Родя

Родя был громкий. Не по характеру — по факту. Он входил так, будто опаздывал на собственную жизнь и боялся, что без него начнут. Говорил сразу со всеми, даже если в комнате был один человек. Даже если этот человек — он сам.

У Роди всегда что-то происходило. Проекты, идеи, срочные разговоры, великие планы на вечер и катастрофы на утро. Он жил так, словно тишина — это поломка, а пауза требует немедленного ремонта.

— Надо проще! — говорил Родя.

И тут же всё усложнял.

Он смеялся громче шутки, злился ярче повода и обещал больше, чем собирался выполнять. Но обижаться на него было трудно — он не держался за впечатление. Всё было навзрыд, нараспашку, без запаса.

Родя умел зажигать. Людей, разговоры, вечера. После него оставался беспорядок — в комнате и в голове. Зато не оставалось сомнений, что ты живёшь. Пусть недолго. Пусть неаккуратно.

Однажды он вдруг замолчал. Ненадолго, минут на пять. Мы насторожились — как при внезапной тишине в подъезде.

— Слушай, — сказал он тихо, — а ты не чувствуешь иногда, что всё это… чтобы не думать?

Мы не успели ответить. Родя уже снова смеялся, махал рукой, звал куда-то. Вопрос растворился, как дым. Но запах остался.

Родя ушёл шумно. С хлопком, объятиями, обещаниями писать. Он всегда уходил так, будто это финал сезона. Потом возвращался — как спин-офф.

Иногда я думаю: хорошо, что был Родя.

Он не лечил грусть.

Он просто делал её громче жизни.

А иногда и этого достаточно.