Родовая нить судьбы. Любовь не спрашивает.

Тому, кто унаследует моё имя или связующая нить второго шанса

«Моим потомкам и тому, кому судьба даст второй шанс…» — тихо процитировала Эвелин.

— «Эта история началась немногим раньше, чем судьба дала мне второй шанс. Если ты читаешь это — значит, нити уже дрогнули. Значит, ты услышал зов крови и времени. Не бойся. Ты не один. Я пришёл сюда до тебя. И я сделал выбор — и он был непрост. Но жизнь, данная дважды, требует смелости прожить её честно…»

Понравилось? Забирайте в библиотеку и посыпайте звёздочками ⭐✨
Это как печеньке добавить шоколадную крошку — сразу вкуснее!

книги про Эвелин и Йенна по ссылочкам:

Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1.

https://litnet.com/shrt/Fncz

Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 2.

https://litnet.com/shrt/ZlyI

Глава 1. День, в который всё началось.

Замок лорда Амлайба мак Гилле-Бригте, повелителя Гэллоуэя.

Начало лета 987 года выдалось необычайно робким, словно само солнце медлило вступать в свои права над суровым Гэллоуэем. В воздухе, еще не успевшем прогреться, настойчиво дрожало дыхание северных морей — солёное, бодрящее, пропитанное запахом талых ледников и далеких фьордов.

Над землями Гэллоуэя властвовал густой молочный туман, чей мягкий саван окутал изумрудные долины и таил в себе очертания вековых холмов. И когда золотой луч, чистый и ещё по-весеннему нежный, пробивался сквозь плотную завесу облаков, он не просто освещал землю — он казался благословением небес, мимолетным обещанием тепла и света перед лицом грядущих бурь, что неизменно приносит с собой море.

В то утро Мойра открыла глаза на самом пороге рассвета — в тот час, когда сердце само пробуждается от невидимого толчка и само подаёт сигнал. Сегодня ей исполнялось шестнадцать лет — возраст, о котором женщины говорят с надеждой, а мужчины с расчётом.

Она лежала неподвижно, боясь спугнуть тишину, и прислушивалась к рокоту далёкого моря. Его неумолимый гул пробивался даже сюда, в самое сердце материка, подобно вечному напоминанию: любая судьба, рождённая на этих камнях, неразрывными нитями связана с солёной бездной, и всё, что вершится на суше, лишь эхо того, что предначертано волнами.

— Как же всё-таки прекрасна жизнь… — прошептала она, улыбнувшись тишине.

Мойра была единственным сокровищем и единственной наследницей Амлайба Мак Гилле-Бригте, властелина Гэллоуэя — края сурового и своевольного, где клятва значила больше печати, а честь нередко ценилась выше самой жизни и за её поругание брали суровую плату без тени сомнения. Амлайб не именовал себя королём, но венценосцы искали его расположения; над его челом не сверкала корона, но в его крепких руках были зажаты ключи от великих морских путей. Он был мастером войны и мира: умел встречать свирепых норвежцев сталью клинка, а с датчанами вёл тонкую, почти шахматную игру, где каждый ход, сделанный на дипломатическом поле, становился залогом тишины или бури на родном побережье.

Владения Гэллоуэя не ограничивались лишь суровыми материковыми холмами и поросшими вереском долинам; его воля простиралась далеко за горизонт, к скалистым островам — и прежде всего к Айлею, что лежал на великом перекрестке между фьордами Норвегии и зелёными берегами Ирландии. Ни один драккар, гордо вскинувший голову резного дракона, не мог миновать эти неспокойные воды, не встретившись с непреклонной волей Амлайба.

Сам властелин никогда не именовал это данью — в его устах это была лишь «плата за гостеприимство». За этой учтивой древней формулой, произносимой с тонкой полуулыбкой, скрывалась железная необходимость и ещё более строгий порядок: море признавало лишь одного господина, и каждый мореход знал, что цена спокойствия в этих проливах оплачивается золотом или кровью.

