Ришка и Перунов цвет

Глава 1

— Ой ли, ой ли, чужачка-чудачка приехала, то-то дождь с утра землю полил! Неужто счастья своего в Купальскую ночь сыскать хочешь?

Напрасно я надеялась до вечера остаться незамеченной. Чересчур долго в городе жила, поглупела девка, нюх к деревенской жизни потеряла…

И ведь приехала в бабушкин дом засветло, до выгула коров, и ворота тяжелые деревянные, за которые машину загнала, легко отворились, не издав ни скрипа, ни треска, мне и сил то прилагать не пришлось!

А таки заметили...

Впрочем, нет тут ничего удивительного! Маруська с детства росла достойной преемницей "войск сплетни и скамейки", не дававшим житья всем непутёвым девицам нашей деревушки.

Я, разумеется, средь своего поколения возглавляла сей список…

— А ты, Маруся, погляжу, больно о моем счастье печёшься! Уж сколько лет знакомы, а ты все туда же! Не бережёшь себя, змеюка ты подколодная!

Девушка лишь зашипела, губы, подведённые алой помадой, презрительно изогнулись. Красивая она девка, тут спору нет: белолицая, чернобровая, и волосы им под стать через покатые плечи толстой косой свисают. Фигура ладная — что спереди, что сзади есть, где глаз задержать, но характер… Но мужики табунами за ней бегают, языки друг другу затаптывают.

Кумушки соседки с детства нас с ней ровняли, да всë не в мою пользу. Не так стройна была, не так миловидна, да и русая коса смотрелась тускло на фоне Маруськиной черной гривы.

Лет десять мне было, когда мы с родителями в город перебрались, но я у деда и бабушки тут часто бывала, особенно как старше становилась — каждые выходные ездила!

А сравнивать всё не переставали, а уж когда узнали, что я в единоборства подалась, да успехов там добиваться стала….

Уже ни камушек тех в живых нет, ни дедушки с бабушкой, а Маруська вознеслась от многолетней похвалы, оперилась, и теперь всякий раз их дело продолжать пытается.

Безуспешно, правда…

— Ох, Ришка, ты бы помягче была, посговорчивей, а то тридцатник скоро стукнет, а ты всë в девках ходишь!

— Ты права, Маруська, непутëвая я, как ни глянь. А у тебя-то каково оправдание? — спросила я, невинно улыбнувшись.

Маруська вспыхнула да ногой притопнула — да так, что едва не расплескала молоко из трехлитрового бутыля, который в руках держала!

— Ты, Ришка, учти: под ногами у меня сегодня не путайся! На костëр да на речку хочешь — приходи, но в поисках мне не мешай, не то…

— Погоди-погоди, в поисках? — Я, как ни сдерживалась, таки прыснула. — Уж не цветок папоротника ты отыскать вознамерилась? Фу ты, ну ты, Маруська, седина в косу, а всë в сказки веришь!

— Я тебя предупредила! Мне баб Фëкла сказала, что сегодняшняя ночь для меня в алый окрашена, стало быть, повезëт мне! Помешаешь — несдобровать тебе!

— То-то и грозишься ты мне, стоя на другой стороне улицы! Или просто подойти не можешь? Так-то оно так, ворота из рябины сбиты, всякую нечисть отпугивают.

Маруська задрала нос и была такова, а я, посмотрев ей вслед, закрыла ворота и вздохнула, наконец, полной грудью. Дом, милый дом. Квартира в городе так и не стала мне родной, зато стоит приехать сюда, стоит ступить за порог — как все тревоги испаряются, словно роса под лучами теплого солнца!

Правда, этим летом всë иначе, и возврата к былым временам, увы, не будет…

Я прошла вдоль заросшего травой огорода, мимо ныне пустующих сараев и клеток, где еще в том году жили кролики да куры, и сердце сжалось от внезапно нахлынувшего горя.

В конце прошлой осени не стало бабушки — она просто легла спать и больше не проснулась, и дед, не выдержав тоски по той, с кем прожил шестьдесят два года, ушёл вслед спустя каких-то четыре месяца. Дом этот на маму был оставлен, но она на меня его отписала, сказала тяжело ей в него возвращаться, близка она была с родителями…

Для меня приехать сюда тоже стало испытанием. Еще месяц назад я не представляла, как приеду и не увижу бабушку, кормящую кур, и деда, подвязывающего помидоры на грядках. Но вдруг поймала себя на мысли, что коли не вернусь, коли предам это всë забвению, позабуду и прививших мне любовь к родной земле.

А потому приняла решение перебраться сюда.

Деревня у нас развитая, поля засеваются, много средств вкладывается в развитие сельского хозяйства, есть газ, водопровод и, что главней всего для моей удалённой работы — интернет, так что…

— Принимай, Домовой-Дедушка, буду я теперь с тобой жить-поживать, — сказала я и поклонилась, едва переступив порог дома, и первым делом достала из пакета угощение. — Вот тебе молоко да краюха хлеба, да конфеток возьми. До бабули мне далеко, но буду стараться, так что не серчай, если что не так сделаю.

Распаковка вещей да облагораживание заняли добрых четыре часа, и наведя, наконец, порядок, я уже собиралась лечь подремать, чтобы вечером свежее быть да не уснуть у костра еще до полуночи, как вдруг со двора послышался лязг калитки и шаркающие шаги, а спустя несколько мгновений дверь в дом отворилась.

Я закатила глаза и пошла встречать гостя. При всей моей любви к деревенскому образу жизни, эту традицию — вход в чужой дом без спроса — я пресеку на корню!

Глава 2

День прошел, а за ним и вечер подоспел, и пришло время собираться на гульки, только вот мысли мои бродили вокруг гостьи нежданной да яблок черных. И лишь то, что они всë также лежали в ведре за домом, было доказательством, что случившееся мне не привиделось, не приснилось на усталую голову.

Как ни пыталась следовать бабушкиным заветам, не могла отогнать дурных мыслей. И что странно: как в доме лежала — так покой на душе был, но стоило порог перейти, на землю ступить да ветру чистому лицо подставить, так тревога появлялась неконтролируемая, да неуютное чувство, будто кто-то незримый за мной наблюдает! Оттого и старалась я не выходить, да еще и окна везде окромя своей комнаты позакрывала.

Да только как стали сумерки опускаться, проснулось во мне упрямство родовое: что же я, современная девка, завоевавшая не один десяток золотых кубков да медалей в соревнованиях, бабку дряхлую испугалась! Тьфу, позорница трусливая! И что же теперь, лечь спать с оберегами да иконами в охапку, и позволить Маруське в этот час язык распускать про меня пред деревенской молодёжью?

Да дудки!

В голове установка хороша была и ясна, как день Божий, да только на задворках сознания всё ж осталось понимание, что чертовщина какая-то со мной приключилась, и, как ни храбрись, а меры принять лишним не будет.

Выдохнув и на мгновение прикрыв глаза, сбегала во двор снять с верёвки льняное платье, что простирнула по приезду. Пока оно было влажным, разложила его на доске да прогладила, а вывернув и повесив на тремпель, любовно провела рукой по алой вышивке на ткани цвета слоновой кости. Бабуля самолично вышивала, а платье сшила местная мастерица, которая сейчас, правда, в город уехала.

Длинное, прямое, верх закрытый, расшитый, рукава по локти, да поясок алый, плетёный. Хотела бабушка на мне его увидеть этим вечером, да не случилось, только забрала готовое — и не стало её…

Называла его бабуля «лучший внучкин оберег», и теперь, разглядев хорошенько вышивку, я поняла, почему…

Ведь средь россыпи цветов были вышиты на нём и символы одолень-травы, и ладинец, и еще знакомые обереги, названия которых я запамятовала. Такая забота тронула меня и я, прикрыв глаза, мысленно поблагодарила бабушку и деда за проявленную заботу.

Это городской скривится, а для деревенского жителя, чей Род не забывал о верованиях и обрядах предков, такой поступок дорогого стоил. Родители мои от памяти предков если не открестились, то отгородились крепко, а я так же крепко в этом увязла.

Неведомо было бабушке и деду, что я сделала себе несколько татуировок: магический знак Велеса под локтем с тыльной стороны руки, да Крес меж лопаток лучом Перуна вверх, и последнюю — руническую вязь — вокруг правого запястья два месяца назад.

Мама не без ехидства заявила, что покорила меня таки жизнь городская, но…. Ведь предки наши тоже не чурались нательных рисунков, так что тут уж как поглядеть…

Улыбнувшись этой мысли, я просила взгляд на окно. Темнеет. Стало быть, собираться пора, вот и погляжу заодно, есть ли толк от всех этих символов, иль нет!

Платье было чудо, как приятно к телу! Волосы оставила распущенными, в уши вставила объёмные серьги, купленные как раз по такому случаю. Когда повязывала пояс, обнаружила, что нему была приколота серебреная бляха с триглавом.

Что-то в животе ухнуло вниз, пальцы оцепенели. Да ведь не было его при стирке, и по ящикам бабушкиным не шарила я, не могла случайно достать!.. Часть меня хотела отринуть внезапную находку, вид сделать, что не заметила оберег сей, но вспомнилось вдруг дневное происшествие, и тень вины легла на мою душу.

Гвоздь тот неспроста в двери вырос. Так, может, и к оберегу тоже присмотреться надобно?..

— Ох, Дедушка-Домовой, у меня так и сердце станет, и не за чем будет на праздник наряжаться так, — тихонько пробормотала я, но пояс, однако, как был надела.

