Ритуал свидетеля

Глава 1. Не свои

Автомобиль вынырнул из пыльного вихря проселочной дороги и, с глухим скрипом амортизаторов, съехал на знакомую, укатанную гравием колею. Я прильнула к теплому стеклу, вдыхая запах нагретого солнцем пластика салона и старой пыли. За окном проплывали, будто в замедленной киносъемке: покосившийся синий забор дяди Миши, поле с пожухлым еще от весны бурьяном, одинокая кривая береза — маяк, отмечавший поворот к нашему участку. Дача. Слово тянуло за собой вереницу образов: бабушка, суетящаяся у печки, запах горячего теста и ревеня, от которого щипало в носу, смородиновый лист, растертый между пальцами, — горьковатый, терпкий дух самого лета; тяжелый, сладкий аромат спелой малины, смешанный с запахом нагретой сосновой смолы от забора. Но все это было приглушенным, далеким, как будто кто-то прикрыл эти воспоминания слоем ваты. На этот раз все образы отдавались внутри глухим, тревожным эхом.
— Ну, вот и приехали, — голос матери, обычно такой уверенный и ровный, прозвучал как-то натянуто, слишком бодро. Она выключила зажигание, и в наступившей тишине гулко затикал остывающий двигатель.
Я открыла дверь, и на меня пахнуло. Но не привычным коктейлем из хвои, нагретой земли и цветущего шиповника. Воздух был пустым. Безвкусным. Как в безликом номере провинциальной гостиницы. Я замерла, одной ногой еще в машине, пытаясь осмыслить это ощущение. Что-то было не так. Не глобально, не катастрофически, а на уровне полутона, сбившегося камертона.
— Кать, ну что стоишь? Разбирай вещи, — мама уже вытаскивала из багажника сетчатую сумку, доверху набитую продуктами. Она делала это резко, избегая моего взгляда. Ее пальцы белыми от напряжения пятнами выделялись на ручках пакетов.

Я молча последовала ее примеру. Руки автоматически совершали привычные движения: ключ в скрипучую калитку, знакомый путь по выщербленной тропинке к крыльцу. Но глаза выхватывали детали, складывающиеся в тревожную мозаику. Краска на ставнях слезла еще больше, обнажив седое, влажное от сырости дерево. Под окном грядка с мятой, которую бабушка называла «сердечной», была наполовину вытоптана, будто кто-то неуклюже продирался сквозь нее к стене дома. А главное — тишина. Глухая, давящая. Ни стрекоза не прожужжит, ни птица не прокричит. Будто все живое обходит это место стороной.
Мама, копошась с замком, бросила через плечо: — Кстати, хотела тебе сказать, я подвал продала.
Слова повисли в беззвучном воздухе. Я опустила дорожную сумку на ступеньку, не веря своим ушам.
— Что? Какой подвал? Наш? Тот, что под старым сараем?
— Ну да, тот самый. Его же давно не использовали. Одни пауки да грузди. А семья одна очень хорошая, молодые, участок рядом купили, им для инструментов место нужно было. Выгодно получилось.
Она, наконец, справилась с упрямым замком, и дверь с тягучим стоном распахнулась, выпустив навстречу запах затхлости и закрытого пространства. Я не двигалась с места, переваривая новость. Подвал. То самое темное, прохладное царство детства, где хранились бабушкины банки с вареньем, где пахло землей, яблоками и тайной. Место, которое всегда было нашим, частью семейной истории, пусть и немного жутковатой. И его просто... продали. Как лишнюю вещь на барахолке.
— Мам, а можно было со мной хотя бы посоветоваться? — прозвучало в моем голосе обиженнее, чем я хотела.
Мама обернулась на пороге. В ее глазах, обычно таких ясных, мелькнуло что-то неуловимое — усталость? Раздражение? Страх?
— Катя, не драматизируй. Это всего лишь старый подвал. Давай уже заходи, просквозишь все.
Войдя внутрь, я снова ощутила диссонанс. Все было на своих местах: потертый коврик в прихожей, фотографии на стене, кривоватый стул, который чинить собирались еще при деде. Но в воздухе висела чужая энергия. Словно кто-то невидимый только что вышел из комнаты, оставив после себя легкую рябь на воде спокойствия. Я прошлась по дому, касаясь кончиками пальцев поверхностей. Стол в гостиной был холодным и липковатым. На зеркале в прихожей — странный, неоттираемый налет, будто туман изнутри.
