Рождение грёзы

Предисловие

Бывает так, что ты никому не нужен.

Что вся твоя жизнь — лишь попытка обрести почву под ногами, стать частью чего-то бо́льшего, найти своё место в этом мире. Просто быть кому-то нужной. Любить и быть любимой. Отдавать себя — и получать взамен.

Но это отчаянное желание рождается из одиночества. Из тоски, из дикого воя, что рвётся из груди в абсолютную тишину. Никто не слышит этот крик. Никто не замечает усилий. Обжигаешься — и снова пробуешь, пока сердце не окаменеет, пока в нём не останется ни капли тепла.

Только камень.

Только мёртвая безжизненная пустыня сожалений.

И тогда плывёшь по течению, уже не пытаясь никого найти. Ждёшь конца, надеясь, что там, за гранью, наконец обретёшь покой.

Мне было двадцать четыре, и я висела в пустоте, скованная и сломленная. Серая, как выцветшая фотография. Мне было комфортно в этой тишине. В незаметности.

Я была девчонкой, которая больше ничего не ждала от жизни. Я была никем. И именно такой он меня и искал.

Идеальный пустой сосуд, который можно превратить в оружие богини Аравейи — и выпустить на Арену Грёз, где сбываются чужие мечты.

Глава 1. Пустота

Глядя на людей, окружавших меня, я никак не могла понять, кто они такие и что им от меня нужно. Моей бабушки не стало всего несколько дней назад. Похороны были скромными, хотя служители церкви позаботились о том, чтобы провести отпевание, и устроили небольшие поминки в обеденном зале. Ко мне подходили с сочувствующими лицами, выражали соболезнования, спрашивали, как я теперь буду совсем одна. А я смотрела на кутью в своей тарелке и не могла к ней притронуться, не зная, что делать дальше.

Последний год выдался трудным. Моя бабушка, никогда не отличавшаяся добрым нравом, из-за болезни совсем сдала, и мне приходилось непросто — совладать нужно было не только с её болезнью, но и с ней самой. Дедушка давно умер, матери я не знала: та подбросила меня новорождённой под дверь дома своих родителей и исчезла, как дым, не оставив даже записки.

Меня назвали Катериной, растили в строгости и без любви, но я не могла не быть благодарной родным за то, что они не отдали меня в детский дом, а вырастили и даже по-своему заботились. И когда бабушка с дедушкой уже не могли позаботиться о себе, я пошла работать, чтобы отплатить им за доброту. Пускай сквернословящую и с тяжёлыми руками, но всё-таки доброту. У меня был дом.

А сегодня эти замечательные люди из церкви говорят, что моя бабушка оставила завещание, по которому дом, в котором я выросла, отходит им. Что через полгода я должна буду его покинуть. Или же мне придётся жить с теми обездоленными, кого они в него поселят. Я не могу пойти в суд — моя деревня небольшая, здесь все друг друга знают, а значит, житья мне не дадут. Мне придётся либо жить с чужими людьми, либо пытаться выбраться отсюда, не имея ни нормального образования, ни навыков.

Мне всего двадцать четыре, и последние годы я потратила на заботу о своих родных. Я меняла пелёнки, мыла и ухаживала за бабушкой. Много работала на местной скотоводческой базе, чтобы заработать на лекарства и оплачивать счета. Я никогда не была на свидании. У меня нет друзей. Школу я бросила после девятого класса. Я ничего не знаю о мире за пределами деревни, кроме того, что ухватила из книг в обширной дедушкиной библиотеке да из тех жалких часов, проведённых за единственным компьютером с интернетом в школе, где подрабатывала уборщицей.

И теперь я понятия не имею, что делать дальше. Как жить, когда нет смысла? Ради чего стараться?..

— Кушай, деточка, помяни бабушку Игнатьеву, — заботливо сказала какая-то сморщенная старушка.

Я автоматически отправила рис в рот — и меня чуть не вырвало от склизкой массы. Вскочила с места и выбежала на улицу. Майская погода не радовала теплом. Того и гляди — выпадет снег. От холода полегчало, но желудок взбунтовался, и я, спрятавшись в тени, простилась с поминальной едой. Бросило в жар, на глаза навернулись слёзы. Вдруг я услышала разговор молодой пары, стоявшей неподалёку. Похоже, они планировали устроить здесь свадьбу.

