Родовая нить судьбы. Любовь не спрашивает. Часть 2.

Тому, кто унаследует моё имя или связующая нить второго шанса.

Эвелин сделала тихий вдох, пригубила воды из гэллоуэйского бокала и снова склонилась над дневниковыми записями лорда Хокона.

«Говорят, у каждой души есть своя половина.

Могла ли я, живя своей обычной, спокойной жизнью в своём двадцатом веке, хоть на миг представить, что судьба моя ожидает меня в далёком десятом столетии — на другом конце земли, в суровой Альбе, где ветры пахнут морской солью, а древние замки поднимаются над серыми холмами, словно каменные стражи времени?

Я продолжаю свои записи, мой дорогой друг.

Итак, после исчезновения Элли жизнь в замке, казалось бы, вновь вошла в привычное русло, хотя те, кто знал правду, понимали: под спокойной поверхностью по-прежнему тлеют угли недавних событий.»

Нравится наблюдать за судьбой Мойры и Хокона?

Тогда забирайте книгу в библиотеку и посыпайте её звёздочками. ✨

книги про Эвелин и Йенна по ссылочкам:

Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1.

https://litnet.com/shrt/1q2p

Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 2.

https://litnet.com/shrt/8cGr

Глава 1. Ёлка для Мойры и шёпот большой политики.

Замок лорда Эрка, наместника Стратерна.

— Как жива?! — Глас лорда Эрка громом сотряс своды пиршественной залы. — Как это — исчезла?!

Пудовый кулак с размаху обрушился на столешницу. Кубок опрокинулся, и густая, багровая струя вина, похожая на кровь, потекла по гладкому дереву.

— Женщина, которую стерегли в подземельях, как зверя… которую…сковали нерушимой брачной клятвой… просто растворилась в воздухе?!

Лицо лорда налилось тёмной, гневной кровью. Весть о дерзком побеге Элли достигла Стратерна быстрее, чем студёный ветер с северных морей. Для наместника этих земель, человека знатного и привыкшего к безусловному повиновению, это известие стало сокрушительным ударом. Ярость его была столь неистова, что слуги, затаив дыхание, невольно попятились в тени.

А ведь в его голове уже зрел новый, безупречный план спасения рода. Среди его верных вассалов была семья — древняя, уважаемая и, что важнее всего, плодовитая. Там подрастала девица — кровь с молоком, крепкая и здоровая. Её мать прославилась тем, что подарила мужу не только дочерей, но и нескольких сильных сыновей, что являлось истинным благословением небес.

Вот такая невестка была бы достойна дома Стратерна. Чистая страница после позорной главы. Но теперь…

Эрк резко развернулся к окну, вглядываясь в серую хмарь. Его сын всё ещё был женат. По его расчёту, Ангус должен был пробыть законным супругом лишь несколько часов — до того момента, как топор палача сделает его вдовцом. А теперь?

Пока эта девка жива, она — законная жена. Любое дитя, рождённое иной женщиной от Ангуса, отныне и навек будет лишь бастардом, лишённым прав и чести. Эта мысль была для Эрка горше яда и почти невыносима.

— Что это? — процедил он сквозь плотно сжатые зубы, и в его голосе послышался хруст ломающегося льда. — Насмешка дьявола… или кара Божья за мои грехи?

С этими свинцовыми мыслями он направился в северную башню, где под неусыпным надзором стражи томился Ангус.

Башня высилась в стороне от жилых покоев — угрюмая, промёрзшая насквозь. Узкие бойницы нехотя цедили серый свет, а ветер завывал в каменных мешках так надрывно, словно сам воздух оплакивал людские пороки. Тяжёлая дверь отозвалась протяжным стоном, когда стражник распахнул её перед хозяином Стратерна.

В камере царило сиротливое запустение. Ангус сидел на краю узкого ложа, по-бабьи опустив плечи. Его холёное лицо осунулось и побледнело, в глазах погас прежний блеск, а в движениях появилась та жалкая нерешительность, что всегда выдаёт баловней судьбы, впервые столкнувшихся с настоящей бедой.