Вечером, за ужином при свете желтой кухонной лампы, мама, словно оправдываясь, снова заговорила о покупателях.
— На счёт продажи подвала, его купили очень приятные люди, честное слово. Андрей и Ольга. Он — инженер, она — флорист. Приезжали, все осмотрели, деньги сразу, без торга. Глаза у них... хорошие, добрые.
— А зачем им именно наш подвал? — не унималась я, ковыряя вилкой картофельное пюре. — У них же свой участок.
— Ну, у них там высокие грунтовые воды, сырость. А у нас он сухой, капитальный, дед строил на совесть. Они хотят там мини-мастерскую сделать. Вроде как...
Она не договорила, отхлебнув чаю. И снова это промелькнувшее в ее взгляде — словно она что-то недоговаривает.
— А когда они заселятся? Хоть посмотреть можно?
— Они уже вчера ключ забрали. Можешь завтра зайти, познакомиться, если интересно. Они говорили, будут там что-то обмерять.
Ночь на даче была беспокойной. Знакомая кровать с пружинным основанием скрипела иначе. Ветер, которого днем не было, завывал в щелях оконных рам, и этот вой казался осмысленным, почти членораздельным. Мне снились обрывки странных снов: глухой стук из-под пола, чьи-то шаги по гравию, которые обрывались прямо под моим окном. Я проснулась в холодном поту, сердце колотилось где-то в горле. Из окна было видно, как первая бледная полоса зари очерчивает контур старого сарая и приземистую, почти скрытую в зарослях малины дверь в подвал. Дверь, которая теперь вела в чужое пространство.
Утром тревога не ушла, лишь притихла, превратившись в фоновое нытье под ложечкой. После завтрака я, движимая смесью любопытства и некой мрачной обязанности, направилась туда. Мама наблюдала за мной с крыльца, молча, заложив руки в карманы домашней кофты.
Подойдя ближе, я увидела, что на двери подвала — тяжелой, обитой когда-то железом, а теперь покрытой рыжими подтеками ржавчины, — висит новый, блестящий висячий замок. Чужой. Чужой замок на нашей двери. Это был самый простой и грубый символ произошедшего изменения, и от него стало физически не по себе.
И тут из-за угла сарая вышла пара. Они действительно выглядели «очень приятными». Андрей, лет сорока, в практичных рабочих штанах и чистой рубашке, с открытым, немного уставшим лицом. Ольга, хрупкая, с короткой стрижкой и большими, очень светлыми глазами, которые сейчас смотрели на меня с дружелюбным интересом.
— О, здравствуйте! Вы, наверное, Катя? — улыбнулась Ольга, и улыбка у нее была искренней, теплой. — Мама ваша говорила, что вы можете заглянуть.
— Да, я... хотела просто поздороваться, — я почувствовала себя неловко, почти шпионкой на собственной территории.
— Очень приятно, — Андрей протянул руку, крепко пожал мою. Ладонь была шершавой, трудолюбивой. — Спасибо вам за подвал. Место отличное. Сухое, что редкость здесь. Мы уже планы строим.
Они говорили просто, тепло, о своих мечтах: верстак для него, стеллажи для ее сухоцветов и гербариев, хорошее освещение. Они показались мне такими нормальными, земными, поглощенными созидательными планами. На фоне моих смутных предчувствий и ночных кошмаров их присутствие казалось отрезвляющим и успокаивающим. Я почти начала стыдиться своей иррациональной тревоги. «Смотри, Катя, — говорил мне внутренний голос, — вот они, реальные люди. Никакой мистики. Мама права — ты драматизируешь».
Мы поговорили еще минут десять. Они спрашивали про дом, про участок, делились своими идеями по благоустройству. Я улыбалась, кивала, и постепенно ледок неловкости таял. Прощаясь, Ольга даже сказала:
— Заходите как-нибудь вечером на чай, когда обустроимся немного. Будем соседями.
Я шла обратно к дому, и солнце, наконец, пробившееся сквозь утреннюю дымку, грело плечи. Возможно, я и правда все выдумала? Нервы, усталость от дороги, обида на маму за самостоятельное решение... А эти люди — добрые, хорошие. С ними подвалу, наверное, даже лучше — он наконец-то будет использоваться, обретет новую жизнь.