Как же я им завидовала! У них есть будущее. Они есть друг у друга. А у меня никого нет. И не было никогда — ведь бабушка не могла бы так поступить со мной, если бы любила. Где были все эти божьи люди, когда в забытьи она металась по кровати, ругалась как сапожник и вырывала катетер? Где они были, когда я надрывала спину, чтобы дотащить её до ванны, а потом, когда это стало не под силу, мыла прямо в комнате?

Я просила о помощи — никто не откликнулся. И после всего, через что я прошла, вот так мне отплатила бабушка? Оставила без крыши над головой, вынуждая прогнуться перед церковниками?

В один миг мне захотелось возненавидеть их всех. Гнев сдавил горло, и я будто онемела, когда вернулась в зал. Уже никто не обращал на меня внимания. Люди пили водку, обсуждали свои дела. Будто все забыли о той, чей портрет с чёрной ленточкой стоял в центре стола. Будто им всё равно.

Я схватила со стола первую попавшуюся бутылку с чем-то крепким и вышла в сгущающиеся сумерки. Невыносимо пахло черёмухой. Надрывались скрипучие дрозды. Вглядываясь в проступающие на небе звёзды, я заметила метеор — и по детской привычке загадала желание: «Хочу любить и быть любимой».

Горько усмехнувшись, я побрела вдоль дороги, время от времени прикладываясь к бутылке, надеясь, что хмель заглушит боль. Все мои последние деньги ушли на похороны. Судя по завещанию, бабушка и свои сбережения оставила церкви. Даже словечка мне не сказала — устроила ошеломительный сюрприз.

К чёрту всё. Я выдержу. Справлюсь. Если жизнь бьёт по голове, нужно уметь давать сдачи. У меня есть полгода до того момента, когда церковники придут за своим. За это время я должна придумать, что делать дальше. И я обязательно придумаю!

Цепь моих мыслей затейливо скользила по кругу, выхватывая из подсознания обрывки идей. Я не знала, куда шла, мне было всё равно, да и холод уже почти не чувствовался. Выпивка согревала и придавала сил. Хотя я не предполагала, что идти в темноте вдоль дороги в таком состоянии окажется настолько глупой затеей.

Сосны, вздымавшиеся вдоль обочины, чёрные на фоне сиреневых сумерек, поглощали последние лучи света, превращая дорогу в бледное серое полотно. Я шагала по его краю, отсчитывая шаги в неизвестность. От алкоголя раскалывалась голова, пить уже не хотелось, но я упрямо делала глоток за глотком, надеясь утопить в этой гремучей жидкости все свои печали. И, кажется, мне даже удалось это — когда вдруг раздался звериный рык, а затем то ли птица, то ли ночной кошмар взметнулся прямо перед лицом. Я пошатнулась, сделала два шага назад и увидела вынырнувший из-за поворота грузовик. Я падала прямо под его колёса. Маленькая чёрная тень в ослепительном свете фар.

Глава 2. Аверсин

Оказавшись в обеденной, я мгновенно забыла о грустных размышлениях, поражённая открывающейся панорамой. Сквозь арочные балконные двери, обрамлённые струящимися шёлковыми занавесями, передо мной разворачивался каменный город, похожий на драгоценную мозаику.

Крыши домов, покрытые глазурованной черепицей всех оттенков — от терракотового до лазурного, образовывали замысловатый узор. Многие из них венчали загадочные конструкции: бронзовые спирали, кристаллические навершия и статуи крылатых существ. Над этим великолепием висело ослепительно белое солнце, окружённое чёрными лучами-спиралями, которые создавали вокруг светила зловещий ореол.

Этот необычный свет — одновременно яркий и приглушённый — заливал городские улицы, придавая им сюрреалистичный вид. Тени лежали слишком чётко, словно нарисованные тушью, а освещённые участки сияли неестественной белизной. Именно такая игра света и тьмы создавала то самое ощущение чуждости, которое я почувствовала, когда я проснулась.

— Гория, вы голодны? — спросил гостеприимный хозяин, сидевший за столом, заставленным десятками разных вазочек с самыми загадочными и диковинными образцами местной кухни. Проследив за моим удивлённым взглядом, мужчина пояснил: — Не зная, что может вам понравиться, предпочёл предоставить вам право выбора. Об одном прошу — не отказывайтесь от еды. Особенно от солнечного напитка велион. Он крайне полезен в вашем положении.

Мужчина указал на розовый напиток, стоявший рядом с моей тарелкой.