Лорд Эрк замер посреди комнаты, буравя сына взглядом, полным ледяного презрения.

— Ты, ничтожный выродок… — наконец выцедил он.

Голос его был негромким, но в этой вкрадчивой тишине таилось больше угрозы, чем в самом яростном крике.

— Ты всё ещё женат, — Эрк сделал шаг вперед, нависая над сыном устрашающей тенью. — Твоя потаскуха ускользнула. Ищейки сбились с ног, но след простыл.

Он воздел глаза к почерневшим сводам, точно вопрошая небеса:

— Боже… за что мне такое проклятие?

Затем он резко, точно почуявший добычу хищник, развернулся к Ангусу.

— Это всё твоя мать! Её вина! — Эрк принялся мерить камеру шагами. — Растила тебя, как комнатную собачонку. Меч — рано, конь — опасно… всё кутала тебя в шелка да нянчилась.

Он злобно скривил губы и с ядовитой издёвкой передразнил мягкий голос жены:

— «Красавчик мой… ненаглядный мой…» — лорд даже состроил приторную гримасу, пародируя её ласковую улыбку. — Вот и вырос «красавчик»! На радость отцу и на погибель роду!

Эрк остановился у окна, вглядываясь в серую хмарь, и добавил с пугающим спокойствием:

— Молись, щенок, чтобы её нашли.

Он медленно повернулся к сыну, и его взгляд стал острым и холодным, как лезвие кинжала.

— И лучше бы — со свёрнутой шеей. Чтобы этот позорный узел развязался раз и навсегда.

Ангус не проронил ни слова. Он лишь глубже вжал голову в плечи, не смея поднять глаз на человека, который из отца превратился в его самого сурового судью.

Ангус всё это время хранил мертвенное молчание. Он лишь израдка вздрагивал веками, точно путник, застигнутый в поле свирепой бурей и боящийся лишний раз шелохнуться, дабы не навлечь на себя очередной удар грома.

В его душе, выжженной дотла, воцарился первобытный, липкий страх. Череда крушений в одночасье сломила его и без того зыбкую натуру. Он привык к мягкости дорогих ковров, к шелесту шелков, к подобострастным улыбкам челяди и почёту, который окружал его как наследника древнего и могучего дома. Он искренне верил, что рождён лишь для неги, роскоши и неоспоримой власти.

А теперь... мир его рухнул, едва не погребя под обломками саму жизнь.

В голове набатом стучала единственная спасительная мысль: молчать. Не перечить. Затаиться и переждать яростный шквал отцовского гнева. Так рассуждал Ангус, пока лорд Эрк хлестал его, точно плетью, тяжёлыми, язвительными словами.

Глава 2. Слова, услышанные Мойрой — ведьма в лесу и свет новой веры.

Замок Мак Гилле - Бригте. Кабинет Хокона.

Вечер в замке дышал зябким безмолвием. За узкими бойницами сгущались сизые зимние сумерки, а в камине кабинета лениво, словно нехотя, потрескивали сырые дрова. Хокон склонился над столом, изучая исписанные бумаги, когда дверь без церемоний распахнулась, впуская вместе со сквозняком Бьёрна.

По одному его виду — хмурому и сосредоточенному — стало ясно: новости принесены не из приятных. Хокон отложил перо и поднял голову.

— Бьёрн, — произнёс он с привычным спокойствием. — Что наш Орм? Всё никак не смирится с судьбой?

Бьёрн тяжело, натруженно выдохнул и поскрёб пятерней свою бороду.

— Да какое там… Пьёт, не просыхая. А в море сейчас не выйдешь, шторма заперли нас в этой бухте, как в клетке, — он сокрушённо покачал головой. — Засел в местном бруйене и заглядывает в кубок, точно ищет там покой. На девок орёт так, что, кажется, пузыри на окнах вот-вот лопнут от этого рёва.