Мойра с детства усвоила главное: истинная власть её отца ковалась не из слепого страха подданных, а из его редкого, почти пророческого дара предвидения. Об этом, понизив голос, толковали седые воины у ночных костров, об этом же шептались монахи, чей путь пролегал через туманное побережье. И эта истина подтвердилась в декабре девятьсот восемьдесят шестого.

Тогда Амлайб почуял дыхание бури в движении северных парусов. Он не стал дожидаться, пока всполохи пожаров лизнут горизонт; его гонец сорвался к берегам Айоны прежде, чем тяжёлые весла викингов ударили по свинцовой воде. Аббат святого острова получил предупреждение вовремя: бесценные реликвии — расшитые золотом книги, святые кресты и священные сосуды — были тайно переправлены через бушующее море в Ирландию, где их встретили с благоговейным трепетом и затаённой тревогой.

Когда же морские волки — которых летописи позже, не видя разницы в ярости, нарекут датчанами — обрушились на обитель, их встретили лишь холодные камни и безмолвный пепел. Айона пала, израненная и разорённая, но её нетленная душа, её сокровенное сердце уцелело, спасённое мудростью человека, умевшего видеть сквозь туман времени.

Мойра замерла у узкого стрельчатого окна, вглядываясь в туманную даль материковых земель. Там, за зыбкой сталью морского горизонта, таились острова — родовое ожерелье их владений. Она и не помышляла, что славное имя отца и его давние, высеченные в камне решения уже начали сплетаться в тугую нить её собственной доли. Пока лето лишь пробовало на вкус солёный воздух Гэллоуэя, мир казался ей нерушимым и цельным, а будущее — лишь туманным берегом, до которого еще плыть и плыть.

Но, как поётся в старых балладах и записывается в пожелтевших хрониках, именно в такие безмолвные утра, под свинцовым саваном неба и рокот неспокойных вод, судьба делает свой первый, почти неслышный шаг, отмеряя путь, с которого уже не повернуть назад.

Мойра быстро привела себя в порядок, действуя с той решительностью, что была в её крови. Струя ледяной воды из кувшина окончательно смыла последние крохи сна, оставив на щеках яркий румянец. Она наспех переплела волосы, не тратя времени на шёлковые ленты, и, не желая нарушать утреннюю тишину зовом служанки, тенью выскользнула в коридор. Каменные плиты под её ногами еще хранили ночную прохладу — даже в начале лета древний замок неохотно расставался с холодом, накопленным за долгие века. В коридорах застыл неподвижный воздух, пропитанный терпким ароматом догорающих очагов и той неизменной, глубокой сыростью камня, которую не под силу высушить даже самому яркому июньскому солнцу.

Глава 2. Ставка короля — и… ошибка судьбы?

Мойра.

Я ушла в свои покои рано. Так было заведено и так следовало — молодой, незамужней леди не пристало долго задерживаться на пиру, каким бы пышным и радостным он ни был. Слуги зажгли свечи, помогли снять тяжёлое платье и тихо удалились, оставив меня одну среди теней и шорохов ночного замка.

Но сон не шёл.

Я лежала неподвижно, вглядываясь в густую темноту под бархатным балдахином, а мысли мои путались и рвались, словно тонкие нити в неумелых руках пряхи. В ночном безмолвии, ставшем вдруг невыносимо чутким, одно за другим всплывали эхо голосов минувшего дня.

Я слышала голоса послов — холодные, выверенные, точно удары чеканщика по металлу; в их поздравлениях сквозила расчётливая вежливость великих дворов. Сквозь них прорывалась грубоватая, пахнущая элем и сталью искренность отцовских вассалов, чьи клятвы были тяжелы и надежны, как гранит наших гор. Перед глазами мелькал смех подруг — яркий, летящий, но отравленный тонким, едва заметным жалом зависти. И над всем этим, подобно шелесту сухой листвы, вился вкрадчивый шёпот служанок; он казался мягким, как лебяжий пух, но за каждым словом пряталось неуемное, жадное любопытство тех, кто привык подсматривать за чужой судьбой сквозь замочную скважину.