Молча оглядываясь по сторонам, я медленно заняла своё место, нервно потирая руки. Мозгов хватало, чтобы понять: я в его власти. Дармин может сделать со мной всё, что захочет.

Это другой мир, другие правила и обычаи. Я здесь — никто. И я понятия не имею, зачем меня сюда доставили и как это произошло. Дальнейшее определится степенью моего доверия к этому человеку. У меня нет возможности проверить его слова — только положиться на собственную интуицию и продолжить наблюдение. Моё поведение должно стать отражением показной доверчивости — чтобы ослабить его бдительность и получить хоть какой-то шанс выбраться отсюда, если всё окажется не тем, чем кажется.

Поэтому я мягко улыбнулась и залпом выпила этот приятный, слегка шипучий напиток, от которого внутри всё запело от наслаждения. Я осторожно приступила к дегустации, и сразу же меня поразил гастрономический парадокс: внешне блюда лишь отдалённо напоминали земные аналоги, но их вкус... Он будто балансировал на грани между абсолютной чуждостью и смутно знакомыми нотами. Каждый кусочек вызывал странное ощущение — словно я одновременно узнаю и не узнаю эти вкусы, как будто пробую что-то принципиально новое, но подсознательно сравниваю с чем-то когда-то испробованным.

Это была настоящая феерия вкусов. Особенно я отметила, с каким почти религиозным пиететом Дармин предложил мне местный хлеб — чёрный снаружи и со светлым мякишем. На вкус он показался немного пресным, но невероятная мягкость искупала простоту.

— Это основа нашей кухни, — пояснил он. — Мы почитаем ройдо, хлебную зерновую культуру, как единственное, что способно расти в песках за пределами спасительных дольменов. Хлеб священен для нас. Ни одна трапеза не обходится без него.

Мне, разумеется, хотелось углубиться в тему, но Дармин покачал головой и, хлопнув в ладоши, призвал слуг прибраться и подать десерт с напитками.

— Не всё сразу, драгоценная гория, — мягко произнёс он, вытирая испачканные соусом руки в воде из специально поданной пиалы, от которой исходил мятный аромат. — Вы обязательно узнаете всё об этом месте. Но позже. Проявите терпение. Сейчас же я расскажу вам вашу историю. Заранее прошу прощения — она может вас расстроить.

Его несколько витиеватая речь действовала на меня успокаивающе. Однако я чувствовала, что он вдумчиво подбирает слова, опасаясь моей бурной реакции.

— Расскажите же, что со мной произошло и как я здесь оказалась, — попросила я, пробуя горячий напиток с плавающими розовыми лепестками.

Развалившись на мягких подушках, расставленных вокруг низкого столика, я откинулась на спинку дивана, стоявшего почти вровень с полом. Дармин, заметив моё состояние, довольно усмехнулся. Он щёлкнул пальцами особым образом, и слуги принесли ему странный инструмент с длинной трубкой, напоминавший кальян. Когда он закурил, по комнате распространился сладковатый аромат. Он предложил и мне, но от первой же затяжки я закашлялась — настолько крепким оказался дым.

— Моя семья испокон веков служит Аравейе, — начал он, — сумеречной представительнице божественного пантеона моего мира, Аверсина. Богиня суровая, жестокая, но справедливая. Порой она доверяет свои желания верным последователям, наделяя их необходимой силой для исполнения. Прошлой ночью она призвала меня в алтарную комнату, даровала способность пересекать миры и велела отправиться на Землю, чтобы забрать несчастного изгоя, предотвратив его скорую кончину.

— Изгоя? — нахмурилась я, с трудом осмысливая его слова.

Мне требовалась вся ясность незамутнённого сомнениями разума, чтобы принять эту информацию и затем тщательно её обдумать.

— Так называют тех, кто с рождения был лишён связи с миром, в котором родился. Чаще всего так происходит, если местная женщина беременеет от странника, но не связывает себя с ним узами брака, которые позволили бы ему закрепиться в этом мире. И если рождённое дитя ей не нужно… Отказываясь от него, она лишает его права на жизнь. Впоследствии ребёнок растёт, окружённый неудачами и лишениями, пока однажды миру не надоест терпеть чужеродный элемент — и он не избавится от него. Я видел, как Земля давит на тебя. Видел, что ты вот-вот умрёшь, раздавленная странным зверем. И я взял тебя, перенёс сюда, исполняя волю своей богини.