Хокон поморщился, точно от зубной боли. Он ценил Орма — воина сурового, прямого как удар меча и надёжного в бою, словно дубовый щит. Видеть, как верный сподвижник топит себя в хмельном угаре, было невыносимо.

— Да… — негромко отозвался ярл, меряя шагами комнату. — Нам нужно что-то предпринять. Пора вытаскивать друга из этой трясины. Недопустимо, чтобы из-за одной коварной мерзавки он так позорно терял человеческий облик.

Бьёрн лишь беспомощно развёл руками, ожидая решения своего господина.

— Я пытался вправить ему мозги, — Бьёрн досадливо крякнул. — Но он и слушать не желает. Заперся под щитом.

В этот момент за спинами воинов раздалось деликатное, почти призрачное покашливание.

— Кхм… позволь, ярл, подать совет.

Оба резко обернулись. У самой стены, словно соткавшись из воздуха, замер Эйрик. Его не зря прозвали Тихим: он перемещался настолько бесшумно, что люди всерьёз сомневались — человек ли это из плоти и крови или какая-то тень, сбежавшая из старых саг.

Хокон невольно усмехнулся, глядя на своего лучшего разведчика.

— О! Мой личный датский ниндзя! — воскликнул он, не скрывая иронии. — Излагай, о мудрейший, мы во внимании.

Эйрик едва заметно скривил губы, пропустив странное слово мимо ушей.

— Зря иронизируешь, ярл. Его нужно перенаправить. Дать ему цель, которая вытеснит эту бабу и всё, что с ней связно из головы.

Бьёрн скептически хмыкнул, потирая затылок:

— И чем ты его займешь? В море сейчас никто не ходок, там сплошной ледяной ад.

— Не морем единым живёт дан, — спокойно парировал Тихий. — Есть ещё лес. — Он чуть подался вперёд, и его голос обрёл заговорщическую глубину. — Охота на зимнего зверя. Охота, где на кону сама жизнь.

Хокон заинтересованно прищурился, в его глазах блеснула искра азарта.

— Продолжай. Это становится любопытным.

— Ходят слухи, — вкрадчиво зашептал Эйрик, — что в лесной чаще объявился особенный волк. Огромный, матёрый зверь. Уже несколько людей сгинуло.

Бьёрн пренебрежительно фыркнул, скрестив руки на груди:

— Ну волки они такие. Надо просто быть осторожнее.

— Может и так, — пожал плечами Тихий. — Но слух уже пошёл. Люди напуганы. Говорят, это не просто зверь, а проклятие.

Эйрик задумчиво постучал пальцем по дубовой столешнице, чеканя ритм своим словам.

— Дадим Орму дело. Объявим во всеуслышание: ярл приказал разобраться с лесным дьяволом.

Хокон медленно кивнул, обдумывая затею.

— А кто пойдёт с ним плечом к плечу? Одному в такой глуши не выстоять.

— Асмунд, — коротко обронил Тихий.

Бьёрн вскинул густые брови, в его взгляде промелькнуло сомнение.

— Тот самый?

— Именно он, — бесстрастно подтвердил Эйрик. — Асмунд молчалив, как надгробный камень. Сейчас Орму нужен не собеседник, а верная тень. Это как раз то, что нужно.

В комнате на мгновение воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая лишь гулом пламени в очаге. Бьёрн сокрушённо вздохнул, потирая переносицу.

— Да как же вы заманите его в чащу? Он сейчас ни приказов не слышит, ни просьб не внемлет. Боюсь, на слово ярла он лишь огрызнётся.

Эйрик чуть наклонил голову, и в глубине его глаз вспыхнула лукавая, почти лисья искра.

— А мы не станем приказывать в лоб. Мы разыграем иное действо…

Он придвинулся ближе, и его голос упал до едва различимого шёпота. Бьёрн слушал, поначалу хмурясь, но постепенно его брови поползли вверх, а на лице отразилось крайнее изумление.

— Ну и хитёр же ты… — проворчал он, качая головой. — Воистину, змеиная натура.

