, что едва не сваливается со стола.

— Ты ведьма или кто?! Ты что, думаешь, все великие алхимики закупались в магазине «Всё для мага по акции»? Завтра встаём в пять утра, берём самую большую корзину - можно у тёти Ленары стырить, она не заметит. И идём в лес. Это всего полдня пешком на север, за старые шахты. Там всё это добро растёт бесплатно и в промышленных масштабах!

Я смотрю на него, потом на пустой котелок, потом снова на наглую рыжую морду.

— Ты серьёзно предлагаешь мне идти в лес, где водятся волки размером с лошадь, бандиты с арбалетами и один очень злой леший?

— Именно. Ведь с тобой буду я. Я умный — отвлеку волков комплиментами. Я говорящий — заболтаю лешего. Я быстрый — уведу за собой бандитов. А ты просто собираешь ингредиенты и стараешься ничего не поджечь. Договорились?

Я допиваю отвар, со стуком ставлю кружку на стол. Смотрю на остывающую печку, на Мурза, у которого аж морда светится от гордости, и киваю.

— Хорошо. Но если меня сожрут..., пускай тебе будет стыдно!

Мурз спрыгивает на пол, трётся о мои ноги и мурлычет так, что стены начинают мелко вибрировать:

— Договорились. А теперь отдыхать. Завтра подъём в пять утра. И не забудь про большую корзину — я теперь элитный кот, мне нужен комфорт даже в походе. И запас валерьянки в дорогу. И мягкую подушечку.

Я падаю на кровать, уже смеясь.

— Ты невыносим.

— Зато я твой единственный друг. И завтра мы начнём строить свою империю. С нуля. С одного рыжего красавца и одной упрямой ведьмы, у которых ничего нет, кроме друг друга.

Глава 6 Как мы в лес собирались

Ну конечно, мы проспали. А как иначе? Мы же не какие-то там дисциплинированные эльфы. Вчера вместо того, чтобы лечь пораньше и выспаться, мы сделали всё, чтобы этого точно не произошло.

Всё началось с невинного: «Зайдём к тётушке Ленаре за корзиной, буквально на пять минут». «Пять минут» растянулись в два с половиной часа.

Тётя Ленара, увидев преобразившегося Мурза, едва не рухнула в обморок от восторга, а потом насильно усадила нас за стол. Под чай и пирожки (Ленара божилась, что начинка без мышей, но Мурз ел подозрительно охотно) она вывалила на нас все свежие сплетни.

Оказалось, Горек жив, здоров и обитает у любовницы. Из имущества при нём — только подштанники с вентиляцией на стратегически важном месте. Его законная супруга патрулирует город в компании фамильного топора, а любовница уже требует открыть новую лавку с вывеской «У Горека и Мирабель».

Мы с Мурзом только синхронно кивали и жевали — отказаться было невозможно, тётя Ленара женщина душевная, но сгоряча может и проклясть.

Домой мы ввалились, полные сил и безумных идей. Сразу же сели составлять списки.

Первый — «Что нужно собрать в лесу» — занял три листа убористым почерком.

Второй — «Кто из клиентов Горека теперь наш». Я вспомнила всех, вплоть до той древней старушки, которая раз в год покупала слабительное и расплачивалась пуговицами с пальто покойного мужа.

Потом Мурз выдал гениальное:

— Я натренирую местных крыс.

— Что? — я чуть не поперхнулась отваром.

— Крысы-курьеры, Лада. Они разнесут записки каждому клиенту. Текст такой: «Дорогие друзья! Лавка Горека сгорела по причине чрезмерной страсти. Настоящие зелья теперь только у Лады, чердак в доме номер шесть. Приходите, не стесняйтесь». Маркетинг!

— Ты серьёзно собираешься дрессировать крыс?

Мурз посмотрел на меня с нескрываемым снисхождением.

— А ты думала, кто мне все эти три года мышей таскал? Не сам же я их по подвалам ловил, я кот интеллигентный. У меня целая бригада на подряде. Профсоюз крыс Подбрюшья.

Потом мы завалились на кровать и начали мечтать вслух:

- Сначала варим зелья прямо на чердаке.

