Ритм любви

1.

Лейла проснулась от того, что луч слепящего калифорнийского солнца упал прямо на лицо. Она зажмурилась, потянулась, и костяшки пальцев уперлись в шершавую штукатурку стены её студии. Двадцать один год. Живет одна. Всё делает сама. Этот ритм был выбит в её сердце еще с тех пор, как она в восемнадцать, с одним чемоданом и неистовой мечтой, улетела из родного, но тесного Чикаго в Лос-Анджелес.

Танец. Это было не просто увлечение. Это был воздух. Способ существования. За три года хип-хоп, хаус, вог, дэнсхолл стали не просто стилями, а языками, на которых её тело говорило гораздо красноречивее, чем слова. Она вкладывала в движения всю свою историю: детскую неуверенность, превращенную в дерзость, одиночество – в выразительную пластику, страсть – во взрывную энергетику.

Её жизнь была графиком: утренняя подработка в кофейне у метро, затем шесть-семь часов в зале, где зеркала запотевали от её стараний, а звук ударов кроссовок об пол сливался в одну перкуссионную молитву. Вечером – блоги, разборы чужих баттлов, составление собственных сетов. Социальная жизнь? Существовала на периферии, в основном в кругу таких же фанатиков от паркета. Но Лейла не жаловалась. Её харизма, острый, чуть циничный юмор и та самая «изюменка» – способность заряжать пространство вокруг себя – притягивали людей. Она была не одна. Она была со своим делом.

Звонок раздался, когда она, обливаясь потом, делала силовую тренировку. На экране улыбалось лицо Саши – девушки с безупречным чувством ритма и таким же безупречным талантом устраивать невероятные тусовки. Они познакомились на воркшопе в Майами полгода назад.

– Лель, привет! Ты ещё не передумала? – голос Саши звучал, как выстрел шампанского.
– Отказаться от легендарной сашинской вечеринки? Я не самоубийца, – Лейла вытерла лоб полотенцем, села на пол.
– Отлично! Завтра. Нью-Йорк. Мой лофт в Бруклине. Собирается просто невероятный народ! Ребята из Японии, француз, парочка наших звёзд из World of Dance... Будет жарко. И во всех смыслах.
– Я уже купила билет, – усмехнулась Лейла. – Вылетаю завтра утром. Готова встряхнуть вашу чопорную восточную публику.
– Вот это я люблю! Жду. И, Лель... будь осторожна. Тут народ... с характером.
– А у кого его нет? – фыркнула Лейла, но внутри что-то ёкнуло – предвкушение.

Самолет приземлился в Джоне Кеннеди под скупой осенний дождь. Нью-Йорк встретил её серым небом и оглушительной какофонией звуков. Лейла, натянув кожаную куртку на капюшон свитшота, поймала такси и поехала в Бруклин. Лофт Саши оказался именно таким, каким она его представляла: открытое пространство с высокими потолками, кирпичными стенами, профессиональной звуковой системой и паркетным островком посередине, который манил, как магнит.

Вечер начался с расслабленного гомона. Люди стекались, как реки в море. Разные языки, стили, запахи духов и кожи. Музыка лилась плотным, сочным потоком – от фанка до трэпа. Лейла, держа в руке бокал с чем-то крепким и цитрусовым, легко скользила между группами гостей. Она смеялась с японским брейкером о сложности топ рока, спорила с француженкой о чистоте линий в вакинге, ловила на себе заинтересованные взгляды мужчин и отвечала на них либо открытой улыбкой, либо едва заметным холодком – смотря что читала в глазах.

Алкоголь разогревал кровь, музыка просилась в тело. И она отпустила себя. Вышла на паркет не для того, чтобы кому-то что-то доказать, а потому что не могла иначе. Её тело стало продолжением бита, каждый удар сердца синхронизировался с басом. Она не танцевала для зрителей, она существовала внутри музыки. Хип-хоповые грувы сменялись чувственными волнами дэнсхолла, резкие стопы – плавными, затяжными скольжениями. Вокруг нее образовался круг, но она почти не замечала этого. Это был её момент. Её разговор с богом ритма.

И только когда она, запрокинув голову, от души рассмеялась чьей-то шутке, ловко поймав ритм после паузы, она его увидела. Взгляд.