Обернувшись на пороге нашего дома, я бросила последний взгляд на сарай. Андрей и Ольга склонились над какими-то чертежами, разложенными на крышке старого колодца. Идиллическая картина. Но в тот самый миг, когда я уже собиралась повернуться, чтобы войти внутрь, мой взгляд скользнул чуть в сторону, к зарослям крапивы под самой стеной подвала.
Там, в тени, где не доставало солнце, стояла Ольга.
Та самая Ольга, что только что махала мне рукой. Она стояла совершенно неподвижно, спиной ко мне, лицом к глухой каменной кладке фундамента. Ее плечи были неестественно напряжены, а голова склонена в странном, почти неестественном углу, будто она прислушивалась к чему-то внутри стены. Или к чему-то, что доносилось из-под земли.
А через секунду тень от облака скрыла это место, а когда она уплыла, Ольги там уже не было. На том месте лишь качались от ветра верхушки крапивы. Рядом со мной, у колодца, смеялась та же Ольга, обсуждая с мужем схему проводки.
Мороз пробежал у меня по спине, не связанный с ветерком. Все успокоение, навеянное приятной беседой, испарилось, оставив после себя лишь один, четкий и леденящий вывод:
Здесь что-то не так. И «приятные люди», похоже, еще не знают, во что именно они ввязались….

Глава 2. Зов пустоты

То, что сегодня было увидено, не было сном. Оно отпечаталось на сетчатке с четкостью фотографии, и теперь, сколько бы я ни моргала, пытаясь стереть наваждение, оно лишь проступало ярче: застывшая в неестественной позе фигура Ольги, слившаяся с тенью подвала, будто приросшая к холодному камню. А через миг — ее же живой, улыбающийся двойник у колодца. Рационализм отчаянно цеплялся за соломинки: игра света, мираж усталости, просто Ольга отошла и вернулась так быстро, что я не заметила… Но в глубине души уже копошился холодный червячок уверенности: я видела что-то еще.
Последующие два дня прошли в странном, зыбком подвешенном состоянии. Дача внешне возвращалась к привычной роли: мама закатывала банки с первыми огурцами, солнце палило нещадно, запах свежескошенной травы с соседнего участка плыл в воздухе. Я пыталась влиться в эту летнюю идиллию: читала на веранде, поливала цветы, которые упрямо поникали, будто не желая пить. Но фоном, низким гудящим тоном, звучало знание. Знание о том, что в пятидесяти метрах от нашего крыльца находится дверь, за которой теперь стоял чужой замок. И что там, в темноте, возможно, притаилось нечто, способное отбрасывать двойные тени.
Андрей и Ольга появлялись эпизодически. Привозили стройматериалы: аккуратные пачки досок, мешки с цементом, рулоны пароизоляции. Они всегда здоровались, улыбались, делились планами. «Сегодня будем выносить старый хлам, страшновато, как в гробницу лезть!» — смеялся Андрей. Я отвечала улыбкой, но каждый раз ловила себя на том, что пристально вглядываюсь в лицо Ольги, ищу в ее светлых глазах хоть намек на то застывшее, внимающее пустоте выражение. Но глаза оставались ясными и дружелюбными. Может, и правда показалось? Или она просто… не помнила?
На третий день, ближе к вечеру, я сидела на завалинке у забора, когда из-за кустов сирени появилась Лена, девочка лет двенадцати из соседнего дома. Мы были знакомы шапочно — пару раз помогли ее маме завести старый мопед, она иногда приходила полакомиться малиной.
— Привет, Катя, — сказала она, подошла и села рядом, болтая худенькими ногами в сандалиях. Помолчала, смотря на сарай, откуда доносился приглушенный стук. — Они там, в подземелье, колдуют?
Ее слово «подземелье» прозвучало так естественно, без тени иронии, что меня передернуло.
— Не колдуют, ремонт делают. Мастерскую хотят.
— Жалко, — Лена вздохнула. — Оно было классное. Страшное. Мы с братиком раньше боялись даже близко подойти. Дверь там такая… как у сказочного тролля.
— А что в нем страшного? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал не слишком заинтересованно.
Лена пожала плечами. — Не знаю. Холодно оттуда идет, даже летом. И пахнет… не землей. Чем-то другим. Как будто старые грибы и… железо. Ржавое железо. Мама говорит, что это нам кажется. А я однажды видела…
Она замолчала, внезапно смутившись. — Что видела?