Глава 3. Свадьба

Первые дни в Аверсине напоминали отпуск моей мечты — тот, о котором я даже не смела грезить. Я нежилась в постели до полудня, наслаждалась изысканными яствами и часами плавала в огромном подземном бассейне, где вода благоухала лепестками и целебными травами. Приставленные ко мне служанки ежедневно устраивали настоящие спа-ритуалы: делали ароматные обёртывания, нежные пилинги, наносили чудодейственные маски и доводили меня до блаженства искусными массажами.

После обеда я обычно бродила по закрытому саду, где меня окружали диковинные птицы с сине-жёлтым оперением и роскошными хвостами. Они забавно курлыкали, выпрашивая кусочки местного хлеба, который я всегда приносила с собой.

Но главным моментом дня становился вечер, когда появлялся Дармин. Мы растягивались на низких диванах, утопающих в подушках, и проводили часы за неторопливыми беседами. Под мерцающий свет настенных ламп мы пробовали разнообразные деликатесы, пускали кольца ароматного дыма из изящной трубки и говорили обо всём — от философии до смешных житейских мелочей.

Постепенно я начала понимать, куда попала. Аверсин оказался совсем не похож на Землю — здесь жило куда меньше людей. Почти всё население сосредоточено в шести городах, расположенных в форме звезды. В её центре сиял золотой город Ровейн — сердце этой странной цивилизации. Между городами ютились деревни старателей, фермеров и шахтёров, добывающих руду, редкие минералы и прочие дары Аверсина.

А за пределами Сантуара (так местные называли свои обжитые земли) простирались бескрайние пески — одновременно опасные и полные чудес. Ходили легенды, что где-то там, за горизонтом, бушует необъятный океан, приносящий живительные дожди. Но ни одна экспедиция так и не смогла преодолеть песчаные пустоши, оставив тайны далёких земель неразгаданными.

— Все богатства и технологии, что нас окружают, мы получаем через врата — торговые порталы в соседние миры, — пояснял Дармин во время нашей вечерней прогулки по парку. Его рука бережно поддерживала мою, и я чувствовала себя такой хрупкой рядом с ним. — Наш главный товар – песок с магическими и целебными свойствами. К примеру, в окрестностях Сэйма в основном добывают фиолетово-чёрный песок, дарующий видения и способность предвидеть будущее. Есть ещё голубой песок, с чьей помощью возможно вылечить практически любую болезнь. А серебристый песок насыщен энергетической магией, благодаря которой мы освещаем города и используем разные технологии.

Я кивала, стараясь вникать в его слова, но мысли неумолимо ускользали в другое русло — туда, где просыпалось что-то сладкое и пугающее одновременно. Дармин притягивал меня, как магнит. Его присутствие заставляло забыть о страхах, наполняя душу предвкушением чего-то прекрасного.

Каждый его взгляд, каждое случайное прикосновение говорили больше слов. Он одаривал меня не только комплиментами, но и прекрасными цветами, чей аромат кружил голову. Мои комнаты постепенно наполнялись изящными безделушками — статуэтками, шкатулками, фигурками, которые он подбирал с удивительной чуткостью, словно читая мои желания. Он запоминал каждую мою реакцию, каждое случайное замечание. Его забота была ненавязчивой, но не оставляла сомнений — я стала для него кем-то особенным.

И это пугало. Я, никогда не знавшая такой нежности, терялась в догадках — как ответить на его чувства? Страх зависимости сковывал меня, шепча о возможной опасности. Но разве мне есть что терять? В этом мире я была пустым листом, и только он наполнял мои дни смыслом и теплом.

Внезапно Дармин остановился, повернувшись ко мне. Свет бирюзового а-морвинга, местного аналога Луны, играл в его глазах, превращая янтарные искры в золотые реки. Его пальцы нежно коснулись моей щеки, смахнув непослушную прядь.

— Ты дрожишь, — прошептал он. — Или это я заставляю твоё сердце биться чаще?

Моё дыхание перехватило, когда его ладонь скользнула по моей шее, ощущая пульс. В этом прикосновении была вся вселенная — и обещание, и вопрос, и бесконечная нежность, от которой кружилась голова.

— Это так сложно — быть одной, — проговорила я, и в голосе задрожали давно копившиеся тревоги.