Хокон долго хранил молчание, взвешивая каждое слово в этом коварном плане. Наконец его губы тронула мимолётная усмешка.

— Что ж… в этом есть смысл. Пожалуй, это единственное, что способно пробить его броню из эля и горя.

Он решительно ударил ладонью по столу, ставя точку в споре.

Глава 3. О том, как Орма взяли на слабо — и о золотой рыбке.

Окрестности замка Мак Гилле-Бригте. Местный бруйен.

Бруйен притаился у самой дороги, ведущей к пристани, — приземистое, угрюмое строение, насквозь просолённое ветрами и почерневшее от копоти бесчисленных зим. Его кровля осела под тяжестью дряхлой дранки, а над входом сиротливо поскрипывала вывеска с вырезанным кубком, чья пышная пена давно облупилась и стёрлась временем.

Внутри заведение встречало гостей вязким, жирным полумраком. Огромный очаг у дальней стены то и дело выплескивал клубы сизого дыма, которые лениво ползли к закопчённым потолочным балкам. Воздух был тягучим и спёртым: в нём смешались резкие запахи кислого эля, подгоревшего мяса, промокшей овчины и сопревших человеческих тел. Гул голосов то нарастал яростным прибоем, то затихал, подобно морю в часы усталого отлива.

По длинным столам сидели люди разных судеб: рыбаки, возвращённые бурей с моря; мелкие торговцы; наёмники; крестьяне, спустившиеся с холмов. Кубки стучали о столы, где-то звенели кости, а у самого входа двое захмелевших работяг перешли на такой крик, будто сталь вот-вот должна была выйти из ножен.

Но в самом дальнем углу, притаившись у почерневшей стены, застыл человек, отделённый от этого шумного вертепа невидимой, но непреодолимой чертой.

Это был Орм.

Он давно потерял счёт часам и дням. Время для него превратилось в густую, серую массу, в которой он тонул, не в силах нащупать дно. Перед ним неизменно высился пузатый деревянный кувшин, и Орм подносил кружку к губам снова и снова, тщетно пытаясь утопить в хмельном дурмане не столько мысли, сколько саму память.

Однако хмель, обычно милосердный к несчастным, на сей раз отказал ему в забвении. Он пил, но чувствовал лишь свинцовую тупость в затылке, а не желанную лёгкость. Лишь иногда, дойдя до последней черты одури, он валился на ту же жёсткую лавку и проваливался в липкий, душный сон, похожий на обморок. Чтобы, очнувшись, вновь нащупать пальцами край кружки.

Он поднимался лишь по нужде, тяжело и натужно, точно на его плечах лежала невидимая каменная глыба. Сделав несколько шатких шагов к выходу и обратно, он неизменно возвращался в свой угол, словно раненый зверь, выбравший себе самую тёмную нору, чтобы сдохнуть в одиночестве. Окружающий мир перестал для него существовать — Орм больше не слышал ни смеха, ни угроз, ни звона монет.

Бьёрн наведывался к нему не раз: рокотал что-то подбадривающее, хлопал по могучему плечу, пытался силой вытащить на свежий воздух. Но Орм лишь взирал на побратима мутным, остекленевшим взглядом и вновь безвольно тянулся к кувшину.

Хозяин бруйена тоже подходил, ворча под нос, что лавка занята одним гостем слишком долго, а казне убыток. Но, наткнувшись на тяжёлый, беспросветный взгляд Орма, лишь сплёвывал на грязный пол и поспешно ретировался вглубь заведения.

Порой к нему подплывали местные девицы — те, что шныряли между столами, заходясь фальшивым смехом и задерживая ладони на мужских плечах дольше, чем позволяли приличия. Они разглядывали Орма с хищным интересом: статный, широкоплечий дан с золотистой бородой и глазами, в которых теперь запеклась тёмная, тягучая тень.

— Эй, красавчик… чего горюешь? — мурлыкала одна, склоняясь к самому его лицу и обдавая запахом потного тела и дешёвых притираний.