— Лампочка у них там раньше горела, с выключателем у входа. Тусклая такая. Так вот, она иногда мигала сама по себе. Без людей. Вот так: раз-раз-раз… и погаснет. Потом загорится. Мы с Сашкой наперегонки от нее до дома бегали, кто быстрее. А в прошлом году она вообще перегорела и больше не зажигалась.
Ее детский, бесхитростный рассказ был страшнее любых взрослых домыслов. Он подтверждал: место и правда было особенным. Аномальным.
— Хочешь посмотреть, что они там уже сделали? — неожиданно для себя предложила я. Мысль сходить туда зрела с того самого утра, но одной идти было невыносимо жутко. А с кем-то, с этим любопытным ребенком, для которого это была лишь «страшная приключенческая история», казалось возможным.
Лена загорелась. — Правда? А они пустят? — Они вроде добрые. Скажем, что просто посмотреть.
Мы подошли к подвалу как раз в тот момент, когда Андрей, вытирая пот со лба, выносил наружу какую-то сгнившую деревянную раму. — О, гости! — он улыбнулся, но в глазах мелькнула усталость и что-то еще… раздражение? — Проходите, только там пока полный хаос. Оль, у нас визитеры!
Внутри пахло пылью, сыростью и свежей древесной стружкой. Единственная лампочка под потолком (новая, яркая) действительно освещала пока лишь «хаос». Старые полки были сломаны и сложены в углу, посреди помещения стояла куча какого-то тряпья и хлама. Ольга, в рабочих перчатках и платке, сгребала мусор в большой мешок.
— Вот, Лене интересно, что такое подвал, — сказала я, чувствуя себя неловко.
— Да ничего интересного пока, — засмеялась Ольга, но ее смех показался мне немного натянутым. — Грязь и паутина. Но скоро будет красота! Вот тут верстак, тут стеллажи, светильники повесим.
Она говорила, жестикулируя, но мой взгляд скользил мимо нее, по стенам. Каменная кладка, почерневшая от времени. В одном углу — темное пятно, похожее на высохшую подтеку. Уходящий вглубь, под сарай, узкий коридорчик, который всегда был завален ящиками, а сейчас зиял черным квадратом. Оттуда тянуло особенно ледяным воздухом.
— А что там, в конце? — не удержалась я.
Андрей, устанавливавший где-то в углу розетку, обернулся. — Там, вроде как, маленькая кладовка была или ниша. Пол завален кирпичами. Думаем, может, под домашнее вино приспособить, там температура стабильная.
Лена тем временем подошла к груде старого тряпья и ткнула в нее ногой. Из-под обломков доски выкатился маленький, почерневший от времени предмет. Она нагнулась и подняла его. — О, монетка!
Это была старая, почти стершаяся монета, возможно, еще царская. Лена, восхищенно рассмотрев, сунула ее в карман шорт. Я видела, как Ольга бросила на девочку быстрый, странный взгляд — не злой, а скорее… настороженный. Будто эта монетка была не просто мусором.
— Надо будет металлоискатель взять, вдруг тут клад, — пошутил Андрей, но шутка прозвучала плоско.
Мы постояли еще пару минут, выслушали планы, и я уже собралась было уводить Лену, как вдруг та задала вопрос, от которого у меня похолодели пальцы: — А вам не страшно тут? Ночью? Говорят, тут лампа раньше сама мигала.
Наступила секундная, густая тишина. Стук прекратился. Даже пыль в луче лампы, казалось, замерла. Я увидела, как взгляды Ольги и Андрея встретились — быстрый, молниеносный обмен, полный какого-то невысказанного понимания. — Какие глупости, — первой оправилась Ольга, и ее голос прозвучал слишком высоко и звонко. — Старая проводка и была. Мы всю поменяем. Теперь тут все будет надежно и безопасно.
Ее интонация словно подводила черту: тема закрыта. Было ясно, что наше присутствие больше нежелательно.
— Ну ладно, не будем вам мешать, — поспешно сказала я, беря Лену за руку. — Удачи с ремонтом.
— Заходите как–нибудь, когда закончим! — крикнула нам вдогонку Ольга, но ее слова уже терялись в толще тяжелого воздуха подвала.
Мы вышли на свет, и я сделала глубокий вдох, как будто всплывая из глубины. Солнце било в глаза, щекотало кожу. Мир снова казался нормальным, твердым, понятным.