И всё же сильнее всего звучал в голове другой голос. Тот, что я услышала утром, стоя в коридоре под дверью отцовского кабинета.

Так это был король Дании…

Я медленно повернулась на бок, сжав край покрывала. Что я знала о нём? Совсем немного — но и этого было достаточно, чтобы сердце сжималось. Говорили, что он суров, что море и кровь — его привычная стихия, что он взошёл на трон не молитвами, а силой и железом, свергнув родного отца.

А его брат…

Я зажмурилась.

Про брата же шептали иное, и в этих сумерках его имя ложилось на слух ледяным клеймом. Его поминали вполголоса, испуганно озираясь, будто этот человек обладал демоническим слухом и мог различить малейший вздох сквозь мили и крепостные стены.

О нём говорили как о звере в человечьем обличье: жесток без меры, безжалостен без причины. В его мире не существовало щита ни для нежных женщин, ни для невинных детей. Для него не было ни святости клятв, ни веса чести, ни милосердия к молящим — лишь голая, костлявая жажда добычи и бешеная, ничем не обузданная воля, сметающая всё на своем пути.

Особенно зловеще в ночной тишине оживали слухи о тех, кто попадал в его руки прежде. Шепотки служанок становились тонкими и колкими, точно уколы игл: говорили, что для пленниц его чертоги становились не домом, а склепом.

Рассказывали о дочерях знатных ярлов, чьи души выгорали дотла под его ледяным взором раньше, чем увядали их свадебные венки. О тех, кто замолкал навсегда, превращаясь в бесплотные тени, блуждающие по замку без права на стон или жалобу. В его покоях не слышали песен — только сухой шелест платьев и тяжёлые шаги хозяина, для которого женщина была лишь трофеем, вещью, которую ломают просто ради того, чтобы проверить её на прочность. От этих мыслей воздух под балдахином казался невидимой удавкой, и Мойра невольно прижала ладонь к горлу, словно уже чувствовала на нём холод этой железной удавки.

«Это лишь слухи», — сказала я себе.
Но страх не слушал разума.

Я вспомнила взгляд рыжего короля в зале — тяжёлый, оценивающий, словно он видел во мне не девушку, а фигуру на доске, часть игры, правила которой мне неизвестны. И его голос… теперь я знала, где слышала его прежде.

Свеча у изголовья тихо треснула. Тень дрогнула на стене, и мне вдруг показалось, будто кто-то стоит в углу комнаты.

Я затаила дыхание.

— Это всего лишь ночь, — прошептала я себе. — И завтра всё будет по-прежнему.

Но почему-то в глубине души я уже знала: по-прежнему — не будет.

Я, должно быть, задремала — не глубоким сном, а той зыбкой дрёмой, где мысли ещё шевелятся, а тело уже тяжелеет. Потому я и не услышала, как открылась дверь. И не сразу поняла, что в комнате я больше не одна.

Сначала — тень. Затем чужое дыхание, слишком близкое.

Я успела приподняться на локтях, когда на мой рот легла ладонь — жёсткая, пахнущая кожей и железом. Крик умер во мне, не родившись.

— Тише, тише, леди, — прошептал голос над самым ухом. — Мы не причиним вам вреда.

Второй человек был у изножья кровати. Я почувствовала, как он схватил мои запястья и стал стягивать их грубой верёвкой. Сердце колотилось так, что, казалось, его услышит весь замок.

Я забилась. Резко, отчаянно. Ногами — в темноту, в воздух, во всё, до чего могла дотянуться. Что-то с грохотом опрокинулось — стул или скамья, — свеча задрожала, пламя метнулось.

— Проклятье… — процедил кто-то.