Но Орм отворачивался с нескрываемой брезгливостью. А одну, самую настырную, оттолкнул так резко и яростно, что та едва удержалась на ногах, испуганно охнув. После этого его оставили в покое, обходя угрюмого воина стороной, словно зачумлённого.

Иногда, когда хмельной туман окончательно застилал взор, из марева питейного чада ткалось видение.

Перед ним являлась она — чистая, кроткая дева с кожей белее свежих сливок и губами, тронутыми цветом спелой малины. Шёлковые волны волос мягко опадали на её хрупкие плечи, а взгляд был полон того безграничного, безмолвного доверия, на которое способны лишь любящие сердца. Она смотрела на него так, словно он был её единственным оплотом в этом суровом мире.

Но в мгновение ока морок преображался.

Лик девы искажался в безобразной гримасе, кротость сменялась диким, хищным блеском глаз. Перед Ормом вновь, с беспощадной чёткостью, вставала та самая картина в лесной избушке. До его слуха доносились омерзительные, чмокающие звуки и липкий шёпот грязных признаний. А следом — холод темницы и лицо, перекошенное злобой и криком, сорвавшим с неё последнюю маску невинности.

В такие минуты Орм судорожно хватал кружку и пил жадно, захлёбываясь, будто надеялся выжечь этой горькой влагой саму способность помнить. Но память была сильнее хмеля — она въелась под кожу, проросла в саму плоть.

И он снова затихал в своём углу — неподвижный, мрачный, подобно человеку, который в одночасье лишился не только веры, но и собственной души. Никто не ведал, сколько ещё продлится это медленное угасание; возможно, и сам Орм уже перестал считать закаты. Дни тянулись для него неразличимой чередой — мутные, беспросветные, пропитанные кислым запахом дешёвого эля и той невыносимой горечью, которую не в силах заглушить ни один напиток в мире.

Но однажды серый зимний полдень был бесцеремонно прерван: тяжёлая дверь бруйена с грохотом распахнулась, впуская в душный зал струю морозного воздуха и троих путников.

По их стати и обветренным лицам сразу узнавались даны. Высокие, широкоплечие, облачённые в тяжёлые плащи из грубой домотканой шерсти, они несли на себе печать людей, привыкших бросать вызов штормам и диким лесам. У их поясов в простых кожаных ножнах висели широкие ножи и короткие топоры — инструменты, одинаково пригодные и для разделки туши, и для защиты жизни в хмельной драке.

Глава 4. Ярость матери и тайна ведьминой хижины, или Как в рождественском соларе смолкли сплетни.

Замок лорда Эрка, наместника Стратерна.

— Пропустите меня! Немедля!

— Не велено, миледи, — в голосе стражей звучала вежливая, но непреклонная сталь.

— С дороги! Я приказываю!

— Не велено, миледи, — ещё более жёстко отчеканили воины, не шелохнувшись.

Леди Брианна резко развернулась и стремительно зашагала прочь, и каждый её шаг гулко отдавался под сводами каменного коридора. Она была вне себя от ярости. Но то не была жаркая вспышка гнева, что быстро сгорает, точно сухая солома. Нет, в её груди клокотала холодная, яростная злоба, копившаяся годами, подобно мёртвой воде в глубоком омуте.

Её мальчика… её единственную кровиночку, ненаглядного Ангуса… заперли в ледяных стенах северной башни, точно последнего разбойника. Её тонкие губы сжались в узкую бледную нить.

— Как преступника… — прошелестела она, меряя шагами пол своих покоев.

Сын знатного дома, наследник великого имени — и томится под стражей. Его кормят похлёбкой для простолюдинов, а ей, его матери, запрещено даже переступить порог его темницы. Брианна резко остановилась у окна и рывком отдёрнула тяжёлую бархатную завесу.

Свинцовое небо давило на зубцы замка, а вдали угрюмым перстом чернела та самая башня.

— Эрк… — выдохнула она.