— Ну что? Не так уж и страшно, — бодро сказала Лена, вытаскивая из кармана монетку и разглядывая ее на солнце. — Они скучные. И врут про проводку.
Я остановилась и посмотрела на нее. — Почему врут?
— Потому что когда лампа мигала, выключатель щелкал. Я сама слышала. Щелк-щелк-щелк. Как будто кто-то его дергал. А они сказали — проводка.
Она говорила это с такой детской, неоспоримой уверенностью, что у меня по спине снова поползли мурашки. Мы уже подходили к нашему забору, когда Лена внезапно дернула меня за рукав. — Кать, а давай сами посмотрим? Потом. Когда их не будет.
— Что посмотреть? — прошептала я, хотя прекрасно понимала.
— В ту кладовку. В глубине. Или… послушать. Ты же тоже чувствуешь, да? Что там что-то есть.
Она смотрела на меня своими большими, серьезными глазами, в которых не было страха, лишь жгучее, неудержимое любопытство. И в этот момент я поняла, что не смогу отказать. Потому что она была права. Я чувствовала. Чувствовала тихий, настойчивый зов, исходивший от той черной квадратной дыры в глубине подвала. Зов пустоты, которая жаждала быть наполненной. Нашим вниманием. Нашим страхом. Нашим присутствием.
Это был уже не просто детский интерес к запретному. Это было втягивание в воронку. И мы обе, я и эта маленькая девочка, стояли на самом ее краю.
— Ладно, — тихо сказала я, и это слово повисло в воздухе не обещанием, а приговором. — Посмотрим. Когда они уедут.
Промежуток между молчаливым приговором, данным Лене у забора, и самой попыткой проникновения оказался растянут. Андрей и Ольга не уехали на следующий день, как предполагалось. Их машина оставалась припаркованной у сарая все утро, потом наступил вечер, а они все не появлялись. Создавалось впечатление, будто они заночевали там. Эта мысль казалась абсурдной – кто будет ночевать в сыром подвале посреди ремонта? – но свет в единственном маленьком окошке подвала (прорубленном на уровне земли) горел до глубокой ночи, пульсируя неровным, желтоватым свечением, будто от керосиновой лампы или свечи.
На следующий день они снова были на ногах с восходом солнца. Но что-то изменилось. Их слаженная, энергичная работа сменилась на что-то другое. Я наблюдала за ними украдкой с веранды.
Они не выносили хлам и не вносили материалы. Они обходили участок. Медленно, по отдельности. Андрей, с сосредоточенным видом, ходил по периметру сарая, время от времени останавливаясь и кладя ладонь на старые камни фундамента, будто проверяя пульс. Ольга же двигалась по краю нашего огорода, ее взгляд был рассеянным, устремленным куда-то внутрь себя. Иногда она нагибалась и трогала землю, потом резко отдергивала руку, как от чего-то горячего или колючего. Между ними не было ни разговоров, ни даже переглядываний. Каждый был поглощен своей странной задачей.
Около полудня Ольга внезапно остановилась как вкопанная прямо посреди малины, смотря на наш дом. Не на меня, не на окна – на сам дом, на его стены, на крышу. Ее лицо, обычно такое живое, стало абсолютно пустым, маскообразным. Она простояла так минут десять, не двигаясь, и лишь легкий ветерок шевелил пряди ее коротких волос. Потом она медленно, как лунатик, повернулась и ушла обратно к подвалу. Андрей в этот момент вышел из-за сарая, и их взгляды встретились. Ни слова. Только молчаливый, тяжёлый обмен, полный чего-то, что я не могла расшифровать, но что заставило меня внутренне сжаться. Это было не раздражение. Это было понимание. Понимание какой-то общей, неприятной правды.
После обеда они уехали, но не в город, как обычно. Машина медленно покатила по проселочной дороге в противоположную сторону – туда, где за лесом находилось старое кладбище и заброшенная церковь. Эта деталь, такая незначительная, поселила во мне новую, особую тревогу.
В их отсутствие тишина вокруг подвала стала еще более зловещей. Она не была пустой. Она была насыщенной. Я попыталась заняться чем-то полезным – прополоть грядку возле крыльца. И тут заметила муравьев.
Они не бегали хаотично, как обычно. Они выстроились в четкую, прямую как стрела линию. И эта линия вела от нашего дома – нет, конкретнее, от фундамента под моим окном – прямо к двери подвала. Тысячи маленьких черных существ, движущихся в идеальном порядке, как армия на марше. Я проследила взглядом. Они не несли крошки или листики. Они несли… пустоту. Их челюсти были сжаты, но в них ничего не было. Они просто шли, как будто выполняя приказ о переселении. Или эвакуации.