— У меня никогда не было никого, с кем можно было бы разделить и радости, и горести. Бабушка и дедушка... Они были строгими, даже жестокими. Хотя... — я задумалась, — я должна быть благодарна им за кров, за то, что у меня была своя комната, я всегда была накормлена и одета. Дед помогал с уроками, когда я чего-то не понимала. Бабушка следила, чтобы я выглядела опрятно, объясняла основы жизни. Не могу сказать, что они были плохими... Просто... — голос дрогнул, — они словно сами не понимали, почему не могут проявить ко мне тепла. Ни одного объятия, ни ласки, ничего...

Слова лились нескладно, но остановиться уже не получалось. Тёплая ладонь Дармина сжала мою руку, давая силы продолжать.

— Эта холодная изоляция сопровождала меня с рождения. Я будто оледенела внутри, заковала сердце в броню, чтобы никто не мог причинить боль. — Я горько вздохнула, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы. — Но я никогда не была слабой. Мы живём с тем, что нам дано. И я боролась. Каждый день. Встречала новые испытания стиснув зубы, веря, что когда-нибудь всё изменится. Но в ту ночь... после похорон... — голос сорвался, — это был тот редкий момент, когда я готова была сдаться.

— Твоя воля к жизни — единственное, что удерживало твой мир от того, чтобы уничтожить тебя, — ответил Дармин. Его глаза, тёмные, как ночное небо Аверсина, светились тихой грустью. — Твои бабушка и дедушка… они и правда хорошие люди. Они попали в ловушку. Тяжело любить изгоя, но они пытались, как могли. Если бы твоя мама была рядом… вся твоя жизнь сложилась бы иначе.

Глава 4. Болезненная страсть

Необъяснимое чувство охватывало меня каждый раз, когда я задумывалась о том, как стремительно перевернулась моя жизнь. Ещё вчера я была никем — маленькой невидимой букашкой на задворках вселенной, мышью, бегущей в колесе без цели и смысла. Я так отчаянно мечтала найти себя, стать кем-то значимым... И вот теперь я в другом мире. На моей коже ниже пупка появилась странная, состоящая из множества кругов и точек, татуировка, похожая на причудливое родимое пятно, доходящее прямо до моих интимных мест. Она сладко пульсировала, когда я её касалась и была очень чувствительной, постоянно напоминая о том, что я теперь замужем за Дармином.

Признаться, я до сих пор не понимаю, кто я теперь и чего действительно хочу. Никогда не предполагала, что моё замужество будет таким... неожиданным. Но страх постепенно уходит — я научилась судить Дармина не по словам, а по делам. А он ведёт себя с удивительной чуткостью, будто боится раздавить меня неосторожным движением.

Свободного времени у меня много, поэтому я стала записывать свои наблюдения. Первое, что поразило меня — отношение Дармина ко мне разительно отличается от того, как обращались с женщинами в моём мире. Он никогда не переступает мои границы, говорит со мной как с равной, считается с моим мнением и проявляет трогательную заботу. Это заставляет задуматься: а как вообще здесь относятся к женщинам? Неужели в Аверсине существует настоящее равноправие?

— Мне трудно проследить ход твоих мыслей, гория, — как-то ответила Дармин, когда я задала ему этот вопрос. — В Аверсине женщин почитают. Но наше уважение... оно подчинено особым правилам, которые тебе ещё предстоит узнать.

Так я познакомилась с аверсинской кастовой системой, в которой самыми свободными были гории — люди из знатных родов, потомки первых поселенцев. Женщины гории имеют равные права с мужчинами: могут возглавлять семьи, занимать высокие посты, участвовать в управлении.

Есть ещё низиры — простолюдины. Среди них положение женщин сложнее — многие зависят от мужчин. Хотя есть исключения: воительницы, жрицы, стражи порядка, а также особая каста — пурии, то есть куртизанки.

Полноценное обучение пока откладывалось — мне было необходимо восстановиться, я потеряла слишком много крови и поэтому много спала, ела и отдыхала. Занималась с одной из служанок гимнастикой в специальном зале, а также плавала в бассейне. Меня бесконечно поражала местная культура. Аверсинцы, при всей их любви к пирам и развлечениям, трепетно относились к своему телу. Как объяснил Дармин, эта «мода на здоровье» появилась с приходом нового импеара.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Дармин, когда я лежала на мягкой кушетке на открытой веранде своих покоев, наслаждаясь закатом и записывая свои размышления, удивляя служанок теми каракулями, что выводила на тонкой бумаге острой ручкой с местными чернилами.