«Зато покойницей красивой буду»,— пронеслось вдруг в голове, и следом по спине озноб прошёл. Не мои это мысли! Я люблю чёрно пошутить, но не сейчас, не в том настроении!

Чур меня, дурную! Не впуская больше ни мысли пустой в голову, ни предчувствий тревожных — в душу, наскоро выключила свет да на улицу выскочила. Дом замкнула, ключи за камень положила, да пошла на поляну в конце улицы.

А там уже шум да гам стоит! Стайка юных девушек, обогнав меня, щебетала о том, кто с кем над костром прыгнуть хочет, да кто из них первой замуж выскочит. На поляне было — не протолкнуться, и речи не было о том, чтобы приблизиться к огню, но мне оно и не надо было. Парнишки местные будут невест средь девчат посвежее искать, да и мне куда с детьми возиться? Ухаживал за мной в городе один молодой, лет шесть меж нами разница была.

Нетушки, не ввяжусь больше. Он за мной морально не поспевал, я за ним — физически. Ему гульки да прочие развлечения подавай, а мне плечо надёжное. Мужик мужиком быть должен, сильным да надёжным, а не хвост распускать да перьями яркими красоваться!

Хотя знаю многих женщин старше себя, кто с юнцами любовь крутит. Осуждать не осуждаю, каждый по-своему с ума сходит.

А вон и Маруська, первая красавица. Меня заприметила, смотрю, да в своей манере по наряду моему придирчивым взглядом прошлась, губки алые скривила да отвернулась к Леське и Соньке, неразлучны они еще со школы.

А я стала венок собирать из трав, пришлось ещё дальше от костра отойти, чтоб не вытоптанные отыскать. Хотелось разнообразный сделать, чтоб и иван-да-марья, и медвежье ухо в нём присутствовали, и лопух, но везло, в основном, лишь с последним.

Глава 3

Вопль рвался из моего горла, но вместо него донëсся лишь слабый хрип. Нет… не может быть… . Возможно, то лишь привиделось мне, ведь все знают, что ночью в лесу всякое цветет, способное заставить воображение играть…

То, что держало Маруську, подняло ее и отшвырнуло как тряпичную куклу. Я слышала, как тело упало, но не могла оторвать глаз от того, что стояло предо мною…

Клубящаяся тьма, которая, казалось, пожирала свет вокруг себя. Я не видела ничего окромя этого, но ощущала на себе взгляд, от которого дыханье спирало… Тишину леса наполнили крики, от которых у меня волосы на руках встали дыбом. Тут и там, ближе, дальше — казалось, вокруг нас завели бесовской хоровод! Но мои глаза были прикованы лишь к тому, что погубило Маруську.

Тепло в сжатой ладони отвлекло. Цветок! Я бросила на него мимолетный взгляд, и в ту секунду тварь передо мной атаковала. Я неосознанно выставила перед собой согнутую в локте руку, перепачканная в крови палка стремительно приближалась…

Неужели… конец?..

Когда она уже почти коснулась меня, вязь вокруг моего запястья вспыхнула оранжево-алым, и палка отпрянула! Существо издало пронзительный визг, но я уже убегала прочь.

Прочь из чащи, прочь из плена густых деревьев! Я не понимала, что

произошло, но останавливаться и спрашивать не собиралась. Единственное, что было важным — покинуть это место и унести цветок подальше… подальше от чертовщины, в реальности которой я уже не сомневалась.

Где, в какой части пролеска я находилась? Да поди ж разбери! Подхватив подол, я петляла меж деревянными исполинами, прижимая к груди неожиданную находку, силясь уйти от погони. Словно тысячи глаз

прожигали мне спину! Порой, казалось, что чьи-то холодные пальцы задевают меня, да всë ухватить не могут!

А коли нет спасения? Коли не смогу выбраться из лесного плена, да и сгину здесь, так же, как несчастная Маруська?..

Громкий вой загрохотал над кронами деревьев, и я почувствовала, как слезы покатились по щекам. Что за новая напасть?..

Однако тут я заметила свет впереди, огонь этот нëсся… прямо на меня!

Сначала то была маленькая точка, но она становилась всë больше и больше, пока не превратилась… о, боги…

Огромный волк, размером с хорошую лошадь, был могуч и прекрасен. Огонь искрился на кончиках его густой шерсти, могучие крылья были прижаты к бокам.

Деревья, казалось, расступались пред ним, и прежде, чем я решила, отойти ли мне в сторону, или свалиться замертво от страха, волк в один прыжок перемахнул через меня…

Уставшие ноги едва не подкосились от сего зрелища! От измотанности, от осознания, что могучий зверь не собирался мной отужинать…. Превозмогая чудовищную боль в мышцах, побежала вперёд, по тропе из тлеющих травинок, оставленной огненным волком.

Утерла слезы, заставила себя не слушать леденящие душу звуки схватки позади себя, и с изумлением поняла, что выбежала на опушку леса — аккурат с тем местом, где входила в него!

Раздумывать не стала и, мгновение передохнув, продолжила путь. Это было похоже на дурман, ноги то и дело подворачивались, замутнëнному взору то тут, то там мерещились тени. Я не помнила, как добралась до жилых домов, не знаю, видел ли меня кто, или нет, но силы мои были на исходе.

Бег мой заметно замедлился, вскоре я перешла на заплетающийся шаг…

Вот он, дом родимый! Счастье, спасение!..

Но не успела я за забор зайти, не успела отгородиться от мира опасного. Страшный порыв ветра вжал меня спиною в калитку, и я увидела…

На меня, прямо по воздуху, летела баб Фëкла. Глаза выпучены, рот

перекошен, длинные спутанные пакли развевались по ветру. Старуха

потянулась ко мне своей костлявой рукой с острыми, грязными ногтями, издавая замогильный вой…

Но тут меня обхватили сзади, да потянули назад, тело мое развернулось, и вот я уже стою посреди зала бабушкиного дома. Снаружи донесся нечеловеческий крик, по окнам словно застучали сотни кулаков.

Но как я оказалась здесь?..

Словно в ответ на мой вопрос, позади раздался тяжелый вздох, и кто-то низким голосом сказал:

— Ох, девонька, и наклочила ты делов…

Видно, то был предел моих сил, потому как подкосились ноги, и я упала на пол. В груди стало так тяжело, так горько!.. Спину сковало от чужого взгляда, но не обратила я на то внимания, ужё неважно всё было.

Я опустила цветок перед собой. Он уж не сиял так ярко, как в лесу, однако казался таким же манящим и прекрасным. Да только не было мне до того дела… Я закрыла лицо ладонями и, свернувшись, завыла, не в состоянии прогнать из глаз смерть Маруськину. Память услужливо сохранила каждую подробность, и теперь эти воспоминания будут мучить меня до конца дней моих, не позволят жизни радоваться, ведь на мне вина…

— Поднимись, девонька, не ко времени плач твой скорбный. Я ведьму отвадил, а ты ей услужливо подсобила! Исправить надобно то, что ты по дурьей башке своей учинила, да по жадности человеческой.

— Да не нужен он мне был, цветок этот! — рявкнула я и развернулась, однако увидела лишь темноту комнаты. Вытерев слёзы, поднялась и положила цветок на стол. — Покажись, Хозяин, не прячься. После увиденного этой ночью меня уж ничем не напугать.

Глава 4

Слишком стремительно, слишком круто изменилась моя жизнь. Я скрестила ноги, руками вцепилась в ремешок переброшенной через плечо сумки. Шею опаляло горячее дыхание крылатого волка, а в голове крутилась лишь одна мысль: «Хоть бы вниз не сорваться!»

Ветер обжигал лицо и вынуждал щуриться, но закрывать глаза полностью я не собиралась! Коли несут меня в другой мир, я эту поездку запомнить хочу! Мы летели вверх, а тьма всё не рассеивалась, и в какой-то момент стало казаться мне, что она напротив — сгущаться стала!

Волк резко ушёл вправо и устремился вниз, от чего меня качнуло, как ёлочную игрушку. Ткань в зубах волка затрещала, сердце едва в пятки не ушло из-за пережитого страха, и тут рывок повторился! Мы неслись то выше, то ниже, желудок настойчиво грозился покинуть моё тело на пару с рассудком, и тут я, по глупости посмотрела вниз, и увидела…

Окружённая зелёным маревом, на нас неслась баб Фёкла в … ступе?!

Белое лицо старухи словно стало больше и острее, злобный оскал был заметен даже на большой скорости! Она уверенно гребла метлой по воздуху, как веслом по воде, приближалась стремительно, и я не своим голосом закричала:

— Осторожно, снизу!

Волк зарычал и, описав петлю в воздухе, понёсся строго вверх.

Меня словно сковало давлением, и я сильнее прижала сумку к себе. Быстрее бы это кончилось…. Уши заложило, стало заметно холоднее, как вдруг мы вырвались из плена тьмы и оказались среди россыпи звёзд на сине-лиловом небе!

Посмотрев вниз, я увидела водную гладь, на которой, словно в зеркале, отражался наш полёт. Тут и там по воде шли разводы, будто водные жители поднимались, чтобы посмотреть, кто посмел нарушить их идиллию, но убедившись, что мы не стоим их внимания, тут же уплывали восвояси.

У нас такой красоты днём с огнём не сыскать, выходит… это и есть параллельный мир?