Я вскочила, отбросила тяпку и залила тропу кипятком из чайника. Муравьи зашипели, разбежались, но через полчаса, когда земля остыла, они снова начали выстраивать свою жуткую колонну, уже в обход погибших собратьев.
Мама, вынесшая мусор, увидела это. Она посмотрела на муравьиную тропу, потом на подвал, и ее лицо стало землистым. — Насекомые чуют, — пробормотала она так тихо, что я почти не расслышала. — Чуют что? – спросила я. Она вздрогнула, словно забыв, что я рядом. — Дождь. Чуют дождь, – быстро сказала она и поспешила назад в дом.
Но дождя не предвиделось. Небо было ясным и безжалостно голубым.
Вечером, когда я пошла поливать цветы, я обнаружила, что все пауки с нашего крыльца и из-под карнизов сплели паутину не как обычно – хаотичными кругами. Они сделали их направленными. Все воронки, все липкие сети были развернуты одним открытым краем – в сторону подвала. Будто ожидали, что добыча прилетит именно оттуда.
А потом пришло самое странное.
Перед самым закатом, когда длинные тени уже поглотили сарай, я услышала слабый, мелодичный звон. Как будто звонил крошечный, хрустальный колокольчик. Звук был чистым, красивым и абсолютно не к месту. Я вышла на крыльцо, прислушиваясь. Звон доносился откуда-то сбоку от дома, из густых зарослей сирени и бузины.
Я продиралась сквозь влажную от росы листву, и звон становился чуть громче. И вот я нашла его источник.
На нижней, почти горизонтальной ветке старой яблони, которая уже лет десять как не плодоносила, висел на тонкой, почти невидимой паутинке… наперсток. Тот самый, мамин, стальной, с цветочками. Он качался от легчайшего движения воздуха и, ударяясь о сучок, издавал этот призрачный, звенящий звук. Паутинка была прикреплена не к ветке напрямую, а к… к иголке. Швейной игле, которая была глубоко воткнута в кору дерева. Игла была черной, старой.
Меня бросило в дрожь. Это был не знак. Это было послание. Тщательно, почти художественно составленное. Кто-то или что-то взяло вещь из нашего дома, принесло сюда, вкололо иглу в живое дерево (игла вошла удивительно глубоко для тонкого металла) и подвесило наперсток, чтобы он звонил. Чтобы его нашли.
Я осторожно сняла конструкцию. Игла была холодной. Наперсток – тоже. Я принесла его матери. На этот раз она не стала делать вид, что это случайность. Она взяла наперсток, сжала его в кулаке так, что костяшки побелели, и прошептала, глядя в темнеющее окно: — Оно играет. Оно играет с нами, Катя.
В эту ночь я не спала. Я лежала и слушала. И дом отвечал. Не громко. Еле слышно. Сухой, шелестящий звук, будто по чердаку ползет огромный, пересохший ковер. Один раз прямо под моей кроватью, в полу, раздался тихий, но отчетливый скрежет – будто гвоздем провели по внутренней стороне доски. И самый жуткий звук – слабый, прерывищийся стук. Не в дверь, не в стену. Он доносился снизу, из-под пола. Но не равномерный, а как будто азбукой Морзе. Точка, точка, тире… пауза. Точка, тире, точка…
Я зарылась головой под подушку, но звуки пробивались сквозь пух и перья. Они не пугали. Они общались. И я, затаив дыхание, слушала этот ночной язык дома, понимая, что все эти знаки – муравьи, пауки, звенящий наперсток, скрежет и стук – были всего лишь прелюдией. Подготовкой. Настройкой инструментов перед главным действом. А главное действо было назначено на завтра. На тот самый момент, когда мы с Леной переступим запретный порог. И теперь я знала – мы идем не на пустое место. Мы идем на зов. И нас там уже ждут.
Решение было глупым, безрассудным и неизбежным, как падение в глубокий колодец. Лена сказала, что Андрей и Ольга обычно уезжают в город около пяти, забирая инструменты. У нас был узкий временной промежуток между их отъездом и тем моментом, когда моя мама начнет звать меня к ужину.