— Тише! — снова тот же шёпот, уже злее. — Сказано же — тише.

Я попыталась укусить руку, закрывающую мне рот. Попыталась вырваться, выгнуться, закричать — хоть как-нибудь.

И тогда последовал удар.

Не сильный — но точный. Перед глазами вспыхнул свет, белый и слепящий, словно молния ударила внутри головы. Комната качнулась, тени расплылись, звуки ушли куда-то далеко, будто под воду.

Глава 3. Когда боги отвернулись — судьба берётся за нить.

Свейн Вилобородый.

Берег был уже близко — знакомый, суровый, мой.

Холодный июнь обнимал море серыми, влажными руками, и в каждом порыве ветра бился родной, до боли знакомый запах — терпкий дух солёных водорослей, горький дым очагов и неистребимый аромат родной земли. Это не был берег, сулящий кровавую жатву набега, и не чужая земля, ставшая случайной добычей в пылу сражения. Передо мной лежала Дания. Здесь каждая скала знала моё имя, а каждый фьорд помнил мои корабли.

Я стоял у носа драккара, и тяжесть решения лежала на мне так же привычно, как меч на бедре.

— Драккар с ценным грузом — в малую бухту, — приказал я. — Ту, что закрыта скалами. Без костров. Без рогов.

Кормчий кивнул, изменяя курс.

Токе подошёл ближе.

— Опасаетесь погони, мой конунг?

— Я считаю её неизбежной, — ответил я. — Амлайб не из тех, кто теряет дочь и сидит у очага. Он пойдёт следом.

Я посмотрел на берег.

— Но здесь он будет идти по моей земле. По моим водам. А это — другое дело.

Токе молчал, ожидая продолжения.

— Брата всё ещё нет, — сказал я. — Он вернётся со дня на день, нагруженный добычей и дурной самоуверенностью. Пока его нет — я держу всё в своих руках.

Я дал знак рукой.

— Девушку охранять, но пусть цепи её будут из нежнейшего шёлка, — произнёс он, и голос его смягчился, подобно угасающему закату над фьордом. — Слово моё незыблемо, как гранит этих скал. Помните: ни ледяным страхом, ни слепой грубостью её душу не покорить — такая воля скорее разобьётся, чем согнётся.

Я на мгновение замолчал, глядя на танцующее пламя факела.

— К ней не смеет прикоснуться ни одна тень обиды. Мы не ломаем этот цветок.

— А если она воспротивится обряду? — спросил Токе.

— Свадебный мёд с маком поможет, наши женщины умеют его варить, — ответил я.

— А если он воспротивится обряду? — продолжил свои вопросы Токе.

Я медленно выдохнул.

— Что за вопросы, Токе? Тогда он вспомнит, что он не просто викинг, —зарычал я. — Он сын королевского рода. И служит не своему нраву, а Дании.

Море стало спокойнее, будто и оно знало: путь окончен.

Я смотрел на берег и думал о своей крепости — о каменных стенах, о зале, где решают судьбы браков и войн, о месте, где пленница станет не добычей, а узлом, связывающим земли и моря.

Там будет совершён обряд.
Там вмешается политика.

А дальше — как решат боги и время.

— У молодых стерпится, слюбится, — сказал я тихо, больше себе, чем другим. — Так всегда говорят те, кто строит королевства. И нам, всем нам, очень нужно, чтобы у них родился сын, он и только он наследует весь Гэллоуэй с островами, морскими и торговыми путями и ещё — он будет иметь право и на трон Альбы.

Драккар входил в бухту. Я возвращался домой.

Мойра.

Я не знала, сколько времени мы уже в пути. Три дня… четыре… а может, и все пять. Здесь, в этой тёмной каморке, время потеряло счёт, словно его смыло морской водой, просочившейся между досками.