Поодаль пролетела стая белоснежных птиц. Одна отделилась и стала медленно кружить вокруг нас. Гребень на её голове играл тихим перезвоном колокольчиков, в перьях серебрился звёздный свет. Волк замедлился, словно позволяя птице разглядеть гостей непрошенных, да решить судьбу нашу. Дивное создание издало протяжный звук, похожий на плач, и улетело прочь, а мы продолжили наш путь.

Но вдруг послышался странный рокот. Воды под нами пришли в волнение, зашумели, пеною забурлили, в воздухе ветры разбушевались. Ткань в зубах волка затрещала сильнее прежнего, и когда нас обдало ветром…

Хруст рвущейся туники разорвал пополам и моё сердце, меня словно парализовало, и я могла лишь с ужасом наблюдать за тем, как огненный волк несётся за мной, пока моё тело падает вниз…

Я не могла ни плакать, ни кричать, отчаяние полностью сковало меня, когда я поняла, что волк не поспевает за мной. И когда спину уже обдавала водная прохлада, волк зарычал, завыл диким зверем, да и выпустил из пасти луч яркого света. Луч тот сквозь меня прошёл, и когда я уже приготовилась окунуться, немало удивилась, обнаружив, что продолжаю падать, только на сей раз не в окружении звёзд да огней небесных, но сквозь толщу воду, расступившейся из-за луча волка волшебного!

Но стоило мне подумать, что всё обойдётся, что разрешится беда моя, как стали стенки водные надо мной смыкаться, загоняя в плен морской. Волка предо мной не было, разделила нас пучина… но раз не плаваю я пока, раз падение продолжается, выходит и колдовство его действует!

Я крутанулась, чтобы не спиной, а лицом свою участь встретить, да увидела, что конец моей муке близится. Или то лишь начало? Не было впереди дна, зато в круглом окошке, окаймлённом оранжевым светом, виднелась листва густая, и я, было, успокоилась…

Но вылетев сквозь него, поняла я, что рано радовалась. Тело, наконец, полностью отмерло, и я во весь дух русский завизжала, пока неслась с высоты пяти этажей на кроны деревьев, коих тут было — видимо-невидимо!

Ох и больно же было падать! Сверху листья казались мягкими и пушистыми, как пуховое одеяло, но стоило мне провалиться сквозь них, как стала я биться о толстые ветви, царапаться о сучки да кору, и когда, наконец, закончилось моё падение, я просто лежала, слабо осознавая произошедшее.

Выжила, даже, кажись, не сломала ничего, да и то хорошо…. Надо бы встать, оглядеться, да где силы на это взять?.. Не размыкая глаз, нащупала сумку подле себя, пошарила в кармане — на месте мешочек.

— Хлопот с тобой сколько, цветочек мой ясный, — пробормотала я и потёрла лицо руками. Кожа тут же стала тёплой и влажной — наверное, от разодранных ладоней.

Застонав, приподнялась. Не хватало ещё, чтоб на кровь местное зверьё сбежалось! Мало ли, кто тут водится! Жди теперь беды…. Встав на ноги, потихоньку пошевелила одной, другой рукой, также ногами, по наклонялась — поистине чудо, что не разбилась!

Однако же, что делать теперь? Куда идти? Так-то отсидеться бы лучше, рассвета подождать, да только когда он настанет? Да и куда путь держать? Пока падала — ничего, окромя моря зелёного вокруг не видала, а проводник мой крылатый далёко отсюда….

Тоска меня одолевать стала по местам родным, да по жизни спокойной, которая оборвалась в тот момент, как за порог ступила да на купальский костёр пошла…

Тьфу, дурная девка! Чего теперь нюни распускать?! Не ко времени! Думать надо, как быть теперь…. И первым делом — из лесу выбраться!

Глава 5

Вокруг была тьма кромешная.

Я замерла на месте, словно паря в водах реки, не ощущая дна с момента, как вошла в неё. Не видно было ничего, и ледяной хватки покойницы я больше не ощущала. Вдруг стали мимо меня девы плавать с белыми лицами да в белой одёжке. Плавают, руками размахивают, путают…а мне и дышать-то почти нечем! Грудь сдавило, я вновь попыталась с места сдвинуться, но куда там!

Я вновь забилась, изо рта вырвалась стайка пузырьков, и тут одна из дев поднырнула под хоровод и, схватив меня за локоть, потянула вниз. Мне показалось, что я слышала визг многих голосов, а может, и нет — уши порядком сдавило…. Меня тянуло всё ниже, но когда тело уже забилось из-за нехватки кислорода, мы вдруг ускорились и поплыли в сторону. А потом что-то обвило моё тело и, словно пробку из бутылки, выдернуло из воды и выбросило на берег!

Я перевернулась на бок и закашлялась, перемежая это с жадными вздохами. Руки дрожали так сильно, что едва выдерживали в согнутом состоянии вес моего тела! Но постепенно дыхание выровнялось, с глаз сошла чёрная клубящаяся пелена, и я, приподняв голову, увидела слабые проблески рассвета. Резкий утренний ветер обжигал мокрое тело — казалось, у меня даже кости звенели от холода! Но сил становилось всё больше, и постепенно я смогла разогнуться достаточно, чтобы увидеть ту самую шутиху, которую меня угораздило спасти!

Покойница, перекрестив вытянутые ноги, каталась на качели из ветвей ивы, стоявшей у самой воды, и меня, хоть это и глупо, злость разобрала от того, что выглядела девица свежо и аккуратно!

— Это вместо «спасибо»? — Страдальчески вздохнув, я поднялась на дрожащие ноги и с укором посмотрела на свою спутницу. — Я даже с парнями в ночи на реку не ходила, а тут вон, как обернулось.

Девушка продолжала молча наблюдать за мной. И зачем я ей всё это говорю? Надо проверить, не сгнила ли в сумке моя волшебная заноза в зад…

— Видно, поэтому.

Я приложила ладонь ко лбу, солнце впереди мешало разглядеть сказавшую это русалку.

— Поэтому — что?

— Видно, поэтому ты до сих пор в девках ходишь, — задумчиво, словно не слыша меня, прошелестела девица. — А коли б скупнулась с молодцем — глядишь, и не стала б перестарком! Тебе б уже о внуках думать надобно, а ты род позоришь, никак малым не разродишься.

Я едва сумку не выронила! Вот так, вмешалась, помощь оказала, а меня ещё и отчитывают! Верно говорено: не делай добра — не получишь зла!

— Ещё бы меня мертвячка не поучала! — возмущённо рявкнула я и сложила руки на груди. — Ты, милая, о своей участи пеклась бы, а я со своим старческим песком уж как-нибудь сама разберусь!

Шутиха раскачалась и, словно подхваченная ветром, подлетела ко мне и взяла меня пальцами за подбородок. Сердце моё ёкнуло от страха, но как-то быстро угомонилось — осваиваюсь, не иначе…

А девица смотрела своими мутными глазами спокойно, без угрозы, но так, словно прочитать мои помыслы жаждала. А я уж и о словах своих пожалела, некрасиво вышло…

— Вижу, не местная ты, зря не болтай. — Её голос звучал приглушённо, словно она говорила издалека. — От злой участи спасла ты меня, пришлая. То был не просто мужик — бесовской приспешник, колдуном мнит себя. Он над водами коршуном вьётся, за шутихами охотится.

— Но зачем?

— Неведомо мне, но исчезли сёстры мои, не вернулись в мир наш, как солнце за воду опустилось, пошла посмотреть я, а вырваться мне не по силам было. Муж мой, Водяной, как узнал, что спасла ты меня, велел передать, что в долгу мы пред тобой.

— Да не нужно…

Шутиха головой качнула.

— Помощь всякая пригодиться может, не отвергай союзников, пришлая. Куда путь держишь?

Стоит ли ей признаваться? Благодарная русалка — такой ли надежный собеседник? Но много ль у меня вариантов? Я в — с ума сойти — другом мире, и без понятия даже в какую сторону мне идти, так что…

Я кратко рассказала ей о том, что за беда со мной приключилась и как я очутилась в этом лесу. Руку от моего лица шутиха убрала, выслушала, не перебив, и как я закончила, сказала:

— Симарглом тот волк зовётся, он вестник небесный, бог вечного пламени. Не любим мы его, смуту наводит, тьму разгоняет…. Доставил бы он тебя куда нужно, но раз упустил — видать, беда какая-то приключилась. Ты иди в Рощу Священную, к колдунам, они сведущи в делах этих. А чтоб не заплутала ты в лесу нашем — на, вот. — Девица вложила в мою ладонь длинный светло-зелёный листочек ивы. Как только он коснулся руки — закрутился волчком, завертелся, и повернулся кончиком строго направо!

— Вот за это спасибо, — пролепетала я.

— Зря не болтай, — вновь повторила девица, на сей раз строже, — держись направления, что тебе листочек указывает. А коли беда с тобой на воде станется, очерти круг на ней да имя моё назови — Квета.

Сказала — и тот час дымкой обернулась да на воду рассветным туманом осела, а я поправила на плече мокрую сумку и пошла по тропе, что листок волшебный указывал.

Вот бы переодеться в сухое, да незадача — единственное платье, что в сумке лежало, вымокло до нитки, как и спички! Хорошо хоть хлеб до того в чаще оставила, не то была бы там картина такая, что представить противно. Сапожки набрались воды и чавкали при ходьбе, зато мешочек с цветком сухой — ну, чудеса! Впрочем, даже странно, что меня эта мелочь ещё забавляет, особенно после полёта с горящим волком и купанием с шутихой-покойницей.