На следующий день, в половине шестого, мы с Леной, как два партизана, крались через огород, пригибаясь за кустами смородины. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. В руке я сжимала фонарик от телефона, его холодный корпус казался единственной точкой опоры в нарастающем безумии. Лена шла впереди, настороженная и сосредоточенная, в ее тонких пальцах болтался тот самый, найденный в подвале, черный пятак.
Сарай встретил нас гробовой тишиной. Чужой висячий замок блестел на ржавой скобе, неприступный и немой. Наши планы рушились в ту же секунду. Но Лена, не раздумывая, полезла в карман своих потертых джинсов и вытащила… ключ. Небольшой, старомодный, с бородкой, покрытой зеленой патиной.
— Откуда? — выдохнула я. — Нашла вчера в траве, рядом с дверью. Наверное, они выронили. Или он старый, от прежнего замка. Она вставила его в скважину. Ключ повернулся с тихим, маслянистым щелчком, который в тишине прозвучал громче выстрела. Замок открылся. Лена сняла его и отодвинула тяжелую дверь. Она скрипнула, но не так громко, как я боялась.
Отверстие впустило нас в объятья холода. Не прохлады, а именно холода — сырого, пронизывающего, идущего из глубин земли. Воздух внутри казался густым, непрозрачным, даже яркий луч фонарика не мог прорезать его насквозь, а лишь выхватывал островки реальности: свежие доски, забытый на полу молоток, протянутые провода. Запах изменился: грибная затхлость уступила место химическому аромату грунтовки, но под ним, как гнилая подложка, чувствовалось что-то другое. Тот самый «ржавый» запах, о котором говорила Лена. И что-то сладковато-тяжелое, как увядшие цветы.
— Идем к той кладовке? — прошептала Лена, ее глаза в темноте блестели, как у зверька. Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Горло сжалось. Мы двинулись вглубь, наши шаги по бетонному полу отдавались пугающе громко. Фонарик выхватил из мрака узкий арочный проход в дальней стене. Тот самый. Черный квадрат превратился в черный прямоугольник, вход в каменный рукав. Холод шел именно оттуда, обжигая лицо.
Я подняла фонарик, направляя луч внутрь. Кладовка оказалась крошечной, не больше двух метров в глубину. Пол действительно был завален битым кирпичом и комьями засохшей глины. Стены были голыми, из грубого, неоштукатуренного камня. И в самой дальней стене, почти у пола, зияло еще одно отверстие — небольшая, полукруглая ниша, похожая на замурованный печной поддувал или… нишу для урны. Оттуда валил самый сильный холод.
— Ничего особенного, — с легким разочарованием выдохнула Лена и сделала шаг вперед, чтобы заглянуть в нишу. В этот момент я услышала.
Это не был звук ушами. Вернее, был, но каким-то искаженным, обходным путем. Он зародился не в воздухе, а прямо в костях черепа, в зубах, заходясь тонким, ледяным звоном. А потом обрел форму. Это был шёпот.
Неразборчивое бормотание, сотканное из шипящих и свистящих звуков, будто кто-то пытался говорить с набитым землей ртом. Он исходил со всех сторон сразу — из стен, из потолка, из самой темноты в той нише. И был адресован лично мне.
Лена замерла, прислушиваясь. Казалось, она тоже что-то улавливает. — Катя, слышишь? Как будто ветер… Но это был не ветер. Шёпот креп, нарастал, сливался в нечто целое. И вдруг — обрёл чёткость. Голос. Мужской голос. Глухой, без тембра, без эмоций, но невероятно, парализующе внятный. Он прозвучал не в ушах, а прямо в сознании, вытеснив все мысли:
«ГДЕ МОГИЛА ТВОЕГО ОТЦА? ПОКАЖИ. ПОКАЖИ МНЕ ЕЁ.»
Это было требование. Тихий, ледяной приказ. Воздух в крошечной кладовке мгновенно стал тягучим, как сироп, и невыносимо тяжелым. Им невозможно было дышать. Паника, дикая, слепая, животная, ударила в виски, залила всё тело ледяной волной адреналина. Инстинкт кричал одно: БЕГИ!
Я рванулась назад, к выходу из кладовки, толкая оцепеневшую Лену. «Бежим!» — хрипло просипела я. Мы выскочили в основное помещение подвала, и тут я увидела, что тяжелая входная дверь медленно, будто невидимой рукой, захлопывается. С глухим, окончательным БУММ она закрылась, отрезав нам последний прямоугольник вечернего света.
