Родовая нить судьбы. (не)желанная — с тайной и клинком.

Глава 1. Нити, что плетет судьба.

Земляное городище, Старая Ладога. 1002 год.

Июль стоял палящий, грузный, налитый густым цветочным медом. Над озерной гладью Ладоги лениво, по-бычьи, тянулись облака; в застойном воздухе мешались запахи привялого сена, разомлевшей земли и далекой озерной свежести. За дворами неумолчно, в охотку, звенели кузнечики, а издалече доносились глухие людские выклики — деревенская страда не знала роздыха.

Сарай на отшибе двора глядел пустельгой, притаился в тени.

— Иринка! А-у, Иринка! Где ты? Матушка кличет! — раскатился молодой мужской голос, полный силы.

Дверь жалобно взвизгнула, впуская в полумрак лезвие солнечного света. Вошедший парень помедлил, щурясь с присола, обвел взглядом углы.

— И здеся нет…

Постоял еще миг, чутко ловя тишину, крутнулся на каблуках и вышел вон. Не заметил, как в глухом углу, под самым скатом, чуть приметно колыхнулся пышный ворох сушницы.

Тишина обрушилась коротко, звеняще.

— Тише ты, Улька… присохни… — жарким шепотом выдохнула одна из девчат. — Ну, все… ушел Богдаша.

— Ох и бедовая ты, Иринка… — едва слышно отозвалась другая.

Сено взбурлило, зашуршало, и из золотистой груды, давясь смешком, выкатились две девицы. Смех их, чистый и ясный, точно вешние бубенцы, рассыпался по сараю — вольный смех, не знающий ни уз, ни забот.

Иринка, смахнув с лица прилипшую травинку, глянула с лукавинкой, по-лисей:

— Улька, а что это ты зарей занялась, ровно мак в жите? Признайся, люб тебе Богдаша?

Ульянка сперва отвела взор, понурилась, но после вымолвила через силу:

— Люб, Иринка… По сердцу он мне. Да что толку — ведомо ведь, загодя ряжено: по Спасу сговорят его. Княжна младшая ему по душе, в ладу они… — Она вздохнула, ломая в пальцах сухую соломку. — Только ведь сердечко-то ноет, не на месте оно…

Слова пали в теплый воздух и замерли. Смех угас, будто его и не было.

Иринка на миг застыла, поскучнела лицом. Взгляд ее сделался строгим, ушел вглубь, прочь из душного сарая — за Ладогу, за синие леса, в неведомую даль.

— А ведаешь ли ты, Улька, что и я по ряду иду?.. — вымолвила она приглушенно. — Тятя с побратимом слово сложили… В землю англицку спровадят, за тамошнего боярина.

Она криво усмехнулась, и в этой усмешке сквозила не девичья удаль, а горькая, взрослая тревога.

— Айда со мною, подруженька. Как дядька Макар говаривал: с глаз долой — из сердца вон. Глядишь, и переболит.

Ульянка вскинулась, точно почуяла просвет в чащобе, ухватилась за нечаянную надежду:

— Поеду… Ей-богу, поеду!

Оживилась было, задышала часто, но тут же снова поникла, затуманилась:

— А ведь сказывают… дядька-то Макар в дальних землях принцессу ихнюю из беды вызволил. Полюбил крепко, да впусте все. У нее суженый по крови да по роду… Не по ней воля была.

Иринка медленно, веско кивнула:

— Слыхала и я…

Тень легла на ее чело. Мысль о чужбине, о неведомом женихе, о судьбе, что скроили за нее старшие, вдруг придавила грудь каменной плитой. Она повела рукой по сену, зарылась пальцами в сухую траву, будто ища опоры в родной земле, в пахучей озерной сушнице.

— Иринка… — опасливо, вполголоса позвала Ульянка. — А что тебе еще привиделось? Ну, эти… чудеса… твои сны?

Иринка тронула губы улыбкой, хотела было приоткрыть тайное, да не успела.

Дверь грохнула о косяк, распахнулась настежь, впуская зной.

— Ах, егоза! — рявкнул Богдан, заслоняя свет могучими плечами. — Я все пятки отбил, ища тебя, а ты здеся с Улькой лясы точишь, пустодомка!

Девчата вздрогнули, вскочили, оправляя подолы.

— Матушка в голос кричит! Пора за прялку, за рукоделье. По весне сваты на порог, а у тебя короба не полны!

Голос его гремел сурово, по-хозяйски, но за этой грубостью чуялась извечная мужняя забота о доме, о ладе.

Иринка понурилась. Ульянка и вовсе притихла, дышать побоялась.

Они молча вышли из сумерек сарая, отряхивая с сарафанов колкую солому. Солнце ударило в очи ярым блеском, беспощадное и прямое. Издалека доносился мерный плеск Ладоги — жизнь катилась по заведенному кругу, не спрашивая воли, не зная жалости.

Иринка шла, не поднимая взора. В ушах все набатом гудело: «в землю англицку…»

Сердце зашлось в тоске — не от любви, как у подруги, а от ледяной жути неведения.

«С глаз долой — из сердца вон…» — прошептала она одними губами.

Но сама в то не верила. В старых песнях пелось иначе.

Пенрит Бур, Камбрия (в тоже время).

Июль в Камбрии дышал мягким теплом и сочной зеленью. Холмы, точно волны застывшего моря, уходили за горизонт, облаченные в густые травы, чей аромат мешался с запахами солнца и недавнего ливня. Соленый морской бриз, принося прохладу, лениво перебирал листву вековых дубов, что замерли суровыми стражами на опушке леса.