Глава 6

Не так всë пошло, не по плану! Иначе я себе представлял того, кого грабить собрался, но и в думах тех всë рисовалось не так чудно́…

Волком перекинуться мне сил недюжих стоило, и должно было времени хватить, чтобы задуманное исполнить, да жертва моя с дивинкой оказалась!

Запела в венах кровь колдовская, когда учуяла предмет силы полный. Поманила, путь указала, да только о том, что нести его одаренный будет, не поведала.

Я прижал пятерню к ране на шее — много лун прошло с тех времён, как кровь из меня так хлыстала, отвык и от боли, да еще и пекучей такой! Рука влажной стала и липкой, круги цветные за закрытыми веками кружились.

Почувствовав острие у горла, открыл глаза, да растерялся! Не от страха за жизнь свою, а от вида, что предстал предо мной! Отвести бы те глаза, или снова закрыть, да только как себя радости лишить девкой красивой полюбоваться!

Большие глаза цвета травы, на которой лежал сейчас, смотрели со страхом, да только всë на рану поглядывала она, будто жалела, рука, что лезвие у горла моего держала, чуть заметно подрагивала. Оно и в Навье отойти не страшно, таким-то противником любуясь напоследок!Да видно, рано мне пока в царство мертвых, средь живых поброжу еще.

А пока суть да дело, может и ласки женской удостоюсь, хоть и не с того мы знакомство начали.

— Ты, девка, коли резать собираешься — не тяни, а ежели так попугать решила — убирай железку, не морочь голову! А то ж я — не скотина дворовая, долго ждать не буду.

Сказав это чуть севшим, как всегда после превращения, голосом, я нахально ухмыльнулся и повел шеей, нарочно оцарапавшись о лезвие. Девка ахнула, и я, воспользовавшись тем, что растерялась она, схватил ее за запястье, потянул на себя да перевернулся, и теперь сам нависал над ней.

Девка брыкалась, лупила меня свободной рукой, так мне пришлось изловить ее и вместе со второй завести ей за голову. Биться она перестала, и лишь уставилась на меня сердитыми глазами.

— И что ж делать мне с такой находкой! — протянул я, но весëлость улетучилась, когда увидел я испуг на красивом лице. Меня и самого оторопь взяла от такой перемены!

— Только что злилась, а теперь боишься! Неужто подумала, что силой возьму тебя?

Ещё бы я до такого опускаться стал! Что толку-то от бабы визжащей и от касаний рыдающей, если и тех, кто по своей воле в постель лечь готов, с избытком?

— А по что тогда следил за мной и сейчас пристал?

Голос то до чего приятный и манящий, словно журчание ручья в знойный день для усталого путника! Не здешних мест девка-то! Волос русый по траве ковром расстелился, тряпицы чудны́е красоту женскую то ли прикрывают, то ли подчёркивают — поди разбери! И под верхней тряпицей заметил я ещё одну, и она-то взывала ко мне, сюда привела…

— Вот за этим я сюда пришёл, — кивнул я на свою находку, — но и ты, девка, думала бы, прежде чем перед мужиком в таком виде расхаживать!

Незнакомка пуще прежнего глаза распахнула, губу алую стыдливо закусила, щёки красными пятнами пошли! Я едва не расхохотался от этого зрелища, но надобно серьёзный вид сохранить!

— Так что заберу я тряпицу эту, девица, и свободна ты будешь, — проговорил я тихо, а самому и взгрустнулось с того, хороша бесовка. Отнял я одну руку отеё запястий да к вещичке заветной потянулся, но девица вдруг как закричит:

— Ишь, чего захотел!

И как даст мне ногой по месту, что любому мужику всего дороже!

Пред глазами враз потемнело, а всё, что пониже пояса, казалось, навсегда отнялось!Лучше уж медленно сдохнуть без воздуха, чем ещё раз пережить подобное!.. И, видно, до того я ослаб, что удалось девке выскользнуть.

Когда в глазах чуть прояснилось, я увидел, что она уже мельтешила у дерева: натягивала штаны, паковала что-то в объёмную сумку, и всё через плечо на меня оглядывалась. Эх, жаль нет во мне былой прыти чародейской, так бы враз обернулась она деревом, да на пару с той берёзой ветвями на ветру колыхала!

Тряхнув головой, поднялся да к ней кинулся, и как к себе развёрнул, чуть в сторону стал — не пройдёт боле подлость её!

— Нехороший ты человек, девка! Разве можно так людей калечить? Отдай свою вещь колдовскую!

—Да вот ещё!

— Что тебе с неё?! Мне нужнее!

Ай, да чтоб её! Потянулся к тряпице, что так и была спрятана за лоскутами, женский стан прикрывавшими, да не удалось мне взять её — жаромпальцы обдало! Потянулся ещё раз, но повторилось это! Девка, в чьих глазах только что испуг был, враз расслабилась и губы алые в улыбке скривила.

— Выходит, не взять тебе её без спроса?

— Выходит, что так. — А вот с чего бы так — ещё выяснить придётся! — А ты, девка, не радей слишком, придумаю я, как до цели своей добраться!

— Ага, — только и сказала она, и наглости набралась настолько, что как только отпустил я её, спиной ко мне повернулась да тунику натягивать стала.

Да только не дал я ей, заметив что-то на спине её.

— Ну что ещё?!

— И давно ты знак богов носишь?

Девка, видно, не сразу поняла, о чём спросил я. Потом всё ж натянула тунику, и ответила:

Глава 7

Головокружительная высота, обжигающий ветер в лицо — всё это я уже испытывала, вот только лететь в этот раз было, не в пример, удобнее. Сильная спина зверя волшебного служила надёжной опорой, а сидящий позади мужчина держал крепко, не давая упасть, когда волк делал взмахи своими могучими крыльями.

Правильно ли я поступила, отдав цветок тому колдуну? Ведь он передаст его баб Фёкле… то есть Ягине. Ягиня!

Меня передёрнуло. Ишь, как они с Домовым провели меня! А я, дура, и уши развесила…. Мир спасти собиралась, к Перуну на поклон шла…тьфу!

Правы были родители, что в город уехали, и мне после кончины бабушки и дедушки нечего было в деревню возвращаться! Не приключилось бы тогда всего этого! И Маруська жива бы осталась…. Хотелось мне, видите ли, на природе осесть, в тиши и спокойствии.

Да только маловато сейчас и того, и другого!

Нет! Правильно поступила, что от цветка того проклятого избавилась, из-за него всё! Не хочу его снова видеть, он — свидетельство моей глупости. А колдун этот, глядишь — извлечёт с него пользу, силу свою, или что там, воротить сумеет. Не повезло ему такую ведьму в матерях иметь, надо же, даже сына родного одурачила и силы лишила, что там обо мне говорить!..

— Неужто продрогла, девица?

Я сделала вид, что не услышала. Голос сидящего за спиной мужчины словно пробрался под кожу, что вызвало не самые приятные ощущения. Не хочу говорить с ним! Уж больно высокомерным мне показался этот незнакомец! Знать меня не знает, а командовать сразу вздумал. Сейчас же! Я не против отдать бразды правления мужику, но чтоб заслуженно, а не потому, что так принято.

Его вопрос отвлёк меня от размышлений, и как раз вовремя: огненный волк начал снижаться. Кроны деревьев становились всё ближе, однако же не окунулись мы в тёмно-зелёное лиственное море, оставили его позади, уступив место реке, на берегу которой было разбито поселение. С высоты было хорошо видно, что дома с пиковыми крышами стояли на небольшом расстоянии друг от друга в кольце высокого деревянного забора, от массивных ворот змеёй тянулась выкатанная дорога прямиком к широкому полю немного поодаль.

Площадь, окружённая домами, всё приближалась, и на площади той собралось много-много людей со вскинутыми наверх головами. Словно каменные изваяния, они наблюдали за нашим полётом, и зашевелились лишь когда волк тяжело приземлился.

Здесь, в окружении этих людей, среди построек, подобные которым в моём мире ещё поискать надо, я, наконец, осознала, что видно всё, тут моё приключение и закончится.На моих глазах, за спинами собравшихся зевак, захлопнулись добротные деревянные ворота — единственный доступный путь к отступлению. Сверху это поселение выглядело неприступным, и оказавшись внутри, я лишь убедилась в этом: окружавший его забор был сделан из абсолютно гладких, плотно сбитых меж собой стволов, высотой не менее трёх этажей…

Сил на гордую браваду у меня уже не хватило, и хотя я была настроена до конца держаться достойно, не противилась, когда спешившийся незнакомец снял со спины волка и меня.

Люди, что окружили нас, стояли плотным кольцом, казавшимся куда крепче того, что город оберегало. Женщины все сплошь в длинных, до пят, рубахах, поверх которых у тех, кто постарше, были надеты понёвы, а у девиц юных всё чаще сарафаны. Волосы убраны, у кого в одну косу, у кого — в две, уж не припомнила я, в чём была разница меж их количеством. На мужиках были рубахи, подхваченные тонкими поясками, да порты, а ноги были тряпками обмотаны да в лапти плетёные обуты. Любопытная детвора, наряженная, что мальчики, что девочки, одинаково в рубахи, к матерям жались, а не сводили с меня взглядов любопытных.

И глядя на их лица, я вдруг с трепетом в животекак есть осознала, что вот он —настоящий славянский люд, самобытный и гордый, не потревоженныйветромперемениприходоминых народностей. И то, и другое в моём мире было неизбежно, и в чём-то даже и людям, и стране на пользу пошло, но…. Как же здесь интересно!