— Намного лучше, — улыбнулась я, подставляя лицо под поцелуй.

Некоторые мелочи прочно вошли в нашу жизнь. Я привыкла целовать его, касаться его тела, чувствовать на себе его взгляд, слушать, какими возвышенными словами он превозносит меня, каждый раз восхваляя мою внешность, проницательный ум и стойкость. К такой нежности сложно не привыкнуть. Перед ней сложно устоять.

— Ты прожила в Аверсине целый кориан, можешь себе это представить? — расслабленно сказал Дармин, протягивая мне красный цветок с золотистой пыльцой. — Тебе здесь нравится?

Вдыхая пряный аромат, я приподняла уголки губ. Кориан — это название летнего месяца, состоящего из двадцати четырёх дней. Месяц не делится на недели, а их самих пятнадцать, разделённых на три сезона. Жаркий, следом дождливый, потом холодный. Удивительно было то, что в сумме выходило примерно столько же дней, что и на Земле. А день состоял из двадцати трёх часов, разделённых на шестьдесят минут, что ставило меня в тупик всё той же схожестью с земным течением времени.

— Если бы не та беда, нравилось бы больше, — ответила я с лукавой улыбкой. — Хотя не могу не признать силу чар Аверсина. Здесь даже воздух сладкий.

Дармин присел рядом со мной, его пальцы нежно обвили мою руку, поднеся её к губам. Губы его коснулись моей кожи тёплым, едва ощутимым прикосновением, от которого по спине пробежали мурашки. Я видела, как в наслаждении он прикрыл глаза, его длинные ресницы отбрасывали тени на смуглые щёки, а в уголках губ затаилась усталая улыбка. Он наклонил голову, и в этом жесте читалась утомлённость — день выдался тяжёлым.

С недавних пор он стал делиться со мной тяготами своей высокой должности, рассказывая, как непросто управлять делами великого рода Дэ’Аллерия. Я слушала, затаив дыхание, мысленно восхищаясь его мудростью и силой. Каждое его слово заставляло сердце биться чаще — не только из-за важности сказанного, но и потому, что он доверял мне.

— Хотел бы я, чтобы ты поскорее ощутила наш язык в своих мыслях, — прошептал он, открывая глаза. В их глубине плескалась лёгкая грусть. — Мне хочется, чтобы твои дни наполнились смыслом. Чтобы ты освоилась здесь… — Его пальцы медленно скользнули по моей ладони, вызывая дрожь. — Тогда я смогу выводить тебя в свет. Знакомить с друзьями, показывать тебе город, свозить на рудники, где мы добываем чудеса из-под земли… — Голос его звучал низко и тепло, как шёлк по обнажённой коже. — Я хочу, чтобы ты нашла здесь своё место. Хочу прогнать скуку из твоих глаз и зажечь в них огонь…

Он умолк, но его пальцы продолжали своё тайное путешествие — поглаживали ложбинку между моими пальцами, рисуя невидимые узоры. Каждое прикосновение будто прожигало кожу, пробуждая внутри странное, сладкое томление.

Глава 5. Тёмная ночь

Чувство беспомощности было мне слишком хорошо знакомо. А вот притворство оказалось куда более хлёстким и гадким. Я вновь оказалась в свободном падении. Под ногами не было почвы. Не было надежды. Не было любви. Каждый новый день я встречала со страхом. Тёмная Ночь — сегодня? Сегодня меня принесут в жертву Аравейе? Дармин утаивал от меня, когда наступит тот час. Он сбросил маску нежности, становясь всё более жестоким. Но я знала: он поступал так, чтобы не привязываться. Я видела это в его глазах. Он не хотел причинять мне боль — но причинял.

А я безропотно сносила всё, что он со мной делал. Я была податливой, мягкой и беззащитной. Молчаливой, тихой и запуганной. Изо всех сил я взращивала в себе этот страх, пытаясь за его мощью скрыть другие чувства. Ненависть зрела, как кроваво-красные гранаты. В них таилось столько пороха, что я удивлялась, как ещё не взорвалась и не спалила этот проклятый дворец дотла.

За мной следили так тщательно, что о побеге не могло быть и речи. Дармин верил в мою покорность, но бдительности не терял. Он поставил на кон всё и не собирался отступать. А мне бежать было некуда. Так я и горела изнутри, не зная, как вырваться из клетки.