Он стоял у высокой стойки с напитками, немного в стороне от основного света, облокотившись на барную стойку. Высокий, очень высокий, в черной рубашке с расстегнутыми двумя верхними пуговицами, открывавшими крепкую шею. Темные, почти черные волосы были слегка растрепаны. В руке он держал бокал со льдом, но, кажется, не пил. Он смотрел. Не оценивающе, не похотливо, а... изучающе. Пристально. Как будто читал сложный и захватывающий текст, написанный на её коже каждым движением.

Их глаза встретились на секунду. Всего на секунду. Но Лейла почувствовала это физически – будто по её позвоночнику прошел разряд. Его глаза были не просто выразительными. Они были пронзительными. Цвета старого коньяка, с золотистыми искрами в полумраке. В них не было улыбки. Была концентрация. Властная, почти подавляющая. Он не отводил взгляда, и она, вопреки всем своим правилам, тоже не смогла. Это было вызовом. Молчаливым и оглушительным.

– Эй, сокровище, одиноким такой талант пропадает! – Голос прозвучал прямо над ухом, и сильная рука обвила её талию, грубо вписавшись в её личное пространство.

Лейла вздрогнула и резко вывернулась, отступив на шаг. Перед ней стоял крепко сбитый мужчина с короткой стрижкой и вызывающей улыбкой. Ронни. Саша представила их раньше. Танцор из Бостона, с репутацией отличного хореографа и сложного человека.

– Ронни, личное пространство – великое изобретение. Рекомендую, – сказала она холодно, но её голос слегка дрогнул. Она снова метнула взгляд к стойке. Тот, с коньячными глазами, следил за сценой. Его бровь чуть приподнялась. В уголке рта дрогнуло что-то, похожее на тень усмешки. Но не доброй. Предсказывающей.

– О, дикая кошечка! Мне нравится, – Ронни не смутился, его рука снова потянулась к ней, на этот раз, чтобы коснуться пряди её волос. – Давай покажу тебе, как мы танцуем на Восточном побережье. Без этих твоих... нежных штучек.

Внутри у Лейлы всё закипело. Но прежде чем она успела выдать язвительный ответ, пространство между ними изменилось. Появился Он.

– Ронни, – его голос был низким, бархатным, но в нём звенела сталь. – Девушка, кажется, не в восторге от твоих методов ведения беседы.

2.

Вечеринка набрала обороты, превратившись в живой, пульсирующий организм. Воздух стал густым от смеси духов, пота и электрического ожидания. Музыка сменила течение, став агрессивнее, чётче, вызывающе. Кто-то выкрикнул: «Батл! Просто для разогрева!» — и толпа охотно подхватила, образовав широкий круг в центре зала.

Лейла, стоя у стены с новым бокалом в руке (она уже потеряла счет), чувствовала, как алкогольный жар мягкой волной расходится по жилам, снимая последние барьеры осторожности. Но её сознание было кристально ясным, заточенным на одном человеке. Джейсон. Он переместился, теперь сидел на барной стойке, одной ногой упершись в пол, и снова смотрел. Его взгляд был физическим касанием. Он скользил по линии её шеи, останавливался на губах, читал каждый её жест, будто она была открытой книгой, написанной на неизвестном ему языке, который он отчаянно хотел выучить.

Рядом с ним расположились двое: девушка с ястребиным профилем и мужчина с дредами. Они что-то говорили ему, кивая в сторону Лейлы. Джейсон не отвечал, лишь слегка наклонил голову, не отводя глаз. Это бесило и пьянило одновременно. Лейла намеренно отвернулась, сделав вид, что полностью поглощена происходящим на импровизированной сцене.

– Эй, чикагский ураган! – раздался голос Саши рядом. Девушка сияла от восторга и текилы. – Публика требует тебя! Покажи им, из какого теста мы, западные, слеплены!

Лейла колебалась секунду. Но азарт, вызов, бьющая через край энергия и этот колючий взгляд в спине перевесили. Она выпрямилась, скинула с плеч кожаную куртку, оставшись в обтягивающем черном топе и джинсах, которые не сковывали движений.

– Почему бы и нет, – усмехнулась она, и её голос прозвучал дерзко даже для неё самой.

Толпа расступилась, пропуская её в круг. Её противник уже был там – парень лет двадцати пяти, атлетичного сложения, в яркой бандане и с самоуверенной ухмылкой. «Типичный калифорнийский плейбой», – мелькнула у неё мысль. Он оценивающе оглядел её с ног до головы, и в его глазах вспыхнул не спортивный, а откровенно плотский интерес.