— Чай, не Варвару ты привёз, Дарьян, нечего было и с места сниматься! —гаркнула крепкая тётка в синей понёве и повязанном поверх волосрасшитом платке.

— Дурная ты, Дуняша! Как девка овая ею быть могёт, еже Варька сбежала до толе, вагда[1]ты и воду сама ищё не таскала? — Тётка недовольно надула пухлые щёки и отвернулась. Люди загалдели, но тут же притихли, когда вышел к нам сказавший это старик. Уже чуть скрученную спину он силился держать ровно, косматые брови были сурово сдвинуты, густая седая борода, казалось, забрала в себя все волосы, оставив круглую голову лысой. При том, что другие мужики из глазеющих могли гордиться достаточно густыми космами.Чуть склонив голову, старик осмотрел мой наряд и прокаркал: — Ба, одёжка-то на тобенашого Роду, да с Варварою вы одного лица. Уж не дочь ли ты ёйная?

А говор-то какой непривычный! У меня нет, да проскакивали опасения, что когда попаду в общину — ни слова не разберу, но пока, кажется, терпимо, но уж больно он звук «о» глубоко говорил!Я ступила шаг вперёд и несильно руку дёрнула, когда спутник мой, которого Дарьяном назвали, попытался придержать меня. Тот руку убрал, и я обратила свой взгляд на старика. Немного склонила голову и сказала:

— Я внучка её, меня Ришкой зовут. А ты сам-то кем будешь, дедушка?

Толпа загомонила, послышались шепотки.

— Ришка, значится…. — Дед поджал тонкие губы так, что их и не видно теперь было. Он сцепил руки за спиной, но я успела заметить, что они задрожали. Однако когда он заговорил, голос твёрдости не утратил. — Звать меняКолояр.Далече забралась ты, девонька, путь сюда много сил твоих отнял. Гутарить[2]с тобою мы будем долго, дела давние поминать, тож пред тем отдых тебе надобен. Луша, — зычно окликнул он через плечо, и тут же от толпы отделилась розовощёкая девушка да к деду подошла. — Проводи девицу в избу нашу, ества[3]предлож, аще квасу налей из жбану[4] того, что у окна стоит, не со стола! Тот, поди, негодный ужо, поглядишь як раз. Справляйся об ней, внегда сил вящее[5] в ней станет, пущай дом старейшин присетитить[6]!

Глава 8

Вода ожидаемо была холодной, но и то сгодилось — в конце концов, ещё этим утром я в реке сполоснулась! Утро… такое чувство, что в здешних сутках часов куда больше, а иначе как объяснить, что сегодня уже произошло столько событий, а день, судя по солнцу, и не думал заканчиваться?

Не найдя полотенца или чего-то схожего, решила бабушкино платье так надеть — лето, быстро обсохну. Непривычно, ведь бельё я постирала, а те вещи, что на мне были, новая знакомка унесла…. Я с роду не была излишне скромной, но всё ж как-то не по себе ….

Как только оделась, вспомнила про пояс тот, что мне Домовой подсунул. Сказал, что оберег это сильный, но кто знает: а вдруг, благодаря ему, меня и выследили?.. А-ай, что толку голову ломать, коль не было его нигде! Оглянулась ещё раз для порядка да стала непослушные волосы пальцами распутывать и в длинную косу заплетать.

Живот требовательно заурчал, я глаз на стол кинула и облизнулась: наверное, никогда прежде краюха хлеба не казалась мне такой аппетитной! А стоило откусить — от счастья чуть умом не тронулась! Плеснула в глиняный стакан из стоявшего рядом кувшина, выпила — а вкус как в детстве! Бабушка такой же квас делала, ни чей в деревне на её даже близко не походил, но пару лет назад перестала, тяжело ей уже было…. Вот, значит, откуда она рецепт принесла….

Поела — теперь бы отдохнуть, да только как тут уснёшь?! Казалось бы — в избе, вдали от посторонних глаз, а как-то неуютно, будто под надзором. Я на лавку села, но расслабиться не смогла, так и сидела как засватанная. Через распахнутые окна доносился гомон человеческих голосов: женщины хохотали, детишки резвились, и я снова детство вспомнила. Когда-то и у нас в деревне так было: шум, гам людской, а теперь тихо. И вроде живёт народ, всё развивается, да только люди всё больше сторониться друг друга начали, по домам, за высокие заборы попрятались, особенно молодое поколение, а их голоса давно заменил шум проезжающих автомобилей.

Я всегда считала, что прогресс идёт на пользу человеку, облегчает жизнь, но как и всегда, ради комфорта приходится чем-то жертвовать. Грустно, что жертвой стала вот эта атмосфера дружелюбия, сама ценность общины….

Чей-то взгляд стал почти осязаемым, и я поёжилась, вспомнив брехливогоДомового из бабушкиного дома. Он ведь отсюда родом, стало быть,этоместный за мной сейчас наблюдает? Но от сердца немного отлегло, когда я увидела сидящую на открытом окне белку.Да какую!

Я тихонько подошла ближе, а та и не шелохнулась! Сама крупная, блестящая шубка лоснилась в солнечных лучах, пушистый хвост укрывал спереди её лапки. И сидела смирно, спокойно, словно и слыхом не слыхивала, что людей бояться надо! Но самое интересное, что на её шее висели ярко-красные бусики, а кисточки на ушах были рыжие, будто огнём отливали!

— Вот так компания! А мне и угостить тебя нечем…

Интересно, а белкам хлеб можно?.. Пока я размышляла, зверёк запрыгнул на плечо и сорвал серёжку, после чего сиганул в окно и был таков! Ну, паршивка!

Секунда растерянности — через дверь выйти, или в окно? Выбрала последнее, после чего отодвинула тряпки с лавки, сунула ноги в ботинки, и вдогонкупустилась! Подзабыла, что окошко-то выше над землёй, чем я в своём доме привыкла, но не суждено, видно, мне было расшибиться, на корточки приземлилась, да давай по сторонам оглядываться. А белка-то стоит чуть поодаль, то ли ждёт, то ли издевается! Я к ней кинулась, та — наутёк!

До чего ж людно! Тётки ахали, детвора в рассыпную убегала с моего пути! Пыль стояла стеной, а ноги порядком уставать начали. Я без конца морщилась — подошва в этих башмаках оказалась не столь толстой, как мне раньше думалось, так что стопы мои все камни на своём пути пересчитали, и по этому поводу у меня то и дело вырывались красноречивые комментарии. То ещё было представление, но мне-то что, пусть зеваки любуются! Главное — догнать белку-клептоманку!

А она бежит впереди, не уходя ни вправо, ни влево, игнорирует дома, фруктовые деревья — всё, что могло бы ускорить побег, и тут я стала догадываться, что беготня эта, как и многое другое в новом мире, может быть, затеялась неспроста. Но это лишь догадки, а пока они не подтвердились, надо выловить плешивую воришку, то же мне, сорока меховая!..

Но что-то стало меня настораживать. Всё тишестановился гомон вокруг, всё меньше людей попадалось, да и бежала я чересчур долго — неужто селение это было таким большим?

Мир вокруг заискрился, и я ужерешила, что мне это от усталости привиделось, но образ деревни всё больше вытесняли сверкающие линии и снопы ярко-золотых искр. Ноги перестали топтать мелкие камни, теперь земля стала ровной, без прорех, да и не земля то была, а гладкая, отлитая серебром, дорога, уводящая меня куда-то вниз…

Белка исчезла, и я хотела было остановиться и осмотреться, да только ноги мои отказались подчиниться, и всё несли меня вперёд, будто приманивал кто…. В груди похолодело, панически захотелось повернуть в другом направлении, но где найти силы?..

Внезапная догадка показалась выходом, и я, не раздумывая, что есть силы укусила себя за палец, да так, что аж слёзы проступили! Сердце гулко застучало, и разноцветная реальность дёрнулась, пошла рябью. Неведомая тяга к чему-то отступила, и я, остановившись, тут же рухнула, как подкошенная. Усталость сковала тело так, что не было сил даже разогнуться, но сквозь пелену, застлавшую глаза, разглядела я под собой камушки и дорогу вытоптанную.

Боль сумела выдернуть меня из наваждения, сработала уловка…. Да вот только что это было? Сердце грозилось проломить дыру в груди, но дыхание постепенно выравнивалось, и я смогла, наконец, поднять голову. Вокруг меня столпились люди, однако же, держались поодаль. Оказывается, я сидела аккурат у огромного деревянного идола, который возвышался надо мной грозным стражем. Его очертания мягко освещали оранжевые лучи солнца, которое, видимо, всё же решило покинуть небесный чертог.

Глава 9

Тремя часами ранее…

— Не по-людски вы с девицей поступили-то. Подло.

Колдунья уж всю траву истоптала, весь воздух злобными проклятиями потравила, которые Ришке и её провожатому вослед пускала — авось, и добралось одно-два до цели…. От души ругалась — да так, что не все слова мне известны были, поди в том мире понабралась!

Злилась ведьма, что провели её. Думает, что цветок Ришка с собой унесла, и не ведает, что совсем рядом он. Странно, как до сих пор не почуяла. Ох, как хотел я силу свою колдовскую воротить, и делов-то — цветок ведьме отдать! Но что-то не давало мне сделать этого, что-то останавливало, когда рука сама за пазуху тянулась, где вещица мне кожу грела.