Сознание возвращалось ко мне не сразу. Голова болела так, будто внутри неё всё ещё перекатывался камень. Когда я провела пальцами по волосам, они спутались и стали жёсткими от засохшей крови. Кожа под ними ныла и тянула; каждое движение отзывалось тупой болью. Я старалась не думать о том, как выгляжу теперь — мысль об этом была почти так же страшна, как сама темнота.

В углу стояло ведро. Оно дурно пахло — так, что поначалу меня мутило, и я отворачивалась, зажимая рот. Но скоро я поняла, для чего оно здесь, и стыд смешался с ужасом, сделав меня ещё слабее. Никто не объяснял. Никто не спрашивал. Просто оставили — как вещь, как узел с грузом.

Еду и воду приносил один и тот же человек. Толстый, неуклюжий, с лицом, будто высеченным из сырого камня. От него всегда пахло потом, рыбой и чем-то кислым. Он молча ставил миску на пол, толкал её ко мне ногой и уходил, не глядя в глаза.

Еда была грубой: холодная каша, солёная рыба, кусок чёрного хлеба. Вода — мутная, с привкусом бочки. Я ела медленно, через силу, потому что знала: если ослабею — станет ещё хуже. Иногда пальцы дрожали так, что я проливала воду, и тогда хотелось плакать, но слёзы не шли. Они будто застыли вместе с кровью в волосах.

Со мной не говорили.
Ни слова.

И это молчание пугало сильнее криков. В нём было равнодушие — самое страшное, что может быть у человека к человеку.

Я лежала, прислушиваясь к кораблю: к скрипу досок, к плеску воды, к шагам наверху. Иногда мне казалось, что я слышу голос отца, будто он зовёт меня через море. Тогда я зажимала рот рукой, чтобы не вскрикнуть.

Мне было страшно. По-настоящему, до дрожи в костях.
Но где-то глубоко внутри жила упрямая мысль:
я ещё жива.
А значит, не всё потеряно.

И вот однажды всё изменилось.

Корабль перестал качаться. Вёсла замолчали. Вода больше не билась о борт с тем же ритмом. Я затаила дыхание, прислушиваясь — и поняла: мы остановились.

Глава 4. Там, где начинается нить.

***

Мойра пришла в себя в вязкой, удушливой темноте. За узким оконцем было уже темно, и лишь редкие искры в остывающем очаге бросали багровые блики на бревенчатые стены. Все её тело отозвалось невыносимой, тягучей болью: каждый вдох давался с трудом, а из ран, оставленных грубыми руками и плетью, всё ещё сочилась кровь, пачкая мех шкур.

Рядом, размеренно и тяжело, храпел Хокон. Содеянное им гнусное дело, казалось, ничуть не тревожило его сон — он спал сытым, хищным сном зверя, насытившегося добычей.

Превозмогая тошноту и слабость, Мойра начала медленно отползать в сторону. От её платья остались лишь жалкие обрывки, не способные прикрыть даже плечи. Дрожащими руками она нащупала у окна массивный сундук. Крышка поддалась с тихим, надрывным скрипом, от которого сердце её едва не выпрыгнуло из груди. Внутри, среди вороха тяжёлых тканей, она наткнулась на старое женское платье — грубое, но целое.

Боль внизу живота стала острой, и Мойра почувствовала, как по ногам, смешиваясь с грязью, стекает тёплая кровь. Стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть, она снова запустила руку в сундук и нащупала мужские штаны из плотной ткани. Она натянула их на себя, не заботясь о том, как это выглядит: сейчас одежда была лишь защитой, бронёй. Следом нашлись сапоги — они были велики, хлябали на ногах, но это было лучше, чем касаться ледяного камня босыми ступнями.