Имя мужа сорвалось с её губ, точно ядовитое проклятие. Как же он опостылел ей за эти долгие, безрадостные годы.

А ведь когда-то… Когда-то всё было иначе.

Брианна невольно прикрыла веки, и вязкая память мгновенно унесла её в те призрачные, подёрнутые золотистой дымкой дни. Тогда она была лишь тонкой, полупрозрачной девочкой, едва переступившей порог невестиного возраста. Лёгкая, как весенний ветерок, она жила одними лишь хрупкими мечтаниями.

В тот вечер замок гудел от пиршественного шума. Именно тогда она впервые увидела его. Высокий, статный, пугающе красивый — Эрк застыл в кругу воинов бок о бок со своим верным другом Амлайбом. Оба они казались юным девам истинным воплощением северной доблести, сошедшим со страниц старых саг.

Она стояла тогда рядом с Элспет. Они выросли в одной светлице, делили секреты и были неразлучны, словно родные сестры. И в тот роковой вечер оба девичьих сердца затрепетали в едином ритме — юном, пугливом и неодолимом.

Они влюбились. Вдвоём — в двоих неразлучных друзей.

Судьба распорядилась их жизнями стремительно, не дав опомниться. Слишком быстро отзвучали брачные обряды. Элспет стала законной женой Амлайба, а она — верной спутницей Эрка.

Брианна медленно провела ладонью по лицу, словно пытаясь стереть эти видения, как стирают пыль с холодного надгробия.

— Элспет… — сорвалось с её губ едва слышным вздохом.

Амлайб боготворил свою жену. Его любовь была подлинной, глубокой, не подвластной времени. Даже теперь, когда миновало более десяти зим с её ухода, он так и не ввёл в свой дом другую женщину. Конечно, людская молва не обходилась без колких перешёптываний, приписывая мормэру тайные связи, но никто не мог подтвердить этого наверняка. Главное же оставалось неизменным: он свято хранил честь покойной супруги, не позволяя ни тени позора коснуться её памяти.

Брианна горько, надломленно усмехнулась. Её жребий оказался иным. Её Эрк… он оказался обыкновенным, не знающим меры кобелём.

Озарение пришло не сразу. Поначалу она пребывала в том сладостном, розовом дурмане, который окутывает юных невест. Она безраздельно верила, преданно любила и считала мгновения до его прихода. Сперва до её слуха долетали лишь неясные смешки за спиной. Замковые сплетницы переглядывались, многозначительно шушукались и замолкали, стоило ей переступить порог. Брианна стоически куталась в своё достоинство, делая вид, будто не замечает ядовитых взглядов.

Но однажды пелена спала.

Это случилось в пыльном закутке за конюшнями. Брианна замерла, слившись с тенью крепостной стены, и воочию узрела свое крушение. Эрк стоял там с какой-то безродной девкой. Он, смеясь захлёбисто и грубо, прижал её к неотёсанным бревнам, бесцеремонно задрав подол. Он тискал её с такой жадностью и небрежением, будто перед ним была не живая душа, а бессловесная вещь, созданная лишь для его потехи.

Девка визжала и бесстыдно хохотала, а Эрк по-хозяйски хлопал её по заду, упиваясь этой грязной забавой. Брианна тогда ушла тихо, стараясь не выдать своего присутствия, унося в сердце холод, который с годами превратился в лёд. Он не заметил её.

И всё же… даже тогда её любовь не умерла сразу.

Нет.

Не за один день.

Сначала она искала вину в себе.

Смотрела в своё отражение.

Она истязала себя вопросами, раз за разом бросая их в пустоту холодной спальни:

— Неужели я недостаточно хороша собой?

— Быть может, ему не хватает ласки и тепла?

— Или я просто стала дурной женой, не сумевшей сберечь очаг?

Но время — неумолимый лекарь — постепенно смывало розовую пелену с её глаз. Горькая правда проступила отчётливо и грубо, как скала во время отлива. Дело было вовсе не в ней. Нет. В её облике и помыслах не было изъяна.