Так и сидел я, спиной к дереву припав, да травинку покусывал, наблюдал за ведьмой так, словно не мать родную спустя много лет повстречал, а так, незнакомку. Да ею она и была. Какая там мать? Кукушка…

Остановилась Ягиня, взглядом своим по мне, как серпом, прошлась, осклабилась.

— Так и не люди мы вовсе, а там, где жила я, нас и вовсе нечистью да злодеями величают. Так что всё по уму, всё по правде. А ты, сокол мой, больно тих да спокоен. Неужто силушку свою взад забрать не желаешь? Тюфяк!

Желаю, ещё как желаю, ведьма проклятая, и верну, будь уверена…

— Да ты на себя глянь — столько шума, а дела пшик! — отмахнулся я и зевнул.— Что ж отпустила их? Плату не стребовала? Или псины огненной испугалась? То-то, бурчать и проклятьями сыпать всяко проще в стороне, чем что-то…

Мгновение — и рой мух обрушился на то место, где я только что сидел, благо хватило мне изворотливости на ветку взобраться. Спрыгнул я чуть поодаль, деланно порты отряхнул.

— А ты скора на расправу, матушка. Морники? Одной такой мошки с лихвой для того, чтоб противника одолеть, а ты вон, сколько пустила! Кровожадности тебе не занимать!

— Ещё бы! — Ягиня подбоченилась и блеснула ехидной ухмылочкой. — Видать, не избалован ты бабским вниманием, раз не знаешь, что нам говорить можно, а что — нет.

Я позволил себе такую же ухмылку, а сам, заприметив белку с бусиками чуть поодаль, не подавая виду, у ступы с другой стороны яркий грибок вырастил. За тобой теперь дело, верная подельница….

— Не разговорами я с ними занимаюсь, Ягиня. Что там беседы разводить, когда рту можно иное применение найти….

— Негоже о таких вещах матери говорить. Это ж сколько внуков моих уже землю топчут?

— Ну, род наш точно не скоро оборвётся, — отбрехался я, а Ягиня лишь поцокала и, недобро улыбаясь, головой покачала.

— Ох, и прохиндей, ох и язык у тебя! Но ты мне голову не задуривай, говори давай, что задумал! Неспроста ты тут лясы точишь.

— Не провести тебя, матушка, всё то ты подмечаешь! — деланно удивлённым голосом отозвался я да руками всплеснул. А та заулыбалась правдивой ухмылкой, словно и не распознала издёвки. То же мне, ведьма!

— Кровь не обманешь, и слышу я, как поёт она в тебе, когда о Ришке говоришь. Хочешь материнский совет?

— Уж сколько лет обходился без них, и сейчас не тревожь воздух попусту, — скучающим голосом отозвался я, а самому пришлось ожившую внутри злобу придушить. Ишь, кровь она слышит! Что ж не слышала, как кровь крови её слезами давился, моля матушку воротиться за ним? Как ночей сын не спал, маковой росинки во рту не держал, ибо не было воли к жизни из-за такого предательства! Сбросила с себя ярмо материнское, к колдуну отвела да умчалась — поминай, как звали, а теперь столько лет спустя взялась меняуму-разуму учить, девкой этой по глазам стебать! Чай не юнец уже, чтоб делами сердечными меня подлавливать, уж этим желаниям я и без того научен волю давать, но и усмирить их умею, когда не к месту они. Сейчас от них уж точно проку мало! Руки с досады в карманы портов хотел сунуть, да только нельзя себе такой дури позволять в присутствии ведьмы могучей.

Ягиня неторопливо прошлась в сторону, как кошка кралась да исподлобья глядела — не с угрозой, но таким взглядом, видно, всех жертв своих сманивала, а потом губила. Вот только мне с него что? Баба и баба. Воровка. И предательница, каких поискать…

— Ох, мужики, всё-то вы умничаете, всё-то знания душевные отвергаете. От того и дураки такие. Не хочешь слушать — твоё право, но я всё же скажу. Оставь, брось эти мысли. Вырви с корнем да сожги. Я Ришку с рождения знаю, хороша девка и сильна духом — тут спору нет. Да только не залезть тебе к ней под подол, да и в сердце путь заказан. А причина вот, в чём. — Ягиня аж в лице изменилась. — Даже если б она и сумела избежать той участи, что для ней бабкина община приготовила, я б сама её на куски порвала и так отцу с матерью отправила за всё, что натерпелась от Роду ейного!

— И что ж там за участь такая?

Ягиня кровожадно улыбнулась.

— Не внял материнскому совету, значит? Что ж, погляжу на тебя, станет ли тебя тянуть к ней после того, как она ложе Полоза греть начнёт. Ты ж тоже учуял это, мой сокол? Колдовскую песнь в крови ейной? Не только лишь из-за цветка взыграла она, из-за него она громче сделалась, красивей зазвучала. Община Варварина из простого люду состоит, но и средь них чаровницы рождались, да всё реже и реже случалось это. И теперича кровь колдовская лишь в Варварином Роду и осталась. Когда Ришкина бабка была юной девицей, случилось на Общину нападение — племя дальнее всё кровью залило. Тогдашний старейшина к Полозу на поклон пошёл, защиты просить. Тот согласился, но потребовал Варвару ему в жёны отдать, чтоб кровь смешать и потомство её магией усилить. Да разве ж то цена? Согласились, да только Варвара хлеще Ришки была — своенравной, упрямой и, чего не отнять, хитрой. Удалось ей сбежать да в расщелину меж мирами нашими сигануть.

Глава 10

И снова мрак кругом, и снова пустота

Горит моя душа, огнём пылает

И мается всё тело, и страдает

Ведь дёру мне отсюда дать давно пора….

Рифмоплётство никогда не было моей сильной стороной. В детстве мне с трудом удавалось даже выучить стихотворения из школьной программы, а о том, чтобы написать собственные, и речи быть не могло! Сейчас, сидя в полной темноте, я уж понадеялась было на внутреннее озарение и пробуждение какого-никакого таланта — а ну удастся время скоротать?! Но даже экстремальные условия тому не поспособствовали, видно, случай совсем безнадёжный. Ничего умнее этого жалкого четверостишья в голову не пришло, совсем умом повредилась. Оно и немудрено…

Я не знала, день сейчас, или ночь, и как долго я нахожусь в этом тёмном месте. Вокруг была лишь тьма — ни зги не видно! На ощупь определила, что и руки, и ноги туго связаны шершавыми верёвками, бабулина рубаха бесстыдно задралась, от чего ноги и мягкое место мало того, что нахолодились, так ещё и покололись! Возможно, о сено — его прелый, тяжёлый запах был единственной вещью, в которой я сейчас была уверена! Отчего-то зло взяло. Сейчас же лето! С чего вдруг у деревенских в закромах лежит гнилое сено?!

О чём бы мне ещё в этой ситуации думалось, боже…

Рубаху-то я поправила, но на том моя удача и закончилась. Несмотря на злость, тело начала бить мелкая дрожь. Сцапали, значит…. Собираются Полозу на откуп отдать. Кто вообще такой этот Полоз?! Из старинных легенд мне смутно вспомнилась одна: в давние времена в пустыне жил змей с таким именем. Решил он отправиться туда, где немного прохладнее, чтобы воды холодной испить. Решил и пополз. Полз, полз, и добрался до цели своей. Опустил уставшую голову и стал пить. Так долго пил, что уснул. И так долго спал, что окаменел весь. Только хребет и остался на земле.Который Уральским величать стали…

Ему-то меня в жёны отдадут?!

От мыслей о том, как именно змеи свой род продолжают, мне стало дурно. А что змеелюди? Этим вопросом я никогда не интересовалась, а выходит, что зря! Так хотя бы примерно знала, чего ожидать…

Картинки, одна отвратней другой, стали мелькать перед глазами, но я ущипнула себя за дрожащую ногу. Хватит! Я — взрослая женщина, а не едва оформившаяся пигалица. Уж с кем, с кем, а с мужиком совладать сумею! Не силой, так хитростью, хотя со вторым у меня всегда имелись определённые проблемы. Не по нраву мне жаться, хихикать и глазками стрелять, но коль вопрос о выживании, а ещё лучше — о побеге встанет, то предпочтения свои можно и подальше задвинуть!

Однако…

Было то, что грызло меня изнутри. Вредная, раздражающая мысль, что если сбегу, то здорово подставлю жителей этого селения. И хотя я лично им ничем не обязана, понять их, конечно, можно….

— Сами пусть яйца змеелюдов высиживают, нашли крайнюю… — проворчала я.

— Не бойся, дева, в создании потомства они больше схожи с людьми.

Этот голос…я ахнула. Ивар! Или же… Надежда, успевшая было шевельнуться в сердце, тут же стихла, стоило только вспомнить те огромные жёлтые глаза, одного взгляда в которые хватило, чтобы во мрак провалиться, да в нём и остаться, даже когда сознание воротилось.

Тогда я тоже слышала голос колдуна. Только то не он оказался. Как знать, что сейчас иначе?.. Не отзовусь, не отвечу!

— Открой глаза, девица. Неужто не признала?

Но я лишь сильнее зажмурилась и головой покачала, хотя так и тянуло поддаться!

— Уже обернулась раз на этот голос, — едва размыкая губы прошептала я, до боли сцепив ладони. — Больше не поведусь на обман, и не надейся, змеюка!