Музыка грянула – тяжёлый, чувственный R&B бит с томными синтезаторами. Противник, представившийся как Чейз, начал первым. Его танец был техничным, но пропитанным откровенным эротизмом. Он двигался вокруг Лейлы, как хищник, его жесты были приглашающими, наглыми. Он ловил её взгляд, проводил рукой по своему телу, имитировал движения, граничащие с вульгарностью. Толпа улюлюкала, подогревая его. Он явно пытался смутить её, вывести из равновесия, превратить батл в флирт.

Лейла чувствовала, как по спине бежит холодок раздражения. Она ненавидела, когда танец, её священное пространство, низводили до такого примитивного уровня. Внутри всё закипало. Но вместо того чтобы отступить или ответить тем же, она сделала иное.

Когда очередь перешла к ней, бит сменился на более жёсткий, почти агрессивный хип-хоп с рваным ритмом. Лейла замерла на секунду, её взгляд, холодный и острый как бритва, скользнул по Чейзу, а затем — на долю секунды — встретился со взглядом Джейсона. В его глазах она прочитала ожидание. Любопытство. Вызов.

И она взорвалась.

Её движения были не соблазняющими, а подавляющими. Резкие, чёткие изоляции, мощные удары ногами, сложные footwork, который она отточила до автоматизма. Она не танцевала для него. Она танцевала против него. Каждым поворотом головы, каждым броском руки она словно говорила: «Ты – никто. Ты – помеха на моём пути. Убирайся». Она подошла к нему вплотную, не касаясь, но её энергетическое поле было таким плотным, что он невольно отпрянул. Она бросила ему в лицо не похоть, а презрение, обернутое в безупречную технику. Это была грубость иного, высшего порядка — интеллектуальная и артистичная.

Толпа взревела от восторга. Это было неожиданно. Это было блестяще.

Чейз, сбитый с толку, попытался ответить, но его уверенность дала трещину. Его движения стали суетливыми, повторяющимися. Магия рассеялась.

В этот момент ведущий, один из известных нью-йоркских танцоров, поднял руку.
– Ребята, это жарко! Но нам нужен третий глаз. Джейсон! – он повернулся к бару. – Судьёй будешь? Только честно!

Лейла замерла, сердце ушло в пятки. Джейсон? Судья? Она видела, как его окружение усмехнулось, как будто это была старая шутка. Он медленно сполз со стойки, не спеша приблизился к кругу. Толпа почтительно расступилась. Шёпот пробежал по залу: «Это же Джейсон Майлз…», «Легенда школ…», «Он редко появляется…».

Лейла слышала обрывки. Её мозг лихорадочно работал. Майлз. Хореограф-затворник, чьи постановки гремели много лет, а потом он почти исчез с радаров, став чем-то вроде мифа. И этот миф сейчас стоял в двух метрах от неё, и его коньячные глаза оценивали её так, будто видели насквозь. Ему было кажись двадцать семь…

Джейсон не стал тянуть. Он кивнул на Лейлу.
– Она. Без вопросов.
Его голос, низкий и властный, перекрыл гул толпы. – Техника, подача, эмоция. Она не танцевала, она вела диалог. И её оппонент его проиграл.

В его словах не было лести. Был холодный, беспристрастный анализ. И от этого было ещё жарче. Чейз, хмурый, удалился под смешки. Лейла стояла, чувствуя, как дрожь от адреналина смешивается с чем-то новым — с головокружительным осознанием того, что её увидели. По-настоящему. Не как симпатичную девчонку, а как силу.

Джейсон подошёл к стойке, взял два бокала с темно-рубиновым вином и вернулся. Он протянул один ей.
– Чтобы отметить. Не победу. Выбор, который ты сделала там, – он кивнул в сторону круга. – Ты могла опуститься до его уровня. Но ты подняла планку. Это дорогого стоит.

Лейла взяла бокал, их пальцы едва коснулись. Искра.
– Вы судите часто? Мистер Майлз? – спросила она, делая глоток. Вино было насыщенным, терпким, как и он.
– Джейсон, – поправил он. – И нет. Только когда вижу что-то стоящее. А такое бывает редко.
– Давление ответственности огромное, – она позволила себе лёгкую улыбку.
– Справляюсь, – он ответил с тем же лёгким, но не доходящим до глаз юмором. – Ты задержалась надолго в Нью-Йорке?