Она сделала шаг к двери, стараясь не шуметь, но в этот миг Хокон заворочался и глухо закряхтел во сне. Мойра замерла, вжавшись в тень, почти не дыша. Её взгляд упал на кинжал, лежащий на столе. На мгновение дикая, ослепляющая жажда мести затопила разум: схватить сталь, вонзить её по самую рукоять в это спящее горло, увидеть, как жизнь вытекает из него…

Но рассудок, закалённый суровыми уроками Гэллоуэя, взял верх. «А потом что? Даны за дверью повсюду ... смерть на месте...» Нет. Отец придёт за ней, он обязательно придёт, но до этого момента она должна выжить. Она взяла кинжал и спрятала его под платьем, больше её никто не принудит.

— Сейчас... только бежать, — прошептала она одними губами.

Она осторожно толкнула дверь, молясь всем старым богам и новым, чтобы петли не выдали её своим стоном. Впереди была неизвестность, холод датской ночи и долгий путь домой, но в сердце её, вопреки боли и унижению, разгорался ледяной огонь решимости, который больше не под силу было потушить ни одному мужчине.

Мойра.

Я вышла из комнаты, стараясь не дышать громко, будто сам воздух мог выдать меня. Узкий коридорчик тянулся вперёд, кривой и тёмный, стены его были сложены из грубых брёвен, пропитанных дымом и временем. В конце — я увидела это сразу — серел выход. Дверь. Низкая, перекошенная, но дверь. Путь наружу. К свободе.

Сердце ударило так сильно, что мне показалось — его стук разносится по всему дому.

Я ступала медленно, почти не отрывая ног от земли, прижимаясь к стене, словно хотела стать её тенью. Доски под ногами скрипнули — едва слышно, но я замерла, затаив дыхание. Тишина. Лишь треск огня где-то в глубине дома.

Проходя мимо входа в большую, главную комнату Хельги, я невольно остановилась. Оттуда лился тусклый свет и доносились голоса.

— …говорю тебе, Хокон не прост, — скрипуче и визгливо говорила Хельга. — Не за всякой девкой он сам на драккар полезет.

— Думаешь, она знатная? — ответил мужской голос, глухой, настороженный.

— Думаю, за ней кровь и серебро, — прошипела старуха. — Такие глаза не у рабыни. И молчит она не как товар.

Наступила пауза. Я вжалась в стену так, что занозы впились в ладони, но я не почувствовала боли.

— А если Свейн?.. — начал кто-то и осёкся.

— Тсс! — резко оборвала Хельга. — Имя королей тут вслух не произносят. Но если это его дело… — она усмехнулась. — Тогда буря ещё только поднимается.

У меня закружилась голова. Значит, они знали. Или догадывались. И свобода, что маячила в конце коридора, вдруг показалась дальше, чем прежде.

Я снова посмотрела на дверь.

Ещё шаг — и меня могут услышать.

Ещё миг — и разговор мог оборваться.

Я собрала воедино все остатки своей воли, всю ту звенящую, ледяную тишину, что ещё теплилась в глубине истерзанной души, и шагнула в неизвестность. Я заставила себя двигаться вперед, не смея оборвать свой побег и ни на миг не оглядываясь назад. Я слишком хорошо поняла: стоит мне хоть раз обернуться на тот кошмар, что остался за спиной, — и липкий, парализующий страх вонзит свои когти мне в горло, остановив моё сердце навсегда.

Мне почти удалось. Холодный ночной воздух уже начал выдувать из лёгких запах дыма и мужского пота, когда спасительная темнота окраины посёлка оказалась на расстоянии вытянутой руки. Но стоило мне сделать последний шаг к лесу, как само пространство за моей спиной ожило.

Грубые, мозолистые ладони с силой захлестнули мой рот и талию, выбивая остатки воздуха. Меня рвануло назад, в густую тень плетёного забора, и прямо над ухом раздался вкрадчивый, маслянистый шёпот, от которого кожу обсыпало ледяной крошкой.

— Тихо, тихо, маленькая куропаточка... — просипел противный голос, сочащийся торжеством. — Куда же ты намылилась в мужских портах? Хокон крепко спит, да только глаза у честных воинов и ночью открыты.