Тихий смешок, от которого сердце вновь встрепенулось, а потом ухо лизнуло тёплое дыхание. Отчего-то показалось, что мужчина улыбался, когда произнёс тихо, едва задевая мочку губами:

— Когда повстречал тебя, ты едва неотбиламне то, чем я род свой продолжать буду. И прежде, чем улететь на волке, оставила вещицу волшебную.— Этого с лихвой хватило, чтобы поверитьему. Дыхание сместилось, и теперь обжигало подбородок и губы, когда он добавил: — А уж тряпицы твои чудные так и вовсе пред взором мысленным стоят. Как не прийти, не спасти тебя? Авось, ещё полюбуюсь….

Ох, сроду не была я дурой такой, что от сладких мужских речей в кисель превращается, но колдун своё дело явно знал! Подбородка коснулись огрубевшие пальцы, кожу едва оцарапало нежное прикосновение. Сквозь закрытые веки стал пробиваться мерцающий огонёк, и губы вновь обожгло, когда колдун повторил:

— Открой же глаза. Засиделись мы тут.

Я повиновалась. Сощурилась от того, что свет мне чересчур ярким показался, а как поморгала — загляделась, как оранжевый блик играл в рубиново-красных радужках глаз моего спасителя.

— Тряпицы те не на мне боле, — прошептала я, видно рассудив, что важно это, — выходит зря шёл, собой рисковал.

— Хорош языками чесать, миловаться опосля будете, — шикнул кто-то, и тут что-то мохнатое проворно справилось с путами на моих руках и ногах, от чего я ощутила одновременно тягучую боль и облегчение. Но тут тельце изогнулось и что есть маху лупануло колдуна по щеке! — Аль забыл ты, где находимсь? Иль кто там, за стенкой, теперичиполоманнойгрудойваляитси?

Глава 11

Не знала я, кто стал уводить меня прочь, не волоком тащили — и то хорошо. Я не чувствовала боли — стопы, видно, вконец онемели, или то от шока? Кто знает… Но колдовство Ивара рассеялось, ведь в те редкие мгновения, что я отрывала взгляд от земли и глядела вперёд, встречалась взглядами с селянами. Кто смотрел равнодушно, но многие — с сожалением, видно не все мне такой участи желали. Да только что мне с того?..

Я вспоминала родителей, детство. Знала ли мама, откуда бабуля родом? А если да — сказала ли отцу? Вряд ли… Случись такое, вряд ли бы папа продолжил с мамой под одной крышей жить! Он, хоть и деревенский, страх как не любит слушать о поверьях да обрядах предков. Всегда, как гостили у бабули и деда, в доме никто о мистике не говаривал, чтобы не портить радушную атмосферу.

Так знала ли мама, откуда бабушка?

Известно ли ей о пророчестве Фёклы/Ягини?

Навряд ли. Не пустила б тогда меня в деревню жить. Под любым предлогом, костьми бы легла, но не пустила!

Остановились мы у высокой избы, надо было подняться по крепким широким ступеням, и как занесла я ногу, увидела, наконец, а точнее убедилась в своих мыслях: не люди меня вели, ох не люди… Заскользили рядом толстые змеиные хвосты, а я зубы сжала и продолжила идти, борясь с отвращением. Прошли мы в просторные сени, а в них, прямо в центре — лохань с водой! Повсюду стояли широкие глиняные блюдца, а в них прям в серёдке — толстенные свечи. Света было не меньше, чем на улице, что позволяло хорошо рассмотреть и плетёные ковры вокруг лохани, и табуретку около неё со всевозможными пузырьками и баночками, сундуки под наряды (наподобие того, в котором я бабушкин наряд взяла). На принесённых столах лежали украшения, у дальнего угла стояло зеркало в причудливой плетёной золотой раме в полный рост…

— С-с-снимай наряд да внутрь полез-з-зай, — прошелестел женский голос слева.

Делать нечего. Подавив вздох, скинула изодранную и перепачканную бабулину рубаху, которую теперь только на тряпки пускать, и не слишком грациозно погрузилась в поостывшую воду. Погрузилась в неё сразу с головой, лицо умыла.

Интересно, а если русалку позвать, она меня и из лохани высвободит?

Губы дрогнули в ухмылке, стоило только представить эту картину. Хорошо бы вот так ещё посидеть, да только кто даст-то?! Поэтому, чтобы избежать лишних неприятностей, я вынырнула и смело повернулась к своим сопровождающим.

Стоящие передо мной женщины выглядели весьма утончённо. Я их видела лишь по пояс, и сейчас, в условиях мерцающего освещения, они казались практически неотличимыми от людей.

Обе белолицые без капли румян, черноволосые, чёрные очи в обрамлении богатых ресниц были подчёркнуты подводкой. Тонкие губы подкрашены ярко-алой помадой, но я бы не удивилась, если то была чья-то кровь — уж больно плотоядными были их взгляды!..

Их одежда куда была более откровенной, чем у местных дам! Тонкие шеи и плечи были открыты и демонстрировали мозаику из чешуек, которая, словно сама была украшением, собиралась в переливчатый узор, лиф из гладкой ткани плотно обтягивал груди и закрывал рёбра.

— Ш-ш-што с-с-смотриш-ш-шь, двуногая? — прошелестела одна из змеиц, хищно осклабившись.

— Раздумываю, есть ли у вас рёбра, — протянула я, спрятав за наглостью зерно страха. А чего уже бояться? Спасение моё в прошлом осталось…

Змеицы издали звуки, которые с натяжкой можно было принять за смешок.

— Невежда, и глупа ещё, приш-ш-шлая.

— Не ведаеш-ш-ь, что с-с-с нами лучше рот не рас-с-скрывать. Аль не боиш-ш-шься?

— А толку-то?

— И верно! — Одна из змеиц взяла мягкую тряпицу, смочила в воде, и налив на неё синеватой вязкой жидкости, потянулась ко мне. Я отпрянула. — Что дичишься? Никак, робеешь?

— Я и сама помыться могу, — ответила я резко, потянувшись к тряпке, но змеица не дала, что разозлило меня. — Я не люблю, когда меня трогают без лишней надобности! Дай сюда, не то так и выйду к змею вашему, толпе на потеху!

Не успела договорить, как раскрыли змеицы невесть откуда взявшиеся капюшоны, зашипели, а та, что ближе стояла, вцепилась мне в глотку холодными пальцами и из воды приподнимать стала.

В ушах зашумело, глаза застлала тёмная пелена. Видно, перегнула я…

— Как с-с-смееш-ш-шь ты, двуногая, говорить так о великом Полозе? Невежа! Чес-с-сть тебе оказана с-с-стать женою его, так ш-ш-што учти: ещё раз ус-с-слышу — сожру-у-у!

— Под-давишься, — просипела я и, отчаявшись разжать пальцы змеицы, замахнулась и как дала ей ладонью по лицу! — А ну, пшла от меня!

Змеедева завизжала и, отшвырнув меня так, что я ударилась боком о край лохани, схватилась за лицо. Вторая кинулась к ней, но вдруг замерла, стоило пострадавшей убрать руку.

Я шумно выдохнула.

На её лицебыла отпечатана розовая пятерня, и кажется, я видела исходивший от неё пар…

— Ш-ш-што ты с-с-сотворила? — завопила её приятельница, однако приблизиться не рискнула. Тут же полный ненависти взгляд опустился ниже и, проследив за ним, я ахнула: руническая вязь, набитая вокруг моего правого запястья, как и в праздник Купалы, мерцал несмелым оранжевым светом, то же было и со знаком Велеса под сгибом локтя на левой руке. А на правой…. В месте, где мне чудились мурашки, когда Ивар колдовство своё применил, появился рисунок.

Глава 12

Тревога сковала сердце, и её хватка становилась всё сильнее по мере нашего приближения к месту встречи с Полозом. Парень не вёл меня обратно в темницу, нет, мы двигались в другом направлении, как я смогла припомнить — к той самой площади, на которую меня впервые привели.

Глянув по сторонам, заметила я, что люд простой подевался куда-то. Неужто спать поуходили? В воздухе уже почти не осталось вони от горевшей смолы, и дорога эта вдруг почудилась мне эдакой зелёной милей….

— Что по сторонам головой водишь? Аль сбежать захотела?

Я мазнула безразличным взглядом по своему провожатому, но смолчала. Он же продолжил:

— Коли всё же удумала, я б не советовал.

— А я к советам твоим с чего вдруг должна прислушиваться?

— А это и не совет вовсе.

— А что? Угроза?

Мы остановились, и когда наши взгляды встретились, я поняла: так и есть. Юное лицо накрыла тень, и хоть не хватал он меня, как змеица ранее, в серьёзности его настроения я не сомневалась.

— Люди здешние вдоволь натерпелись от роду твоего, пришлая. Не знаешь ты, сколько несчастных змеюки проклятые веселья ради извели, пока тутма сидели; не ведаешь, что поганцы с девками нашими творили, а мы, бессильные опротя их воле идти, всё сносили…. Нет уж, удоволь! И сегодня ты положишь этому конец! Ты! Замкнётся круг…

— Ой, хватит…

— Забавляешься?

Я покачала головой и, прыснув, отошла на пару шагов, чтобы не идти с ним в ногу, но не выдержала и обернулась.

— Трусы вы все, и говорить нечего…

Парень сплюнул и ко мне кинулся, но я предостерегающе погрозила пальцем.

— Дважды подумай, стоит ли меня трогать. Видел, что я со змеюкой сделала?

— Ты как смеешь людей здесь живущих принижать так? Не зная, не ведая участи, что им пережить довелось?