- Потом снимаем у Боровикуса две комнаты на первом этаже за двадцать серебряных: одну под жильё, вторую под лавку.

- Потом копим, копим, копим…

- И открываем настоящую лавку! С нормальной вывеской!

Мы так разошлись в фантазиях, что угомонились только к четырём утра. Заснули в обнимку, счастливые, как дети перед Рождеством.

Проснулись, разумеется, в полдень. Солнце уже жарило вовсю, но, переглянувшись, мы решили: к чёрту графики. Идём сейчас.

В итоге я вышла из дома, сгибаясь под тяжестью огромной плетёной корзины. Внутри, на сложенной мягкой куртке, восседал Мурз. Вид он имел царственный и крайне деловой. Всю дорогу он раздавал ценные указания:

— Левее бери, там лужа меньше, не забрызгай мне хвост!

— Правее! Вон та кочка выглядит мягче.

— Стой! Тормози возле витрины, мне надо усы поправить.

— Женщина, не тряси! Я тебе не мешок с картошкой!

Прохожие оборачивались, тыкали пальцами, а одна особо впечатлительная бабка даже перекрестилась и плюнула через левое плечо. Я пыхтела, потела, перехватывала ручку поудобнее, а Мурз, свесившись с бортика, довольно комментировал:

— Видишь, как все смотрят? Чувствуешь эти взгляды? Это не осуждение, Лада. Это зависть.

Я не ответила. Потому что язык прилип к нёбу, а в голове крутилась только одна мысль: «Я убью его. Медленно. С наслаждением. И закопаю».

Солнце палило так, будто решило отомстить Подбрюшью за все туманные дни. Нормальная дорога давно закончилась, началась пыльная тропа, и каждый шаг поднимал облако ржавой пыли, которое тут же оседало на мне толстым слоем. Пот тёк по спине, по вискам, по ладоням, корзина скользила в руках, ручка врезалась в кожу до крови. Спустя пару часов Мурз высунул морду из корзины, прищурился на солнце и сладко зевнул.

— Остановочка, — объявил он. — Размять лапки.

Я с облегчением опустила корзину. Он грациозно спрыгнул, потянулся, прошёлся по обочине, пометил куст, вернулся, запрыгнул обратно и устроился поудобнее.

— Поехали дальше.

Я снова подняла корзину. Плечи ныли. Спина хрустела.

Через час снова:

— Привал. Лапки затекли.

Пять минут прогулки, обратно в корзину, теперь уже на бок, нос в куртку, и через минуту тихий храп.

Я шла. Пыль набивалась в нос, в рот, в глаза. Пот катился по лицу, оставляя чистые дорожки на грязных щеках. В голове крутилось: «Зачем я согласилась? Зачем? Можно было остаться на чердаке, варить слабительное из крапивы и жить спокойно…»

Мурз проснулся в третий раз, высунул голову, посмотрел на меня:

— Ты чего такая красная? Солнечный удар?

Я прохрипела что-то нечленораздельное. Он милостиво кивнул:

— Ладно, потерпи. Ещё часик, и будет тенёк.

Часик растянулся на два. Он спал. Я шла. Корзина стала весить тонну. Ноги подкашивались. В какой-то момент я просто остановилась посреди дороги, опустила корзину и села прямо в пыль, задрав голову к небу.

— Всё. Я не могу. Убейте меня кто-нибудь.

Мурз высунулся, посмотрел на меня с жалостью.

— Ну что ты как не родная. Вставай. Мы почти дошли до шахт. Там тень, там ветерок, там я тебе даже водички найду.

Я посмотрела на него. Он лежал, свернувшись клубочком, шерсть блестела, глаза довольные.

— Ты скотина, Мурз.

— Самая лучшая скотина в твоей жизни, — согласился он и снова прикрыл глаза. — Поднимайся. Осталось чуть-чуть.

Я встала. Потому что другого выхода не было. И пошла дальше, волоча ноги, волоча корзину, волоча остатки гордости и последние капли воды в организме.

Последние километры я уже не шла, а просто переставляла ноги по инерции. Мурз дрых без задних лап, иногда во сне довольно мурлыкал и подрагивал усами. Я же мечтала только об одном: упасть лицом в первую попавшуюся лужу и лежать там до зимы.