Темнота стала абсолютной, физической, давящей. Только тонкий луч моего фонарика метался по стенам, как загнанное животное. Я бросилась к двери, нащупала скобу — никакой ручки с внутренней стороны не было, только гладкое железо. Я стала бить в дверь ладонью, потом кулаком. Дерево, обитое железом, отдавало глухим, безжизненным звуком. Оно не собиралось поддаваться.
— Катя! — голос Лены позади прозвучал тонко и испуганно. Она не побежала за мной, осталась стоять у входа в кладовку, будто пригвожденная к месту. Я обернулась, и луч света выхватил ее бледное, искаженное ужасом лицо. Она смотрела не на меня, а в черный проход за своей спиной. Ее рука с зажатым пятаком судорожно сжалась.
А из кладовки, сквозь густой, тяжёлый воздух, снова пополз тот голос. Теперь он звучал ближе, будто его источник двигался к выходу из ниши: «ТЫ ЗНАЕШЬ. ТЫ ВЕДЬ ЗНАЕШЬ. ОТДАЙ ЕГО МНЕ.»
Что-то щёлкнуло в моей голове. Монета. Ленина монета. В темноте, в панике, мой мозг выхватил из глубин памяти обрывки: старые бабушкины суеверия, прочитанные где-то статьи о защите от нечистой силы. «Металл, особенно старый, железо, медь… может отвлечь, сбить со следа…»
— Лена! — закричала я, голос сорвался на визг. — Кинь монету! Кидай туда!
Она не понимала, смотрела на меня пустыми глазами. Я выхватила из кармана мелочь — несколько современных рублей. Швырнула их в сторону кладовки. Монетки звякнули о камень, покатились по полу.
На мгновение воцарилась тишина. Шёпот стих. Но в ней была не пустота, а напряженное, хищное внимание. Я чувствовала это на своей коже — его взгляд, невидимый и тяжелый, скользнул с меня на упавшие монеты.
И тут Лена, будто очнувшись, резким движением швырнула свой черный пятак прямо в черный провал кладовки. Монета ударилась о камень со звонким, чистым звуком, отличным от звона моих рублей.
Тишина стала еще гуще. Воздух заколебался. И тогда из моей памяти, из самого детства, из запаха бабушкиных книг, всплыли слова. Не молитва, нет. Что-то более древнее, простонародное, заговор. Обрывок, который я когда-то прочла из любопытства в потрепанном томике «От сглаза и порчи». Я не помнила смысла, не помнила продолжения. Но первая строчка врезалась в сознание, как лезвие.
Я сжала кулаки, впилась ногтями в ладони, чтобы боль привязала меня к реальности, и, задыхаясь, прошептала в ледяную, внимающую темноту:
«От земли взято, землею будь, от костей рождено, к костям отойди…»
Голос сорвался, был тихим и бессильным. Но в тот же миг из глубины кладовки донёсся звук. Не голос. Глухое, яростное шипение, будто раскалённое железо опустили в воду. И тяжелый, влажный шорох, будто что-то огромное и мягкое отползло назад, в свою каменную нору.
Казалось, чары рассеялись. Дверь. Нужно было открыть дверь! Я снова бросилась к ней, стала бить плечом, отчаянно, истерично. И вдруг — она поддалась. Не открылась, но что-то сдвинулось внутри замка с резким щелчком. Внешний замок был снят, дверь держало только тяжелое полотно и тугая защелка. Еще один отчаянный удар, и дверь с скрипом отъехала, впустив слабый свет умирающего дня.
Я вывалилась на свободу, на воздух, который показался сладким и горячим после подземного холода. Через секунду рядом со мной, спотыкаясь, оказалась Лена. Мы не сговариваясь рванули прочь от сарая, не оглядываясь, пока не вбежали в наш дом и не захлопнули за собой дверь, накрепко повернув ключ.
Мы стояли в прихожей, прислонившись к стене, и задыхались. Сердца колотились так, что, казалось, вырвутся наружу. Мы молчали. Не было слов, чтобы облечь в форму то, что только что произошло. Потому что это не было игрой, не было фантазией. Это была встреча. Первая, чёткая, неоспоримая встреча с тем, что жило под землёй. И оно знало про моего отца. Оно требовало его могилу.
И я понимала — это только начало. Мы разбудили его. И теперь оно не отпустит.