— А я о своей участи пекусь, милый мой. Почему меня должны волновать поганые трусы, которые горазды только на словах силой кичиться, а на деле — пшик! Вам не достало мужества собраться мужиками и змеюк на ремни пустить — нет! Зачем руки свои пачкать, коли можно за бабью спину спрятаться! Пускай лучше она ноги раздвигает! Сначала бабушкой моей откупиться хотели, теперь мною, а самим, жертвам несчастным, лучше в сторонке постоять и пострадать лишний раз, правда?

Меня просто переполняла злоба! Гнев, словно раскалённое железо, струился по моим венам вместо крови, подстёгивая выплеснуть всё то отчаянье, что гнойной язвой нарывало в душе с той поры, как о коварном плане Ягини и Домового узнала. Руки аж чесались — так хотелось съездить по физиономии стоявшего предо мной молодца, на язык так и просились ругательства, смысл которых он всё равно не поймёт!.. И казалось, что достаточно единственного движения парня, единого слова — и плотину прорвёт!

Но он стоял молча, словно превратившись в очеловеченного языческого идола. О чём думал он, можно было долго гадать, его взгляд ничего не выражал…

— Говорят, все мы из одного места произошли, а потом нас волшебным барьером разделило. И знаешь, я рада, что бабуля смоталась отсюда на правильную сторону. В моём мире магии нет, мы на свои силы научены полагаться. Наши славяне не сдались бы. Наши врагов гнали, даже когда силы не равны были! Да с нами лишний раз связываться не хотели, чтобы не нарваться! Мужество, парень, сильней всего на свете. И наши люди уже да-а-вно бы от змеюк избавились, а не ждали бы позорно, пока это кто-то другой за них сделает.

Я отвернулась, дав понять, что разговаривать боле не намерена, надеясь, что хотя бы этот сигнал мой провожатый распознать в состоянии. К счастью, он не сказал ни слова и лишь пошёл в нужном направлении. Сбежать? А дадут ли?! Поэтому я молча двинулась вслед, и вскоре мы и впрямь оказались на том самом месте.

Как и днём, народу собралось знатно! Площадь была окружена очагами маленьких кострищ, обложенных серыми каменьями. Невыносимо воняло жжёной травой, и это показалось мне даже противнее вони горящей смолы.

По мере приближения разглядела я, что и змеелюди были тут как тут, стояли чуть особняком недвижимыми статуями. Как приблизились к импровизированному кругу, образованному селянами, провожатый мой отступил, и внутрь кольца ступила уже я сама. Откуда ни возьмись появились змеицы и стали бросать мне под ноги полевые цветы.

Я шла с гордо поднятой головой.

Шла прямо и без страха, ибо в центре площади стоял он.

В том, что это и есть Полоз, я отчего-то и не сомневалась. Он стоял прямо, сложив руки на груди, и не сводил с меня глаз. Длинные смоляные волосы заплетены в тонкие косы и подхвачены на затылке, острые скулы подчёркивала пляска теней от кострищ, придавая треугольному лицу с яркими, пронзительными глазами ореол опасной таинственности.

Человеческое поджарое туловище было едва прикрыто расшитой безрукавкой цвета красного золота, бронзовый хвост собрался на земле в немыслимое количество колец…

—Зарадейся[1] да прими откуп, Полоз. Изглашаю[2] бабу катуной[3] твоею. — Невесть откуда взявшийся старик, который днём встретил меня, видно, взял на себя роль церемониймейстера. Хоть и говорил он слова уху моему непривычные, смысл я улавливала…. И чем торжественнее звучал его голос, тем отчаяннее мне хотелось оглохнуть…. — Зрак товий[4] пущай люба красой радеет. Имай[5] её, да миру народам нашим!

Глава 13

Я проблеяла что-то, что и сама не разобрала, и когда мужчина вскинул брови в немом вопросе, просто стремительно обняла его. Несвоевременный и легкомысленный поступок, но, несмотря на это — очень правильный.

— Почему ты не ушёл? — прошептала я, уткнувшись лицом в его рубаху. Грубая ткань царапнула по щеке, нос щекотал лёгкий аромат хвои и мокрой древесины. — Почему рискуешь ради меня?

— Не ко времени ты разговор сей завела. Соберись, девица, потом нежничать будем, как только место это треклятое покинем…

Прав он, конечно. Да только развернувшись и спиной к нему прижавшись, посмотрела на стену врагов, что кольцом окружила нас, засомневалась я, что случится это. Женщины и старики либо разбежались все, либо их не было видно из-за воинов, ночной воздух пропитался гарью и людским отчаяньем. Ведь не только змеелюди окружали нас, но и те, кто якобы всякое терпение потеряли их с собой рядом видеть.

Ишь, бок обок с ними встали! А нет бы, вот так, сообща, погнать захватчиков с земель родных, коль жилось им так плохо! Глядишь, и не случилось бы ничего подобного! Эти же слабаки, в отличие собранных и молчаливых змеелюдов, размахивали кулаками да палками, и голосили:

— Колдун поганый…

— Как тебя земля носит….

Гомон становился всё громче, но вперёд никто не посмел выйти. А что ж Дарьян? Я посмотрела по сторонам, но его среди бушующей толпы не увидела. Что так? Неужто прозрел, что зазря он за односельчан своих душу рвал? Или стоит всё же где-то, вилы точит?..

— Неча тобе тутмо делати! Не гляди на нас взором своим кровавым, не носи ветром проклятья да мороки сильные… Аль запамятовал, чем грозились мы тебе, ежели воротишьси?

Голос главы общины, в отличие от остальных, звучал почти твёрдо. И вышел он чуть вперёд, видно, чтоб остальным уверенности придать, да только Ивар цыкнул на него, да так гаркнул, что даже я поёжилась:

—А ну не дерзи! Мальчишка! Ты немощен и так стар, уж скоро к праотцам на поклон идти, а так и не выучил, как надобно со старшими говорить?

Старец упрямо губы поджал — точно нашкодивший, морщинистый школьник! Сказанное колдуном не укладывалось в голове, ведь выходило так, что он не только старше этого дедка, лицо которого похоже на сморщенную черносливину, но старше основательно, раз назвал его «мальчишкой», а тот и не стал возражать! А с виду лет тридцать пять…

— Не в твоей влас-с-сти вмешиватьс-с-ся в заключение этого с-с-союза, С-с-сын С-с-севера. Уйди, а не то договору меж мною и женщиной этой не бывать. А значит…

Я успела забыть о змее, а меж тем он возвысился над травой, деланно жилет свой оправил и, хоть говорил с колдуном за моей спиной, глаза жёлтые на меня смотрели. Едва Полоз договорил, его змеиные воины, как по команде, развернулись и замерли с занесённым над головой оружием: не на нас оно боле было направлено, но на закричавших людей, скрытых в тенях. На женщин и детей, на стариков, которым ума не хватило держаться отсюда подальше. Да на мужиков местных, которые по дурости своей в один ряд со змеями встали, возомнив себя, видимо, ровней им.

Это словно страшный сон, который всё не выходило прервать! Столько жизней невинных могло оборваться прямо сейчас, и всё из-за моего упрямства, моей жалости к себе!.. Да, не справедливо со мной обошлись, но справедливость в этой жизни, как однажды сказали мне, можно найти только в словаре на букву «С»… Страх тяжкой ношей парализовал меня изнутри, руки-ноги так и попросту онемели! Захотелось завыть от ужаса, закричать на колдуна, хоть и рада была ему, что примирилась я со своей участью, и чтоб убирался он… Но горло скрутило жгутом, пекло как от сильной жажды, и смогла я лишь прошептать дрожащими от страха губами:

— Ивар…

— Как узнаешь меня лучше, девица, поймёшь кое-что, — позвучал над ухом беспечный голос. Насилу я выгнула голову и с изумлением обнаружила, что мужчина смотрел на противника, а его губы растянулись в злой ухмылке, которая тут же превратилась в звериный оскал. Точно волчий! — Я появляюсь красиво и всегда ко времени.

Я не успела спросить, что это значит. Полоз зашипел и кивнул своим воинам. Те тут же на людей близстоящих кинулись, да не смогли нанести им вреда: изогнутые клинки замерли над несчастными, а воинам, державшим их, только и оставалось, что озираться с недоумением!

Полоз зашипел, его острое лицо исказилось в едва сдерживаемой ярости. Но тут ему словно что-то в голову пришло! Взглянул он на ладонь свою, лезвием рассечённую, да на колдуна взгляд бешеный перевёл.

— Ты-ы-ы….

— Уж сколько лет ты, Полоз, землю хвостом трёшь, да в толк так и не взял законы, по которым мир сей живёт: слово силу имеет, а слово, напитанное кровью и в огонь брошенное, и подавно. — Я ахнула. Верно! Молния та нож из рук моих выбила аккурат перед тем, как порезать её я хотела, но после того, как это сделал змей! —Ты, некогда безжалостный воин, чьё имя вызывало оторопь везде, от крайних границ Дубравья и до самого Преднавья, размяк, и почивание на лаврах былой славы похерило твоё чутьё. Ты не вырежешь эту общину. Не возьмёшь эту женщину.

— Я беру вс-с-сё, что захочу, Сын Севера. Твоя с-с-сила не чета с-с-силе волхвов, что я привёл с с-с-собой.

— Это верно, вот только…. — Колдун прижал меня к себе, чуть задвинув назад, и я ощутила едва уловимый ветерок, словно покрывавший всё его тело, посветлевшие пряди волос колдуна заплясали над плечами. —Они осквернили вверенные им знания, взялись повелевать силами в угоду тебе и твоим прихотям. Наказание за это они уже понесли.