Моим единственным утешением стала та самая молельная комната, где мы обвенчались. Каждый день я приходила туда, зажигала благовония и наполняла чаши водой перед изваяниями богов, мысленно взывая к ним за помощью и надеждой. Только там мне становилось легче. И только там я по-настоящему узнавала божеств этого мира.

Аравейя — жестокая богиня ночи, покровительница всего подлого, коварного и тех, кто отвергал нормы и правила. Она была ослепительной и дьявольски притягательной. Жестокой, жаждущей крови и ужаса в глазах своих жертв. Настоящая хищница, благоволящая таким же, как она сама.

Её противовесом была Лиллиар — мудрая богиня-мать, заботливая и всепрощающая. К ней шли беременные женщины и юноши, ищущие утешения. Она укрывала всех материнским крылом, и если не могла даровать реальную помощь, то хотя бы дарила покой и забвение.

Других великих богинь в этом мире не существовало. Зато были боги.

Самый яркий из них — Атрейс. Единственный, кто свободно ходил среди людей, сияя своим золотым, солнечным ликом. Он обожал женщин Аверсина, и те рожали от него полубогов. Он мечтал о новой расе, которая возвысится и изменит эту пустынную землю.

Ему противостоял Буар — бог света и полудня, воплощение закона и справедливости. Он отнимал у «детей солнца» их силу или не давал женщинам зачать от Атрейса. Он вершил правосудие на улицах, иногда лично карая мошенников и негодяев.

А ещё был Асартор — старейший из богов, уже почти чуждый этому миру. К нему обращались лишь старики, чувствующие близость конца. Он правил подземным царством, решая, достойны ли умершие покоя или обречены мучиться до нового перерождения.

Мне было странно осознавать, что в этом мире загробная жизнь — не просто часть веры, а неизбежная реальность. Здесь смерть знакома и предопределена. Здесь даже можно поговорить с умершими, если найти достаточно смелого — или безрассудного — чтеца, способного не только предвидеть будущее, но и заглядывать по ту сторону.

Лишь об одном боге я так и не смогла ничего узнать — о Нокторне, боге-изгнаннике, том, кто спас первых аверсинцев. Он был двуликим божеством: одной рукой творил ужас, другой — неземную красоту. О нём никто не говорил. Люди будто вырвали его из своих сердец — и лишь недавно я поняла причину.

В этом мире существует Арена Грёз — игры, которые боги устраивают раз в несколько лет. В прошлый раз они пришлись на эпидемию стальной лихорадки. Победитель, единственный выживший, пожелал избавить Аверсин от болезни. Но Нокторн не исполнил его просьбу. Вместо этого он попросту исчез — больше не являясь ни в молитвах, ни на улицах городов.

Тогда бога предали забвению. Но его изображения всё ещё стоят во всех храмах, алтарях и соборах. Его святилища осквернили, а жрецов, отказавшихся отречься от него, казнили. И всё же он здесь. Сейчас он смотрит на меня из тени — серая статуя сурового мужчины, когда-то самого почитаемого бога. Почему он отверг своих верных? Зачем позволил им страдать?

Я не знала ответа, но продолжала лить воду в его высохшую, потрескавшуюся чашу. Вода в мире песков — драгоценнее жизни. Её добывают из подземных источников, и лишь недавно появились технологии, способные напоить целые города, а не только власть имущих. Раньше капля воды стоила как самоцвет, как слиток руды или горсть иссиня-чёрного песка.

— Забавно, — голос за спиной заставил меня вздрогнуть, — ты воздаёшь почести предателю, зная, что он натворил.

От этого бархатного тембра в животе пробежали мурашки, а между ног предательски заныло. Проклятое влечение, которое я сама же и разожгла, позволив себе влюбиться в собственного палача.

Я медленно обернулась. Дармин стоял в дверном проёме, скрестив мускулистые руки. Его взгляд скользнул по мне с преувеличенной скукой — будто я уже стала для него пустым местом. Скоро он получит всё, чего хочет.

— Когда боги ходят среди смертных, — он сделал шаг вперёд, и тень скользнула по его резким чертам, — их молчание становится соучастием. Они слышали, как во время лихорадки матери рыдали над детскими трупами. Слышали, как молились умирающие. И ничего. Ни один не протянул руку.

Его губы искривились в гримасе отвращения, когда он бросил взгляд на каменные лики богов.